Текст книги "Мозаика любви"
Автор книги: Наталья Сафронова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
При этих словах адвокат засмеялся:
– Вы правы, мимо «Террасы» не пройдет никто.
– Как вы можете догадаться, мэтр, мне было бы лучше пройти мимо этого заведения, тогда мой путь домой был бы короче, – иронично заметил клиент.
– Неужели, выйдя из ресторана, вы попали в аварию? – предположил адвокат с ответной иронией.
Оценив юмор, Лобанов улыбнулся и продолжил в шутливом тоне:
– Нет, но в ресторане я попал в переделку. Дело в том, что на обеде мой новый друг познакомил меня со своей молодой супругой – той дамой, которая так неестественно выглядела, но так естественно спала на склоне. Весь вечер я старался за маской дежурной галантности скрывать живой интерес, который вызвала во мне Лючия. Она вяло реагировала на мои шутки и комплименты, но я отнес это на счет языкового барьера, отделяющего мой французский от ее итальянского. Мы ели фондю, которое, как никакое другое блюдо, создает за столом атмосферу близости и доверия. После обеда я расстался с новыми знакомыми, однако каникулы стали налаживаться: появился азарт, приятное предвкушение завтрашнего дня, то есть все, что превращает отпускное безделье в отпускное приключение.
Лючия с каждым днем все больше занимала мое воображение. В отличие от дамы, оставленной мною в Москве, она совершенно не интересовалась моей персоной и была неприступна, как снежные вершины. Меня, человека искушенного, можно удивить только истинным своеобразием, а не его имитацией. Признаюсь, что эта молодая женщина вела себя с независимостью, которая редко по плечу седым мужам. Она позволяла себе совершенно игнорировать такие женские правила, как кокетство, желание привлечь к себе внимание, болтливость и любопытство.
Согласитесь, мэтр, если дама позволяет себе обойтись хотя бы без одного из этих пороков, она уже достойна внимания, а искоренившая в себе их все – восхищения, не правда ли? – Вопрос, заданный клиентом адвокату, носил скорее риторический характер, но в синьоре Берти вдруг проснулся скаред.
Он решил поделиться своей точкой зрения на этот не совсем юридический вопрос, включив время ответа в счет.
– Не перепутали ли вы, уважаемый месье Лобанов, причину со следствием? Все то, что вы отнесли к женским порокам, на мой взгляд – взгляд человека, зарабатывающего на жизнь людскими глупостями, – простое отражение пороков мужских.
Кокетство – это стремление пробудить в мужчине лучшие качества, качества охотника. Вам, наверное, приходилось видеть по телеканалу «Discovery» кадры, снятые в саванне: лев, в могучем рывке достигающий свою убегающую добычу, и лев, лениво валяющийся в траве среди мирно пасущихся антилоп. Первый великолепен и могуч, второй – жалок и смешон. Кокетничая, женщины воспроизводят поведение дичи, чтобы пробудить в мужчине голод и страсть погони и тем самым дать ему возможность быть прекрасным, опасным и значительным, как лев в прыжке. Если женщина не убегает, кокетничая, мужчина не стремится ее догнать, а мирно дремлет. Не будь мы так ленивы, наши подруги не были бы так кокетливы.
Яркие одежды, макияж, громкий смех и высокие каблуки – то, что вы называете жаждой привлечь к себе внимание, – просто биологический феномен, который всегда наблюдается в популяции, где численность особей одного пола превосходит численность другого. Мы чаще убиваем друг друга, быстрее ездим на машинах и не соблюдаем диеты – мужчин меньше, чем женщин. Поэтому наши дамы носят яркое оперение.
А болтливость – это способ не забыть звук собственного голоса. Даже лучшие из нас не готовы к настоящему диалогу с женщиной. Если мы влюблены, то готовы часами рассказывать ей о себе и о своей любви; если это чувство уже прошло или еще не наступило, то все контакты ограничиваются бытовой необходимостью. Поэтому потребность в общении женщины удовлетворяют, общаясь с подругами и соседками, проявляя любопытство к нашим делам, имея свою агентурную сеть в нашем тылу. Дамы, как все разведки мира, обмениваются данными о намерениях потенциального противника, и это обеспечивает им возможность быть готовыми нанести опережающие удары! – Синьор Берти завершил свою короткую, но блестящую речь эффектным жестом дуэлянта, пронизывающего противника шпагой.
Больной поддержал его аплодисментами.
– Браво! – воскликнул он. – Думаю, вы отлично защищаете ваших клиенток на бракоразводных процессах. Вряд ли то, что я слышал, просто экспромт.
– Смею заверить, что, случись мне защищать вас, я буду подготовлен не хуже, несмотря на вашу принадлежность другому полу. Мне есть в чем обвинить женщин так же искренне, как я их защищаю. Несмотря на то, что адвокат порой единственный человек, который говорит о другом человеке что-либо хорошее, да еще и за деньги, он должен делать это убежденно, иначе каждый клиент может стать последним, – поделился профессиональными секретами польщенный похвалой Берти.
– Не смею оспаривать ваше мнение, но мы отвлеклись, и мне пришлось остановить хронометраж вашего рабочего времени. Давайте продолжим, – предложил Лобанов, глянув на часы.
– Я весь внимание, – сухо ответил неприятно пораженный пунктуальностью клиента Витторио Берти.
– Заинтригованный достоинствами Лючии, я не оставлял попыток привлечь ее внимание, изыскивая более совершенные приемы, чем лобовая атака. Она была равнодушна. Я не стал бы питать никаких надежд, если бы видел, что она влюблена в мужа. Но было очевидно, что его страсть к ней оставалась без взаимности. Он пылал, вожделел, владел ею, а она была сонлива и равнодушна. Я привык видеть ее расслабленную фигуру в шезлонге на горе, ее медленно подаваемую руку, когда Карло открывал ей дверцу машины, ее неторопливые шаги между ресторанными столиками. В движениях Лючии не было усталости, пожалуй, только грациозная леность. Казалось, что ей даже моргать ресницами лень, и поэтому она часто держит глаза закрытыми. Никаких сигналов в ответ на мои призывы от нее не поступало. Я готов был отступиться, ведь мой интерес подогревался в основном спортивным азартом и желанием отвлечься от более глубоких чувств, которые я пережил перед отъездом из Москвы. У меня появилось желание сменить обстановку. Я стал позванивать моим знакомым с расчетом, что кто-нибудь из них сделает мне предложение, от которого мне не захочется отказываться, но один ужин все-таки показал, что моя пассия может реагировать на окружающую действительность, и довольно живо. В качестве «внешнего фактора» в тот вечер выступил мой московский приятель, если так можно назвать человека, с которым я готов делать деньги, но не готов их тратить. Алекс – это тип сухого финансиста и безалаберного гуляки. Мы встретились с ним в ресторане, когда по сложившейся за эти дни традиции я пришел на «ужин втроем». Уверяю вас, по накалу эмоций такая форма общения была даже ярче, чем «любовь втроем». Алекс Шишкин узнал меня и подошел. Карло пригласил его присоединиться. Мне показалось, что пора попытаться произвести на мою «спящую красавицу», как я мысленно называл Лючию, впечатление русской ментальностью, которая ярче всего видна в разгуле, да и хорошая выпивка мне не помешала бы.
Любовные томления создавали однобокую напряженность в моем организме. Исполнив парадный ритуал встречи двух русских на чужбине, мы заказали водки и, дружным напором сломив сопротивление Карло, стали пить втроем в лучших московских традициях. Присутствие за столом женщины, желанной для двоих и привлекательной для третьего, создавало биполярность нашему застолью, не давая сформироваться единственной доминанте – алкоголю. Начались небрежные упоминания больших имен, ярких деталей, демонстрирующих масштаб наших фигур. Но даму нашу это не занимало. Почувствовав это, Алекс исполнил свой коронный номер, в котором сочетались деньги, любовь и романтика «перестройки». Это была история, так сказать, в экспортном исполнении, рассчитанная стать легендой о жизни простых русских бизнесменов на скованных морозом просторах непостижимой страны.
Закончив рассказ на отработанной кульминации, Алекс энергично разлил и предложил, томно глядя в живо сверкающие глаза Лючии:
– Давайте выпьем за прекрасных дам, которые способны разбивать самое крепкое, что есть на свете – сердца настоящих мужчин.
Такой тост требовал соблюдения церемонии. Как только Карло наполнил нам рюмки, мы как по команде встали, с грохотом отодвинув стулья, вытянулись по стойке смирно, поставили рюмки на сгиб локтя и, держа их на весу зубами, неторопливо выпили. Пустые рюмки синхронно взлетели в воздух, были пойманы с цирковой ловкостью, мы пали на одно колено по разные стороны от Лючии и завершили церемониал галантным поцелуем ее ручек, каждый со своей стороны. Дама одарила нас изящным наклоном головы и обворожительной улыбкой. Мне показалось, что я впервые вижу ее улыбающейся. Карло, наблюдавший весь этот номер, нервно выпил вдогонку и с тревогой посмотрел в ясные, сверкающие глаза жены, потом глянул на часы, и я понял, что сейчас он ее уведет. Карло перехватил мой понимающий взгляд, выдержал его, потом, сжав через стол тонкую руку жены, сказал ей значительно, подливая воды в стакан:
– Милая, ты пропустила время приема лекарства. Доктор просил быть очень пунктуальной.
Женщина недовольно наморщила лоб, но под твердым взглядом мужа открыла свою сумочку и извлекла оттуда изящную круглую коробочку, похожую на пудреницу, вынула крупную таблетку и привычным движением отправила ее в рот.
– Мы утомили вашу жену, Карло? – спросил я, провоцируя его на то, чтобы он воспользовался этим предлогом и увел Лючию, признав тем самым нашу опасность для его спокойствия. Но он был спортсмен и «подставами» не пользовался.
– Нет, наоборот, она с удовольствием слушает вас, только не следует забывать о предписаниях врача, который взялся вылечить ее головные боли при условии точного соблюдения инструкций.
– Но я хорошо себя чувствую сейчас, – живо возразила женщина.
– Это потому что вовремя принимаешь таблетки, – ответил он, нежно улыбнувшись ей.
Тут очень кстати появился официант и поставил перед каждым горячее блюдо с редкой для здешних заведений своевременностью. Выпитое требовало закуски, и мы отвлеклись на еду, когда же я вновь нашел повод обратиться к нашей даме, то вместо сверкающих глаз увидел тяжелые веки, скованные дремотой.
– Все-таки вы были правы! – сказал Карло, пристально глядя мне в глаза. – Она действительно устала. – И, скомкав салфетку, он энергично поднялся, подошел к жене, склонившись, коснулся ее виска губами и что-то шепнул на ухо. Она сонно открыла глаза, посмотрела на нас и медленно поднялась. Мы тоже встали. Карл твердо отклонил предложение Алекса выпить «на посошок», учтиво поклонился и, взяв жену под руку, двинулся к выходу. Около стойки он притормозил, и то, как он замедленно вынимал из портмоне кредитку, свидетельствовало, что выпитое не прошло для него даром.
– Боятся нас мужья, – весело хохотнул Алекс, наливая по следующей, – хотя, что нас бояться, когда мы сами мужья?
Мы пошли в казино догуливать, но какая-то странность этого вечера заставила меня задуматься. На этом мы сегодня закончим нашу беседу, уважаемый мэтр, и встретимся завтра для оформления документов и подведения итогов. В одиннадцать вас устроит? – Клиент наконец обратился с вопросом к своему адвокату.
Обиженный вульгарным крохоборством клиента и не понимающий, чего от него хотят, адвокат решил быть непреклонным:
– Завтра я смогу уделить вам время не раньше шестнадцати часов, и то в случае, если мне удастся перенести одну уже запланированную встречу. Документы вам в одиннадцать привезет Елена. Всего доброго, выздоравливайте! – С этими словами он покинул палату.
Оставшись один, Лобанов продолжил вспоминать о событиях недавних и вполне обычных, но захвативших его в свой круговорот помимо воли.
«Алекс тогда расписывал свои приключения с упоением ветерана, хвастающего своими ратными подвигами. Если опустить подробности, которые я не переводил на французский для Карло и Лючии, чтобы не потерять динамику повествования, то, общая канва, этой документальной драмы в авторском изложении такова.
Середина девяностых годов, Москва, бешеная жизнь, бешеные деньги, бешеные страсти. 30 декабря, мороз, город засыпан снегом. После корпоративной вечеринки в очень большом банке, рекламой которого заклеена половина города, гости разъезжаются по Москве согласно состоянию, настроению и ориентации. Две шальные девицы предлагают ехать к ним догуливать. В распоряжении три машины. «БМВ» – куда, не забыв о галантности, сажают девушек, и в багажник которого грузят ящик шампанского, какие-то ананасы и прочее, что соответствовало в те времена представлению о роскоши. «Жигули» – для тех, кто не знал, как добраться до места, и «Форд» – на котором ехал Алекс, чтобы показывать дорогу. В его багажнике кроме водки лежала гитара, прошедшая с ним военную службу в горячих точках и верно помогавшая делать карьеру в те смутные, но не лишенные романтики времена. Одним из элементов романтики было то, что пьяными ездили за рулем не просто часто, а практически всегда.
На этом месте рассказа, я помню точно, Лючия неожиданно для нас троих задала вопрос, свидетельствующий о том, что она не только усваивает сказанное, но принимает его близко к сердцу.
– Вам разве не было страшно? – спросила она, положив на плечо Алекса красивую ладонь стойкими пальчиками.
Она так редко говорила и двигалась, что этот жест и ее голос отозвались во мне сладкой любовной истомой, я не мог оторвать глаз от ее руки, такой изящной, не изуродованной длинными ногтями и всякими колечками. Карло заметил мой пристальный взгляд и предложил выпить за то, что страх – прекрасное чувство, позволяющее ценить многое в жизни. Мы одобрили тост, свидетельствующий, что этот благополучный итальянец кое-что понимает в жизни, и выпили. Алекс пояснил, что больше всего он боялся утром не найти машину, потому что вспомнить, где припарковал ее вечером, удавалось не всегда.
– В ту ночь, – продолжил он повествование, – мы мчались с приятелем, мирно дремавшим рядом, по Москве, зыбкой от снега снаружи и водки внутри. Когда проскочили светофор на красный свет, навстречу ехало немного машин, всего три – час был поздний. От двух «Форду» удалось увернуться, чтобы врезаться лоб в лоб в третью. Когда вой, скрежет, звон затихли, Алекс, осознав себя всего, стал трясти друга:
– Цел? Ты цел?
Тот, стряхивая с лица осколки стекла, ворчливо ответил:
– Я цел, а вот что с водкой – не знаю!
В машине визави по аварии жертв тоже не было, и с ее владельцем удалось быстро договориться, что виновник этого ночного происшествия покупает пострадавшему новую машину. Единственной возникшей сложностью стало требование выполнить это условие немедленно, не отлучаясь с места аварии. Машины стояли посреди перекрестка, освещая ночную мглу двумя уцелевшими фарами из всех, а их водители мирно травили друг другу байки в ожидании представителей круглосуточного банка, в котором можно занять деньги по телефону в любой момент. Примерно так я перевел фразу Алекса о том, что он позвонил «деловым».
– Мне кажется, у нас такое невозможно? – с ласкающей слух наивностью спросила Лючия мужа.
Эта реплика встревожила Карло, и, бросив на моего приятеля жесткий взгляд, он ответил:
– Алекс рассказывает о мафии, дорогая.
– Ну, зачем пугать женщин русской мафией, просто существуют люди, которые решают проблемы, в том числе и финансовые, вне зависимости от времени суток, – пояснил я, поняв его реплику, произнесенную по-итальянски.
Алекс продолжал рассказывать историю той ночи с не важными и не понятными слушателям подробностями; он получал удовольствие, вспоминая те времена. Я машинально что-то переводил и одновременно размышлял, как просто было тогда строить отношения с женщинами. Мужики рвали друг у друга добычу и таскали ее своим женам. Любовь, как в первобытные времена, доказывалась тем, что и сколько кто принес. Жена моя тогда на меня обижалась – я приносил мало, значит, не любил. Главное, что доказательством любви могли служить и мешок денег, и мешок картошки. А сейчас эта простота куда-то исчезла и невозможно понять, что бабы от нас хотят? Лючия тем и хороша, что в ней чувствуется естественность самки, которую можно привлечь удачной охотой на мамонта, а такой, как Татьяна, нужно привести этого мамонта, прирученного, на веревочке, и прыгать с ним с «тумбы» на «тумбу». А зачем это мне, ей и мамонту? Сложностей не хочется, их и так хватает в работе, но такой простоты, как «любовь» из истории Алекса, мне тоже уже не нужно.
К дому, куда они мчались той ночью, и где Алексу хотелось, чтобы его ждали, он приехал на эвакуаторе. На стоянке около дома обнаружили аккуратно припаркованные «Жигули» того, кто не знал, куда ехать, разбитую «БМВ» без стекол, в которой ехали девушки. Увидев покореженную машину, Алекс стал трезветь, видимо, он был влюблен, так как все предыдущие события прошли в алкогольной дымке. Они с другом поднялись туда, где их должны были ждать, но, увы, не ждали, а веселились. Никто не выразил ни радости по поводу счастливого избавления от гибели, ни сочувствия постигшей неудаче.
– Водку привезли? – был единственный вопрос.
– Нет, она в багажнике разбилась! – попытались они оправдаться.
– Ну, кто так ездит! – возмутились девушки, и общество потеряло к ним интерес.
Зато на следующее утро в автосервисе их ждали почет и уважение.
– Представьте, – рассказывал, как я точно помню, Алекс за столиком в «Террасе», обращаясь исключительно к Лючии, не потерявшей интереса к так неторопливо описываемым событиям. – Утро, канун Нового года, настроение у всех уже не рабочее. И тут во главе эвакуаторов на длинной платформе появляюсь я – живой, с машинами «Фордом» и «БМВ», не подлежащими восстановлению! Сбежались все. Начали спорить, кто вернее угадает обстоятельства, сопровождавшие это побоище. На шум вышел директор банковского гаража, пожал руку и сказал, с уважением поглядывая на груду металлолома:
– Я знал, что вчера в офисе была вечеринка, говорят с безобразиями: у кого бампер, у кого крыло помято, но такого, чтобы две машины на свалку, я не видел! Вы, пожалуй, круче всех погуляли.
Лючия слушала всю эту историю в моем переводе и с уточнениями мужа с наивным интересом, Карло – с раздражением, а я – с любопытством. Что же меня тогда так завело? То ли ее небрежность, то ли его ревность? Неплохо бы разобраться, с кем и за кого я так яростно сражался: с ним за нее или с ней за него, а может, просто с Татьяной за свою независимость? А вот после разговора в лыжной мастерской я вошел в азарт. Но из-за чего? Разговор-то был пустой. Надо вспомнить, только очень трудно собраться с мыслями, почему так мучительно хочется спать. Заразился я, что ли, этой сонной болезнью от Лючии? Хорошо бы только этим… А то еще и мечтательность какая-то напала, выбили меня все эти любовные переживания из колеи. Решил излечиться любовью от любви, а в результате этого лечения попал на больничную койку. Надо, пока тут валяюсь, как бревно, все додумать. Голову чем-то занять, чтобы московские воспоминания не всплывали. Раз решил переключиться, то надо быть последовательным. Хорошо, что Татьянины рассказы Тимофееву оставил, а то сейчас перечитывать бы их начал от скуки. Похоже, мне не хватает ее заморочек? Почему я злюсь на нее? Истории в ее изложении уж больно душещипательные. В жизни, правда, бывает и не такое. А в ее представлении мир состоит из мужчин-подлецов и несчастных женщин. Примитивно однобоко, ни одной стервы, все – жертвы. Даже та, которая любовника в дом пустила через неделю знакомства, получилась невинной страдалицей. Откуда в ней этот дурацкий феминизм? Может быть, ее обижали в жизни? Почему она ничего не рассказывала мне о муже? Дочка, надеюсь, у нее не из пробирки? Я, правда, сам хорош, ни разу не попытался расспросить. Про отца она сама охотно говорила, про работу тоже, кот у нее с языка не сходит, а про мужа – ни слова. Надо у кого-нибудь разузнать. Сколько времени? Семь, позвоню Дариенко, пусть привозит мне свои документы и домашние котлеты, как положено больному. Спать нельзя, ночь впереди. Попробую напрячь мозги и вспомнить по порядку историю с лыжами».
Так размышлял пациент клиники и клиент адвоката Берти, коротая вынужденное безделье на больничной койке. Бездумно пощелкав пультом телевизора, он убрал звуки, сопровождающие бесконечный баскетбольный матч и, уставившись в разноцветную мешанину тел игроков, вернулся к воспоминаниям.
«На том склоне мы с Карло вошли в азарт, пытаясь добиться от лыж и снега максимальной скорости. Каждый спуск был чуть быстрее предыдущего, нас увлекло единоборство с горой. Но «противник» применил запрещенный прием – склон начал подтаивать и выставлять то тут, то там, как подножки, черные острые камни. Трасса менялась от спуска к спуску, и невозможно было на той сумасшедшей скорости, с которой мы носились, успеть обогнуть все черные пятна, грозящие потерей лыж и головы. Я спустился в отличном темпе и решил больше не рисковать, а Карло зашел еще на круг. Пожалуй, он выжал максимум в тот день, но на вираже чиркнул кантом по выступившему там, где еще недавно был хороший наст, острому камню. Удержавшись, он финишировал и озабоченно стал осматривать поврежденную лыжу. По выражению его лица я понял, что он расстроен, и подъехал к нему, не испытывая никакого злорадства, это я точно помню. Его отличные «Россиньоли» были изуродованы широкой царапиной. Обычно с таким дефектом лыжи приходилось выбрасывать, но я предложил Карло попробовать восстановить покрытие заливкой. Мы договорились встретиться в лыжной мастерской моего отеля вечером.
Направляясь к станции канатной дороги, где возле спуска как всегда дремала в шезлонге Лючия, я притормозил, чтобы взять мой рюкзак, оставленный под ее, увы, столь не бдительным присмотром, и наклонился за ним в опасной близости от ее чуть приоткрытого во сне трогательно пухлого рта. Я понимал, что Карло спускается следом, что я не мальчик, чтобы воровать поцелуи, но соблазн был действительно велик. С трудом отведя взгляд от ее лица, я, помнится, заметил, что правая рука, которую она любила класть под щеку, свисаете подлокотника шезлонга. Я сдернул с руки перчатку и бережно, медленно поднял ее кисть, чтобы положить ей на колено. В тот момент, когда я готов был отпустить, ее пальцы шевельнулись в легком пожатии. Я глянул ей в лицо: дыхание было ровным, глаза закрыты, она казалась по-прежнему спящей, но ведь моя рука ясно почувствовала призыв! Я схватил рюкзак и, не оглядываясь, спустился к фуникулеру.
Лыжная мастерская в нашем отеле была заклеена плакатами, на стенах висели флажки, медали и вымпелы, полученные ее хозяином – молодым, лет тридцати с небольшим, итальянцем. Это был высокий, с прямым разворотом могучих плеч красавец с пышным хвостом волос, вечным лыжным загаром, светлыми глазами, костлявым носом и трогательно пухлыми губами. Суровая мужественность его внешности компенсировалась его мягким именем Симоне и обаятельной стеснительностью. Я пару раз разговаривал с ним и отметил, что он не трещит попусту, как большинство его коллег по бизнесу, предлагающих скучающим туристам бесплатную беседу в качестве бонуса за покупку. Молчаливый хозяин предоставил мне возможность повозиться с лыжами. Карло появился с потерпевшими аварию красавцами, и мы втроем устроили консилиум по поводу возможности их восстановления. Голоса разделились: Карло и Симоне считали положение безнадежным, а я готов был попробовать их отремонтировать, используя запасы термопластиков из своего аварийного мешка, который всегда возил с собой для точки и ремонта. Дискуссия получилась горячей и закончилась тем, что мы с Карло заключили пари на следующих условиях: если мне удастся восстановить лыжи Карло, то я становлюсь их обладателем, а ему отдаю свои, если меня постигнет неудача, то придется покупать себе новые лыжи. Он рисковал меньше, но и получал немного, моя победа или поражение стоили значительно дороже. Хозяин мастерской засвидетельствовал условия нашего спора и предоставил мне место для ремонта. Азарт вызвал интерес и уважение Симоне настолько, что, преодолев стеснительность, он поинтересовался, откуда я приехал. Узнав, что из России, отошел к своей конторке и затих. Я разогрел горелку и принялся колдовать с заливкой, рассчитывая, как ее лучше нанести, чтобы добраться до канта. Карло откинулся в кресле, дабы не стоять у меня за спиной. Рабочую тишину, я помню, прервал неожиданный вопрос Симоне:
– А где в России расположен город Армения?
Я не сразу понял, что вопрос обращен ко мне, а потом машинально задал встречный вопрос: мол, тебе-то зачем?
– У меня была одна знакомая русская москвичка из Армении, – выдал он столь несуразную фразу, что я даже не стал улыбаться, понимая, что не смогу доступно объяснить ему причину смеха.
– Ты был в России? – от скуки спросил его Карло.
– Нет, я этой осенью был в Египте, – ответил парень.
У меня как раз наступил ответственный момент, от которого зависело, буду я кататься в этом сезоне на новых лыжах или нет, поэтому мне было не до путевых впечатлений Симоне. Моя операция, кажется, удалась, и теперь было необходимо дождаться, когда покрытие немного затвердеет. Я выключил горелку и предложил двум заинтересованным зрителям подождать.
Они согласно кивнули, и хозяин жестом пригласил нас в свой закуток. Там, в лучших мужских традициях, на столике стояла бутылка граппы, пакет с чипсами и рюмки.
Мы без долгих уговоров приняли приглашение и расселись вокруг стола. Тема лыж до исхода моего эксперимента была закрыта, поэтому, выпив, мы вяло беседовали о прогнозе погоды на ближайшие дни и качестве снега, пока я не вспомнил странный вопрос Симоне об Армении. Довольно быстро наш скромник признался, что на курорте познакомился с девушкой и не может ее забыть.
Я налил по следующей и весело потребовал:
– Вот с этого места давай поподробнее. Расскажи нам про свое египетское приключение, что помнишь.
– Я все помню. Она была чувственна и недоступна одновременно, – усмехнулся этот мачо по-детски.
– Так не бывает, – возразил я, чтобы разогреть его.
– Я тоже так думал до этой встречи. – Он вздохнул и замолчал.
Чтобы пауза не была слишком долгой, я опять налил, и теплая горечь граппы заструилась в наши желудки. Допинг помог, и путешественник продолжил рассказ:
– В снующей толпе отдыхающих у летней веранды я заметил пляшущий малиновый язычок пламени над черными углями. Я не мог понять, откуда этот огонь: с небес или из преисподней.
Потому как образно и легко Симоне говорил, я понял, что эти впечатления были много раз осознаны, а чувства – сформулированы, как будто он готовился к следующей встрече со своей прелестницей и отрепетировал текст.
Я настаивал на подробностях. Мой тон коробил Карло, он смотрел на меня с укоризной. Тут я, помню, взъярился: институт благородных девиц, а не лыжная мастерская. Романтика большого съема, рыцарство большого трепа. Поэтому нарочито – грубовато спросил:
– Что ты с ней делал-то, помнишь?
– Ты зря смеешься, – миролюбиво обратился мастер ко мне, – я не знал, что делать с русскими девушками. Я ходил за ней по пятам, глядел как завороженный и не понимал: как она видит своими блестящими черными глазами буйную зелень, свет звезд, лодочку луны на небе – так же, как я, или иначе? Мы все время встречались: на пятачке у ресторана, на набережной. К концу вечера, измученный этой бестолковой беготней, я отправился на крышу отеля, где был маленький базар. Там звучала арабская музыка, развевались на ветру восточные шали, пахло затхлостью лавок и благовониями.
– Ну, ты поэт! – воскликнул я и налил, жестом приглашая остальных выпить.
Карло не притронулся к рюмке, он явно демонстрировал несогласие с моим цинизмом. «Погляжу я на тебя, когда завтра выйду на склон на твоих лыжах», – недобро подумал я и поощрил Симоне:
– Ты заговорил с ней?
– Нет. Мы играли с ней в прятки. Она пряталась от меня в лабиринтах лавок, а я искал ее. Когда находил, то получал в знак привета легкий поворот ее головы, взгляды из-под развевающихся каштановых прядей ее длинных волос. А если она находила меня, то ее глаза становились испуганными. Это была забавная игра до тех пор, пока я не застал ее в лавке Пуди. Этот маленький жулик делал на ее ноге рисунок хной, имитирующий тату. Я много раз видел стриптиз, мои подружки демонстрировали мне свои прелести с веселой охотой, но ни от чего я не испытывал волнения, сравнимого с тем, что испытал в тот момент. Представь, – обратился он ко мне, а не к сочувствующему Карло, как бы желая переубедить меня в чем-то, – я застал ее сидящей на низком табурете с обнаженной лодыжкой, которую держал на своем колене пылкий араб. Тонкую, чуть посиневшую от холода щиколотку Пуди обхватил своими короткими пальцами и рисовал на ней замысловатый узор, чтобы растянуть удовольствие. Я присел рядом, мне тоже хотелось коснуться ее кожи. Мы немного поболтали с ним, скрывая за незначащими фразами нарастающее вожделение, а ее затекшая от неудобного положения нога стала подрагивать. Этого я не вынес и, протянув руку, коснулся нежной, покрывшейся мурашками кожи. Девушка не обратила внимания на эту ласку, а у меня все поплыло в глазах от желания. – Симоне доверчиво глянул мне в глаза, и я был вынужден признать, что понимаю его. Ведь днем от пожатия руки Лючии я тоже испытал странное смятение. Но в отличие от меня Симоне на следующий вечер перешел к активным действиям. И, увидев девушку одну, сидящую около бассейна, подошел, опустился перед ней на колено и поцеловал.
– Вот это романтик! – захохотал я, задетый его искренней прямотой. – Действительно, о чем с ними говорить – надо сразу действовать.
– До сих пор я чувствую запах земляники на своих губах, запах ее дыхания, – признался он.
– Запах ее жвачки, видимо. – Я был возмущен, нельзя же говорить о таких вещах так серьезно.
– Ты так и не заговорил с ней? – тихо и искренне спросил Карло.
– Я с трудом объяснил ей, что хочу, чтобы она пошла со мной к морю. Она кивнула и ушла, а я не мог понять, что означал ее кивок: что она поняла или что придет.
– Пришла? – Я устал подтрунивать над ним. Но Симоне этого не замечал в порыве любовной откровенности.
– Да. Я повел ее на пляж, там долго целовал, вдыхал запах ее волос и плавился от желания. Я разбудил ее огонь, и она в ответ на какой-то мой вопрос попросила: «Я не хочу разговаривать, лучше поцелуй меня». А потом почему-то замотала головой, уперлась мне в грудь горячими ладонями и сказала: «Нет». Хотя все ее тело говорило: «Да».
Я отпустил ее, потому что чувствовал: она не обманывает меня, в ее «нет» было столько страдания! Как ты думаешь, если я поеду в эту Армению, я смогу найти се? – обратился ко мне с неожиданным вопросом Симоне.
