Текст книги "Смерть, любовь и мужчины Елены Майоровой"

Автор книги: Наталья Радько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 35

… Мне так хочется счастья и ласки…

Накануне был жаркий день, кожа жадно впитывала солнечные лучи. В том сне, в который она провалилась, не было ни конкретного места, ни времени, ни моря, ни солнца, ни возбужденного общества. Был только приятный легкий жар загорелой кожи и чувство покоя, защищенности. Значит, я дома. Лена сначала потянулась, потом открыла глаза. Белый гостиничный потолок, солнце пробивается сквозь темно-красную штору. На соседней подушке – русая голова. Поверх простыни, которой они укрыты, – сильная молодая рука. Олег. Он спит очень крепко, как она говорила, «без задних ног». Она повернулась и легонько провела рукой по выгоревшим прядям волос, коснулась кончиками пальцев загорелого плеча. Она вспомнила вечер, ночь. Они закрылись в номере, пили, ели фрукты, много смеялись, она все пыталась освободиться от того чувства скованности, которое преодолевала целый день. Они гуляли по набережной, заходили в кафе, целовались на пляже… Но ей все мешало: платье, босоножки, слишком яркое солнце, афиши, растяжки, постоянный звуковой фон знакомых, хорошо поставленных актерских голосов. Весь этот «Кинотавр». На берегу она сняла босоножки, пошла по горячей гальке, тепло поднялось прямо к сердцу. И вдруг кто-то рассмеялся неподалеку. Она оглянулась: группа актеров спокойно играла в карты, окружив себя бутылками с пивом. Но ей показалось, что они нарочито отвернулись, что они только что смотрели на них. Все вдруг поблекло. Ступни почувствовали только острые камни. Лена зябко поежилась, надела босоножки, синие глаза чуть расширились, как от боли.

– Пойдем в ресторан? – спросил Олег.

– Нет, купим чего-нибудь и пойдем в номер, у меня голова болит.

Пришли, задвинули плотно шторы, сели очень близко, так, что она чувствовала аромат его теплой кожи. Все вроде бы хорошо. Она протянула руки – встретила влюбленный взгляд. Отвернулась на секунду – вновь озноб.

– Я в ванную, ладно?

Она долго стоит под душем, ее ждет в постели любовник, а у нее вдруг зубы свело от тоски. Боже мой, она скучает по Сереже. Она завернулась в полотенце, вернулась в номер, вымученно улыбнулась Олегу, выплеснула в горшок с цветком недопитое шампанское из гостиничного стакана и торопливо налила себе водки. Сейчас. Сердце согреется. Теплая волна заставила ее рассмеяться, она бросилась к нему, порывисто прижала светлую голову. Мой мальчик.

– Ты меня любишь?

– Да. А ты?

– А ты?

– А ты?..

Им было хорошо, только она не помнит почти ничего. Просто знает, что им всегда хорошо в постели. Час, два, три… Она не думает о Сереже… Она думает о том, что не думает о Сереже. А потом наступает утро, ей еще тепло, приятно, но уже надвигается день. Уже надвигаются эти ужасные проблемы. Она действительно играла в «Странном времени» как в последний раз, как перед смертью. Но она всегда так играет. Она не ожидала такого провала. Ее номинировали на лучшую женскую роль, но она знала, что награды она не получит. Какая-то невидимая стена вдруг выросла между нею и всеми остальными. Или ей кажется? Ей улыбаются, что-то говорят, а в глазах только любопытство, только ожидание развития этой странной истории под названием «Странное время». И опять ходить больно, как по битому стеклу. И опять эта тревога, нетерпение. А в грозу впору креститься, как Катерине. Лена ненавидит себя за то, что ей все кажется предупреждением о наказании за грехи. Она презирает себя за то, что не умеет ловить миг счастья, за то, что, влетев в этот легкий, как ей казалось, роман, она тоскует по мужу. Нет, не по мужу. Они привыкли расставаться. Она тоскует по правде в их отношениях. Это было самым главным в их жизни.

(УКРАДЕННАЯ КНИГА)

21 января 1998 года.

«Кажется, что я попал в какое-то кино. Еще на кладбище промелькнуло, когда клал гвоздики на снег, что все это кино, и Феклистов Сашка, расчищающий снег рядом с могилкой, как бы намеком: видишь меня, а, Шерстюк, это ты меня в кино видишь, вот съемки закончатся, вернемся домой, а там Ленка пельмени нам приготовила.

Руки у тебя в муке, ты коснешься моих щек кончиками ладошек и поцелуешь в губы. Налетишь, как бабочка, и упорхнешь. Стук – и улыбнешься. Искорки из глаз попадут в сердце, ты тихо спросишь: «Любишь, Шерстюк?» – «Люблю».

– Не верю, – сказал я Сашке. – Понимаешь, я все знаю, но не верю. Я не сумасшедший.

– Конечно, нет. Понимаешь, она там, в театре: или на репетиции, или в кафе с кем-нибудь. Да мало ли где! Красная свеча у твоего портрета трещит, мама принесла кисель из вишен. Вишни с косточками…

Ты стоишь у нашей лужи по дороге в Михнево и ждешь меня. Мы идем пешком на электричку. 19 августа 1995 года.

19 августа 1997 года мы шли пешком на электричку.

Ты шла в последний раз. Сегодня я раскрутил пленку, отрезал два кадра, вставил в рамки, опустил в окошко, увидел, что ты меня ждешь у лужи, и прочитал в левом углу «95.8.19» На следующем слайде ты идешь мне навстречу в любимой нами березовой роще, за моей спиной поле, за которым Михнево. Вставляю в окошко неразрезанную пленку: «95.8.22», дача, Евгения Андреевна, Лелька, Никита, тебя нет, ты в Москве, может, на съемках. В кадре «95.8.23» большая, еще зеленая тыква. Тень, кусты. Потом дача со стороны сада, потом три яблока на красном столе, потом пруд, тот, рядом с нашей лужей. Пруд, где мы любили делать привал и собирать вдоль берега грибы. Мы называли его «озерцо».

Леночка, ну вот почему я тебя всегда ждал, я любил тебя ждать, да? Вечером я свешивался с балкона в Нью-Йорке, курил, проходил час, вдруг ты появлялась – какое счастье! – с пакетами в обеих руках. Сейчас будем ужинать, примерять покупки и смотреть, что же я за это время нарисовал. А сколько часов я провел на нашем балконе, в доме, где я сейчас пишу! Я любил тебя ждать? И даже последний год, глотая валерьянку? Господи, да все просто – я и сейчас тебя жду».

Между ними, вокруг них была территория любви. Лужа в Михнево, отель в Нью-Йорке, океан в Хоккайдо, Иерусалим, квартира на Тверской, поезд, самолет, скамейка в сквере у Театра Моссовета. Кажется, развези их по разные стороны земли, и они пойдут друг другу навстречу. И ни за что не разминутся. Между ними было магнетическое притяжение. Почему она так поступила? Зачем надорвала его сердце, истерзала виной свою душу, бросившись в эту связь с Олегом Васильковым?

…Ее звали Тойбеле, ее звали Маша, ее звали Аня… Ее звали Алла в картине «Странное время». Но если в предыдущих ролях уникальная актриса Елена Майорова получала достаточно эмоционального материала в пьесе, в сценарии, ей нужны были вся ее страсть, все вдохновение для того, чтобы передать то, что она – не актриса, а человек, женщина – думает и чувствует, то в этом фильме страсти было больше, чем материала. Она завела себя своей экранной влюбленностью и не смогла остановиться. Не захотела остановиться. Он же была гордая, она захотела почувствовать себя свободной… И все же она бы не бросилась в этот роман, если бы с Сергеем все было по-прежнему. Они всю жизнь бурно ссорились и мирились, но отдыхали от жизни и самих себя в любви и проверенной, родной близости. Что-то изменилось. Ни он, ни она тогда не могли знать, что именно. Об этом очень редко говорят и пишут. Но зарождение рака на самой ранней стадии практически никогда не обнаруживают врачи, сам заболевший. Это безошибочно может почувствовать лишь самый близкий человек. Физиологически близкий. Я читала как-то об одном открытии: собаки могут определить у человека онкозаболевание, когда это не в состоянии зафиксировать анализы, приборы. И я знаю, что во время близости это может почувствовать женщина. Не понимая, что именно. Какие-то минимальные изменения, включения, короче то, что трудно определить обычными словами, но это может выглядеть, как барьер, может вызывать непонятное отторжение. Он здесь, он любит, как и раньше, но что-то чужое и страшное отталкивает тебя. И усугубляет ситуацию виной и жалостью.

Лена боролась с чувством вины, доводя его до крайности. Около года длился ее эпатажный роман с Васильковым. Примерно таким был возраст обнаруженной после ее смерти раковой опухоли Сергея. Татьяна Догилева как-то сказала, что если бы Лена знала о заболевании мужа, она бы со всей своей страстью и энергией бросилась бы на спасение. Наверняка бы вытащила, если бы рак сразу диагностировался. Обнаружили заболевание вовремя, насколько это было возможно. Это еще была излечимая стадия. Но это было его решение – пойти в другом направлении. В сторону радуги. В сторону назначенного свидания с женщиной своей жизни.

ГЛАВА 37

30 мая этого года Станислав Садальский в своем блоге написал:

«Убийство Лены Майоровой.

О смерти сегодняшней именинницы судачили много. Друзья говорили, что случайность. Милиция уверена: самоубийство.

Я считаю, что произошло моральное убийство.

Олег Ефремов был дьявольски обаятельным режиссером. Пригласив в труппу любимую ученицу Табакова, он играл с ней, как с мышкой. То даст работу, то отнимет.

И грозил пальчиком на удачно сыгранную роль. Особенно в кино. Успех на стороне, в том числе и на киноэкране, всех мхатовских актеров подвергался осмеянию.

Всем внушалось, что только театр – это главное.

И Лена Майорова служила ему самозабвенно.

Я помню, как много лет назад Лена отметелила мента, презрительно отозвавшегося о театре. Ее повезли на освидетельствование в больницу… Тогда МХАТ наплевал на свою актрису. А Олег Табаков, несмотря на то, что она ушла от него, помчался выручать свою любимицу…

Приближалось открытие нового театрального сезона. Работы невпроворот. В одиннадцатисерийном фильме Александра Орлова «На ножах» Ленка играла Глафиру, убийцу своего мужа, играла грандиозно.

За три дня до смерти ей позвонила ассистентка режиссера и, будто почувствовав, что с ней что-то не в порядке, спросила: «Может, тебе что нужно?»

Лена ответила: «Да. Приезжайте, будете стоять у гроба…»

Майорова была очень прямым человеком, говорила правду всегда в лицо.

Как все, кто приезжает с Дальнего Востока, не влезала ни в интриги, ни в дрязги в театре.

Может, поэтому и не заслужила обычных почестей.

Ее гроб не поставили ни на сцене, ни даже в фойе.

Ее положили в дальней гардеробной, где раньше оставляли грязные калоши. Олег Ефремов на похороны не явился.

Говорили, что запил. Чехов, когда сердился, говорил: «Ненавижу актеров. Снял бы с себя калоши и отхлестал бы их по лицу». С Леной так и поступили».

30 мая, в день рождения Елены Майоровой, я сидела за компьютером, вокруг – в произвольном порядке документы, перепечатки, журналы и газеты, где она упоминается. Посмотрела в Интернете, вспомнил ли кто-нибудь Лену в эту, двенадцатую годовщину ее смерти. Нашла лишь эту страничку Садальского. Как будто ничего нового – что тут еще скажешь о самой известной гибели актрисы. Просто горечь, просто все еще потрясение. Конечно, называть единственным убийцей Ефремова – немного перебор. Но я согласна со словом – убийство. Актрису убили люди, время, профессия, талант. Выше я привела трактат психоаналитика. Он, в частности, пишет о необходимости для живых избавляться от чувства вины перед мертвыми. С этим чувством якобы нельзя жить. Но и без него жить нельзя. Тому, кто хочет оставаться человеком, приходится рисковать…

 
Время эти понятья не стерло,
Нужно только поднять верхний пласт,
И дымящейся кровью из горла
Чувства вечные хлынут из нас.
 

Владимир Высоцкий

Вечные чувства. Страшная вещь. О том, что они человеку доступны, можно наверняка сказать, когда они хлынут дымящейся кровью из его горла.

30 мая. Родилась бы она на недельку позже. Моя покойная свекровь говорила: «Кто в мае родится, тот всю жизнь маяться будет». В мае родился мой муж. Совсем вроде недавно я читала ему свой очерк о Елене Майоровой, он страдальчески морщился, курил, а сейчас просыпаюсь ночами в холодном поту и протягиваю руку к пустой подушке. Отмаялся. Родился в один месяц с Еленой Майоровой, умер в таких же страшных муках, как Сергей Шерстюк, от такого же диагноза. Разница лишь в том, что муж за пять минут до смерти держал мою руку и просил его спасти. Но у нас был непоправимый случай. Сергей вскоре после смерти Лены написал именно это: «Нас с тобой просто-напросто убили. Нашли дорожку». Он сразу понял, что на свете больше не осталось руки, за которую можно было бы схватиться, отрываясь от земли.

Начитавшись по поводу смерти этих великих возлюбленных комментариев и мнений под завязку, я просто вижу сейчас очередной поток хамства и агрессии. Кто убил? А меня кто убивает? А я не работаю? А я не сжигаюсь, не хочу умирать от рака, не привлекаю к себе внимание таким способом…

К сожалению или к счастью, никакое наше внимание больше не беспокоит больших мастеров – Елену Майорову и Сергея Шерстюка. Качество этого внимания – острая проблема живых.

Комментариев на страничку Садальского немного, в основном они адекватны. Но есть и такие: «Много она приняла, когда отметелила мента?», все то, что я перечислила выше.

А в каком состоянии она играла Глафиру – убийцу собственного мужа? Она, с ее невероятной честностью и моральной чистоплотностью, в год увлечения другим мужчиной, в период, когда она уже увязла в каких-то новых обязательствах и не могла не понимать, что кардинальное развитие событий убьет Сергея? В каком состоянии бросалась в огонь, пытаясь его погасить и спасти пассажиров, забыв, что это тоже актеры. В каком – прямолинейно и решительно шла к смерти в роли Тойбеле? В каком – любила и защищала заключенного в концлагере? А в каком состоянии пишут подобную недоброжелательную чушь? В каком состоянии жуют жвачку в зале кинотеатра, пьют пиво на диване у телевизора, развлекают себя тем, как настоящие актеры рвут себе нервы и сердца, доводя до умов публики простую и вечную мысль о том, что из человеческих страданий наша общая нравственная жизнь в принципе и состоит.

Очень легко рассуждать о том, что надо было вовремя выходить из роли. Это, конечно, у многих получается. Но речь идет об актерах совсем другого ранга. Когда-то Леонид Филатов взялся за непосильное, казалось бы, дело – защиту и посмертную реабилитацию от человеческой несправедливости ушедших актеров. Телевизионный цикл «Чтобы помнили…» – это прецедент на телевидении. Невиданная и не повторенная высота благородства, понимания, скорби. Видимо, потому что автор и сам был большим актером, способным деликатно и чисто войти в чужую судьбу. У него есть передача, посвященная Елене Майоровой. Совершенно непонятно, почему бы телевидению иногда не повторять то, что так проникало в сердце любого зрителя. Зачем на эти же темы настригать из разных источников вторичные, однодневные материалы. То есть в смысле гонораров, конечно, понятно. Но… Это уже тошно повторять.

Не стреляйте в пианиста… Убитые и убиваемые актеры. Как нам стыдно, как им страшно читать очередную расхожую газету, которую ее аудитория вычислила по запаху и по своей потребности в таком запахе. Эти сплетни о живых и мертвых знаменитостях, которые покупают у последних мерзавцев. Противно даже называть фамилию бывшего почти актера, который продает самую отвратительную клевету о Елене Майоровой. Эти преследования живых актеров, удачные попытки превратить их проблемы и беды в кромешный ад. Все помнят, как гонялись корреспонденты газеты «Жизнь» (или «Твоя жизнь», это вроде одно и то же, но есть у них какой-то нюанс) за смертельно больным Александром Абдуловым. Это чудовищное смакование несчастья Николая Караченцова, санкционированное и даже инициированное его не менее чудовищной женой. Сейчас то же одиозное и в силу этого востребованное издание охотится за Евгением Мироновым. У этого большого актера тоже проблемы с выходом из роли. Он борется с депрессией перехода, обращается за помощью к медицине, а там, в больнице им. Кащенко, уже хватают всех за фалды крайне, кстати, безграмотные и косноязычные «журналисты», чтобы порадовать таких же читателей приятными тем новостями.

Никого просто не беспокоит, что когда-то отважная, самостоятельная, целеустремленная Лена Майорова, которая и мента могла «отметелить», и пистолетом кого-то попугать, в результате сожгла все-таки себя. Впрочем, вполне возможно, что кому-то не хватает сожженных жизней.

ГЛАВА 38

(УКРАДЕННАЯ КНИГА)

23 февраля 1998 г.

«Ты всегда поздравляла меня, делала подарки в этот день. Тебе нравилось, что я служил в армии и являюсь офицером запаса. Все ж таки мужик. Пока был жив папа, мы обязательно садились за стол. Сегодня полгода, как тебя нет. Ужасно много. Савичев с утра подарил мне пижаму, а я даже забыл его просто поздравить. Света звонила с кладбища: у тебя много цветов. Приезжали Анжела с Наташей Егоровой, помянули тебя красным вином. Наташка смешная – вошла в комнату с долларами в руке, сказала: «Это мой долг Лене». А мне все хуже и хуже. Потом были Салимой с Ирой Мелешкевич, только вчера из Испании. Толедо, Сарагоса, Барселона. А ночью из Бильбао звонила Марина Шиманская, они с Альгисом смотрели видеокассету 94 года, говорила: «Поехали, Сережа, в девяносто четвертый год!» Вечером пришел Мочалов, сидел и молчал».

26 февраля

«Такое впечатление, что все, что было с тобой и со всем человечеством, – твой собственный вымысел».

1 марта

«Прощеное воскресенье.

Прости меня, Леночка».

5 марта

«Дневник не нужен! Каждый день одно и то же. Утром – недоумение, перерастающее в ужас: что? Лена!

Анемия не спасает. Все незачем и ни к чему, если Леночки нет. Теперь все, как в детском отчаянье, что мир бессмыслен. Но мы ведь встретились, забыли отчаяние – зачем? Чтоб опять в отчаянье? Бог с ним, с отчаяньем. Не пугают ни слово, ни его смысл. Ничего не боюсь.

Страшно именно тогда, когда уже ничего не боишься».

6 марта

«Знаешь, чем я занимаюсь с помощью ядов? Пытаюсь тебя забыть.

Стоит мне закрыть глаза, как вижу твои – то ласковые и внимательные, то безумные, но чаще беззащитные. Закрываю глаза – вижу твои глаза. Потому и не закрываю. Лежу с вытаращенными, пока яды не начинают свое дело: тогда вижу сразу небо, желтый песок и кого-то в тени, кто мне улыбается, этот кто-то все время меняется, то я узнаю его, то нет, но вспомнить, кого я узнавал, сейчас не могу, да и недолго его вижу, а потом перед глазами все, что угодно, главное, что там ты не умирала. А потом я просыпаюсь, вялый и безвольный, неспособный ни к каким чувствам. Вот так вот: ничего не чувствую и ни о чем не думаю. Зомби. Жизнь без любви бессмысленная и ненужная. А была ли ты?..»

10 марта

«Господи, Леночка, пока ты была рядом, я не мог даже предположить, что такое тоска. А длящаяся месяцами? Раньше мог бы написать – «неизбывная». Непроходимая, неизбывная, неиссякаемая во сне и наяву, настоящая тоска…

Не буду больше писать, потому что не хочу быть ни хоть как-то, ни хоть каким-то. И, наверное, пора замолчать. Не говорить ничего, ни с кем. Молчать. Молчать, чтобы хоть что-то осталось. Страшно сидеть в двадцать третьем августа – а буду сидеть в нем до конца дней своих, вот что я знаю. Это мое единственное знание».

16 марта, 1.03 ночи.

«Тихо – и уже привычно тихо – куда-то испаряется жизнь. Зайдешь иногда на кухню, а чайник вскипел. Как хорошо не отвечать ни на чьи вопросы. Не звонит телефон. Не нужно покупать холсты и подрамники. Выдвинул днем ящик в серванте, а там Ленины лекарства, выдвинул другой – нитки, иголки, мотки шерсти, папка с проспектами Тенерифе. Леночка очень аккуратная – всегда привозила карты, программки, экскурсионные проспекты, афишки, поздравления. Все так и лежит.

Я умру – что-то тоже будет лежать, кто-то, дай Бог, будет говорить: это Сережино. Некоторое время. Потом куда-то расползется, забудется…»

18 марта

«Сегодня по каналу «Культура» будет фильм «Воспоминания о Лене Майоровой»… Я, если честно, и фильм о тебе уже посмотрел, а вот спокойненько пишу. Ну чего мне о нем говорить – нечего, Леночка. Нет тебя там почти. А кто-то, я знаю, глядя его, плакал – правда-правда, мне звонили…»

27 марта

«Леночка, родная, я поздравляю тебя с днем театра. Тетрадь заканчивается. Я люблю тебя».

23 мая отмаялся Сергей Шерстюк. Они уходили, как жили: она сгорела, он остался, чтобы рассмотреть и зафиксировать каждую минуту жизни без нее. То есть свою собственную смерть».

* * *

Опустела без них земля. Остались лишь вопросы: вы встретились? Вы вместе? Вам Там легко? И тайные знаки.

Кто-то верит в непонятную связь событий, кто-то скептически называет это выдумками людей, помешанных на мистике. Не буду повторять, сколько странных, тревожных событий и знаков можно найти не только в жизни и смерти Лены Майоровой, но и в судьбах тех, кто так или иначе был с ней связан. Я не отношусь к поклонникам мистических толкований. Но, вглядываясь в эту жизнь издалека, не могу не чувствовать трагическое поле этой личности. Мне кажется, оно действительно могло влиять на людей и события. И, возможно, в этом нет никакой мистики. Нам просто не хватает знаний, чтобы позволить себе что-то утверждать. Причем после ее смерти это влияние не прекратилось. Что-то тяжелое стало происходить практически со всеми людьми, которые были к ней близки. Странные, почти непреодолимые препятствия возникали у многих съемочных коллективов, которые делали фильмы и передачи о ней. Чего стоит один случай с каскадершей, которая должна была в документальном фильме реконструировать проход горящей Лены через двор. Она чуть не сгорела в своем огнеупорном костюме за какие-то минуты, была с ожогами доставлена в больницу.

Я, как и многие, совершенно нейтрально относилась к этим рассказам. Разумеется, в первую очередь думаешь о случайностях, цепи совпадении.

Даже не знаю, почему во мне возникло сопротивление, когда издательство заказало мне книгу именно о Елене Майоровой. Она мне была очень интересна, я даже для себя хотела бы получить о ней как можно больше информации. Я предлагала другие темы, издательство остановилось все-таки на этой. Мы подписали договор на достаточно короткий срок, я была уверена, что он оптимален для данного объема. То есть я знала это. Начала погружаться в материал, и вы можете мне не поверить, но что-то стало постоянно происходить. Какие-то чужие сны, тяжелое, напряженное настроение, все это можно легко понять, учитывая трагизм темы. Но потом началась череда практически необъяснимых несчастных случаев. Отдельно все бывает. Но тут как-то сразу, один за другим. Собака дернула за поводок, даже не особенно сильно, а рука оказалась травмированной на несколько месяцев. Ни на чем поскользнулась на чистом полу на кухне и ударилась виском об острую металлическую планку плиты. А один эпизод просто перепугал насмерть. Поставила сковородку на маленький огонь, тут же плеснула капельку масла, как делаю много лет, разогревая кашу собакам, и вдруг почувствовала ужасную боль в области груди. Была в застегнутом халате, на нем никаких следов. Расстегнула – на левой груди большой волдырь. Это могут подтвердить мои подруги, которые прибежали оказывать первую помощь после моего отчаянного звонка. Оказали. Волдырь быстро сдулся. Но до сих пор – уже месяца два – на левой груди темно-красное пятно с абсолютно ровными краями. Может быть, странно не то, что это произошло, а то, что я сразу начинала думать о том, что залезла на чужую и все еще очень охраняемую территорию. Два раза я принимала решение прекратить эту работу. Прерывалась на несколько недель. Презирала себя за слабость и непрофессионализм. Ничего подобного со мной не случалось за всю жизнь. Наоборот – проблема всегда была в том, чтобы оторваться от любой работы. Но, пытаясь забыть на время о Майоровой, я только мучила себя. Я все время чувствовала, как меня тянет к компьютеру. Как-то болезненно, что ли, тянет.

Ну, вот и все. Я прощаюсь с Леной и Сережей. Рада была познакомиться. Если эта метка – совсем близко к сердцу, и есть знак, то я его приняла. Еще есть неиспользованные материалы, мысли, эмоции, но мне как будто кто-то сказал: хватит. И в один день исчезли напряжение и тяжесть. Мне показалось, что они успокоились. Что они получили свою награду. Свой сон золотой – один на двоих.