Текст книги "Смерть, любовь и мужчины Елены Майоровой"

Автор книги: Наталья Радько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 3

Еще одному мужчине после гибели Елены Майоровой стало тяжелее дышать. Да и жить ему осталось недолго. Олег Ефремов. На сороковой день после гибели Елены Майоровой главному режиссеру МХАТа исполнилось семьдесят лет. Он праздновал свой юбилей в театре, много пил, как-то шутил, не смотрел на стены, где больше не было фотографий Елены. На гостей, произносивших заготовленные дифирамбы, он смотрел равнодушно и плохо. Но постоянная свита приближенных людей, видимо, как-то отвлекала его от тяжких мыслей, от страха и одиночества. У него больше не было друзей, огонь унес последнюю женщину, в которую он по-своему был влюблен. Возможно, он никогда еще не испытывал столь сильной, длительной, навязчивой и безрезультатной привязанности. Он заметил ее, когда Майорова еще училась в ГИТИСе на курсе Олега Табакова. Потом она работала в «Табакерке», пока ее не развалили власти, в театрах «Эрмитаж» и «Современник». Она не успела даже присмотреться к коллективу, как ее настойчиво стал переманивать Ефремов, делая предложения, от которых нельзя отказаться молодой актрисе, для которой выше МХАТа – только звезды. Он свои обещания выполнил. Дал ей практически все главные роли. А пьесу Зингера «Тойбеле и ее демон» взяли просто для Майоровой. В том, неопубликованном при жизни Лены интервью, которое она дала незадолго до смерти, она говорит, так, скороговоркой: «Когда Ефремов меня звал, я боялась, что он любовницей меня хочет сделать. Но этого не случилось!» Не случилось постоянной, практически публичной связи – режиссер и прима, – которая по законам театра длится столько, сколько хочет режиссер. Но и насчет платонической последней привязанности большого мастера, как нежно пишут некоторые, – это, конечно, крутая фантастика. Ефремов был рядом с Майоровой дольше, чем Сергей Шерстюк. Человек с его характером и опытом привычек не меняет. Эти сложные отношения развивались в театре, где актеры – самые внимательные зрители. Приставал он к ней со страшной силой, отбивалась она, как могла. Научилась пить и хулиганить. И что-то между ними, конечно, было, и это «что-то» определяло его поведение. Он то превозносил ее до небес, то оскорблял и унижал в присутствии труппы. Многие актрисы могли бы рассказать, как это бывало с Ефремовым, но некоторые унесут свои тайны в могилу, давно утешившись тем, что они получили то, что хотели: имя, звания. Интересно: записные биографы Ефремова мило шутят по поводу его слабостей. Ну, любил женщин. Многие составляют списки осчастливленных дам. Именно эти прикормленные Ефремовым биографы никогда в своих мемуарах не называют имя Елены Майоровой. Всем ясно: здесь все пошло не так, как обычно. Она принесла в театр больше, чем он рассчитывал. И не собиралась играть робкую ученицу. Да, ей иногда ставили произношение слов, но только она знала, как должен прозвучать ее хрипловатый голос, как ей застонать, согнуться, как от адской боли, забиться в рыданиях. Она просто это знала всегда, с рождения. Она была естественным человеком. Она любила, когда он ее хвалил, разумную критику принимала не с ходу, а подумав, на хамство отвечала грубостью. И в театре хихикали, язвили о рабочей окраине и ПТУ. Кстати, когда Ефремов оскорблял, унижал и просто уничтожал актеров, никто не вспоминал, что этот человек в детской воровской банде стал практически профессиональным форточником. А насчет того, что Майорова не подсюсюкивала, как многие актрисы-героини, изображающие остатки дворянских гнезд, истребленных в 17-м, так ведь Сара Бернар или Софи Лорен, которые не учились в ПТУ, тоже играли не классовую принадлежность, а страсть женщины. Не сомневаюсь, что Ефремов был покорен и талантом, и независимостью Майоровой. Режиссер он хороший. Актрис выбирал не случайных. То есть в смысле слабости все могло быть, но рядом с его именем ставят известные имена.

Первой женой Олега Ефремова стала актриса «Современника» Лилия Толмачева, трогательная, изысканная, нежная. Второй, уже гражданской женой была не актриса, а дочь Героя Советского Союза Ирина Мазурук. У них были тяжелейшие отношения, известно, что она резала себе вены. Следующей женой и матерью Михаила Ефремова стала холодноватая, чуть загадочная актриса Алла Покровская. Любовницей была курносая и смешливая Нина Дорошина. Говорят и пишут об отношениях с Ириной Мирошниченко, Татьяной Дорониной, Анастасией Вертинской. В последнем случае вроде бы актриса слишком всерьез приняла внимание режиссера, и он спасался бегством чуть ли не из-под венца.

Сложность положения Елены Майоровой в театре заключалась не просто в том, что главный режиссер выбрал ее на роль любимой актрисы, а она не могла и не хотела ответить на его чувство. Сложность в том, что она хотела, заставляла себя его уважать, считать умным наставником и благородным мужчиной. Она из тех, кто выстраивает строгие теории. А он не знал нравственных препятствий ни в отношениях с женщинами, ни в мужской дружбе, ни в интересах коллектива. Он видел цель и шел на нее, как танк. Ему удавалась власть, она его опьяняла, лишала критичности и порядочности.

Олег Даль, женившийся по любви на Нине Дорошиной, на собственной свадьбе обнаружил молодую жену на коленях Ефремова, который развлекался с ней, как с девицей по вызову. У Олега Даля было хрустальное сердце. Оно норовило разбиться.

Ефремов пригласил во МХАТ жену Евгения Евстигнеева, своего лучшего друга, – Лилию Журкину, хорошую актрису и очень красивую женщину. Сделал одолжение. Но он пальцем не шевельнул, чтобы занять ее в репертуаре. Она была бы рада любому предложению, самой маленькой роли.

Во время раздела МХАТа Ефремов взял с собой Евстигнеева, а Журкина осталась под крылом Дорониной. Конечно, какое там крыло. Доронина вела свою игру, пользуясь актерами, как «пушечным мясом». Неужели она могла заинтересоваться Журкиной, пребывающей в депрессии, ужасе, временами в запое. Жена Евгения Евстигнеева покончила с собой в 49 лет. Все обвинили Евстигнеева, даже дочь. Друг самого Ефремова, неужели он не мог похлопотать? Но Евстигнеев ничего не мог. Он был потрясен, убит, инфаркты уже выстраивались в очередь. Через год после смерти жены он как-то не выдержал и пожаловался другу, Олегу Николаевичу, на то, что стал уставать. Ефремов резко ответил: «Если тебе тяжело, уходи на пенсию». И отправил его: такого верного друга, такого великого актера.

Незадолго до этой бойни, называемой разделом, во МХАТ пригласили гениального Олега Борисова. В его таланте было что-то гипнотическое, это был сверхдар. Я ходила на все спектакли с его участием, снимала о нем фильм, писала рецензии, интервью. И никак не могла понять одного: почему Ефремов со Смелянским посылают его, как курьера, по всяким чиновничьим кабинетам с какими-то бумагами, продвигающими раздел. Потом поняла: Борисову никто не мог отказать. Взглянув на его лицо, люди вставали. И все произошло. Но вдруг исчезли из репертуара лучшие спектакли, в которых был занят Борисов. Ему предложили побегать в трусах в «Перламутровой Зинаиде», он отказался, и его тоже отправили на пенсию! Ему было 60 лет. Позже он напишет в своей книге воспоминаний: «На Васильевской, в Доме кино, увидел Галю Волчек. Она улыбнулась как-то заговорщицки, почти сочувственно: «Предаст… Переступит… Помяни мое слово». Предал. Правда, не переступил, потому что я успел ноги унести». Что значит, успел. Он так страдал, в нем не осталось веса. Гениально сыграл роль Павла I, несколько ролей в кино. Умер тяжело, мучительно, и кто знает, насколько был сокращен его срок.

Всеволод Шиловский рассказывает, что когда очередная актриса МХАТа пыталась покончить с собой, но ее откачали, к ней приехали от Ефремова и велели: «Скажи, что это все не от того, что происходит в театре».

Александр Калягин писал: «Ефремов ценил в людях не столько талант, сколько преданность общему делу. Во имя этого дела он мог быть отталкивающе жестоким, совершать роковые и несправедливые поступки, обижать и ранить самых близких и родных людей. Один вывод на пенсию Евгения Евстигнеева чего стоит!» Эти мысли вызывают лишь один вопрос: насколько же общим было то дело, ради которого можно переступить через каждого?

Вот такую руку и такое сердце предлагал Ефремов Елене Майоровой. Мне кажется, она действительно нравилась ему больше, чем кто-либо в жизни. Такая высокая, худая, с прямым синим взглядом, с лицом, созданным природой как раз для камеры и сцены. С помощью грима ее внешность можно было менять до бесконечности. Маша из «Трех сестер», Нина Заречная, Сара из «Иванова», Тойбеле, шалашовка…

Он столько лет пытался осуществить свою идею фикс и стать единственным обладателем этой женщины. Он ведь был удачлив во власти: почему же здесь такой облом? Да потому что она просто любила театр и кино, хотела, чтобы роли ей посылала судьба. У нее была своя идея фикс. С ней невозможно приспосабливаться к чьим-то условиям. С ней вообще невозможно приспосабливаться.

После смерти Лены мама Олега Василькова делала ремонт и поменяла ванну, в которой лежала Майорова. У сына случился нервный срыв. Он кричал: «Что ты наделала! Верни ту ванну, в которой Лена лежала». Муж Сергей все бродил по комнатам и искал ее вещи. Он хотел прикасаться к чему-то  реальному, что хранит ее тепло, запах. Олег Ефремов поступал иначе. Это тоже, вероятно, было следствием потрясения, но другого. Уродливого, что ли. Он был с ней не таким, как со всеми. Жалко просил Шерстюка: «Отдай мне Ленку». И в этом было меньше шутки, чем считал Шерстюк. Она говорила: «Я люблю мужа», а он как будто не слышал. Он всерьез надеялся и ждал. Возможно, ему казалось, что ей так же, как ему, легко переступить через родного человека. Она ведь умела быть такой лихой, хмельной, своей в доску девчонкой. Он недооценивал происходившие в ней перемены. Как чуткая, восприимчивая, поначалу восторженная душа становилась мудрее и тяжелее от груза сыгранных трагедий. Как любое грубое слово, неловкий поступок, услышанная сплетня, дежурная рецензия могли оказаться вдруг последней каплей, заставляющей разрываться сердце, прерывать ритм дыхания. Кстати, у Лены были слабые легкие: она в детстве болела туберкулезом. Как считают некоторые врачи, эта болезнь очень обостряет природные чувствительность и ранимость. Ефремов в отношениях с Майоровой настолько не владел собой, что не думал о том, что может быть ей физически неприятен, даже без любовных в прямом смысле отношений. Такой груз, такая ежедневная пытка способна превратить жизнь женщины в ад. До ее гибели он относился к ней не так, как к другим, после – повел себя, как обычно. Отталкивающе. Запретил гроб с ее телом поставить на сцене, панихида проходила в фойе. Не явился ни на панихиду, ни на похороны. Велел снять со стены все ее фотографии. Пригласил на роль Тойбеле Оксану Мысину, которая потребовала, чтобы перед спектаклем всегда объявляли о том, что роль Тойбеле до нее играла трагически погибшая Елена Майорова. Объявили три раза. После чего Ефремов сказал: «Нечего тут устраивать колумбарий». Память о Лене Майоровой стремительно истребляли в театре, как запах пепла на сквозняке. Но все это было уже не во власти Ефремова. Гибель Майоровой потрясла общество, стала темой публикаций, фильмов, расследований. Как это ни прискорбно, но это был товар, имеющий спрос. И Ефремов принимал участие в фильмах и передачах о ней (!). Он не захотел навсегда остаться в стороне. То есть его поведение стало совсем нелогичным. Быть может, с этой драмы он перестал, как прежде, держать удары судьбы. Он оказался в бесконечном одиночестве. Хроническая эмфизема легких резко прогрессировала. Ее все труднее было купировать. Он засыпал на пару часов и просыпался от того, что легкие переставали дышать. И он хватался за дыхательный аппарат, кислородные подушки и… «Библию». Олег Ефремов стал говорить о своих грехах. К нему приходили все те же приближенные люди, те же журналисты. Он храбрился из последних сил. Кучкиной сказал, что смерти не боится, что «смерть – это операция под наркозом». И только Людмиле Петрушевской сказал, что к нему приходят мертвые мхатовцы. Чаще других – Лена. Он боролся с недугами. Его лечили лучшие врачи. Когда вдруг стала сохнуть одна нога, он обратился к филиппинским хилерам, и те помогли. Он работал, ставил «Сирано де Бержерак». Но в свои последние годы жизни он был похож на призрак несчастья: так обезобразили его то ли болезнь, то ли горе, то ли нелегкая жизнь – борьба, в которой победы наверняка не стоили так дорого, как он платил. Он умер через два с половиной года после Майоровой.

Она перед спектаклем умело гримировалась, подводила глаза, красила губы, как Мэрилин Монро – помадой разных цветов, подчеркивала рот блеском. Она хотела, чтобы с любого места в зале зритель видел ее обольстительную женственность. Но вне сцены и съемочной площадки она почти не красилась. Была очень чистоплотной, любила красивые тряпки, но удобнее всего чувствовала себя в джинсах и рубашках Шерстюка. Прямые волосы стянуты резинкой, лицо бледное, как у всех актрис, губы чаще всего плотно сжаты. Надеть платок – и чистая монахиня. Она не старалась для всех быть постоянно красивой, обращать на себя внимание, следить за осанкой. Могла ссутулиться, наморщить лоб, тащить тяжелые сумки, опустив голову.

В начале 90-х Валерий Фокин пригласил Майорову на роль Настасьи Филипповны в спектакле «Бесноватая» по «Идиоту» Достоевского. Репетируя, она иногда говорила: «Мне даже страшно. Я так на нее похожа». Но она не считала себя ни красавицей, ни роковой женщиной, ради которой мужчины готовы погибать. Как оказалось, она именно такой и была. То, что происходило с мужчинами, которые оказались с ней рядом по жизни, говорит о ней больше, чем все ее роли, чем рецензии, интервью. Эти мужчины видели ее ненакрашенной, грустной, веселой, категоричной, страдающей, попросту пьяной. И всегда такой, без которой жизнь не мила. «Шерстюк, почему ты не хочешь жить?» – спрашивали у Сергея друзья. «А мне без Майоровой неинтересно», – отвечал он.

Тайна роковой женщины, возможно, глубже и значительней, чем тайна актерского дарования. Роковая женщина может казаться простой и понятной, любить мужа, маму, папу, свекра и свекровь, обожать кошек. Но наступит час «Ч», и она, как бесноватая, начнет уничтожать себя, раздирать душу, истреблять собственный пленительный женский облик. И когда она исчезнет, совершенно разные мужчины не выйдут никогда за пределы очерченной ею беды. Они забудут, что на свете есть другие женщины. Что вообще еще есть свет.

ГЛАВА 4

В одной из публикаций о гибели Елены Майоровой есть такая мысль: «Не случись этого страшного самосожжения – вряд ли уж так бы все знали, что живет на свете актриса по фамилии Майорова. Ведь Россия богата талантами, и мы не привыкла ими дорожить». Это немножко деликатнее, чем радостные откровения Пьянковой: ее фильм открыл Лене свои возможности, и она пошла на такой яркий «моноспектакль». Но и это, конечно, можно расценить как цинизм. Майорова нашла свою славу, придумав столь чудовищный способ самоубийства! Нельзя отрицать очевидное – действительно о ней будут говорить и писать, пока существуют театр, кино, газеты и книги. Действительно, у нас не умеют ценить таланты, но страны, слишком богатой ими, не бывает в принципе. А если учесть количество талантливых жертв аномального уровня агрессии общества, то уцелевших до поры вообще можно по пальцам пересчитать. Майоровой почти не предлагали достойных ролей в кино, таких в которых актеров запоминают, даже если сыграть можно было лучше. У этого есть какая-то причина. Очень часто такой причиной бывает ревность главного режиссера театра, даже если он не влюблен. Многие знают, что за съемки в кино подчас приходится отвечать, как за измену родине. К тому же Олег Ефремов был человеком влиятельным и раскомплексованным. Он мог и не пустить, и позвонить кинорежиссеру, чтоб не звал, но это не так уже важно. Она снималась мало и в недостаточно значительных ролях, театр, как говорится, к делу не пришьешь, когда актера нет, но она была звездой. Ее запоминали после эпизода, маленькой роли. Я впервые ее увидела в фильме Вадима Абдрашитова «Парад планет». В этом шедевре не было плохих актеров, но необычную девушку в сцене танцев в женском городке я заметила сразу. Я видела этот фильм до премьеры и никогда больше не пересматривала. Но лицо Майоровой вижу, как сейчас. Грустные глаза, в которых прячется тепло надежды на успех, на перемены, наклон головы к щеке партнера: хорошая, сложная девочка верит и не верит в то, что может быть счастье. В нескольких крупных планах – целая судьба, точнее, спектр ее вариантов. Не ошибиться в детали, в паузе, в молчании может только большая актриса. Кстати, немало кинорежиссеров не приглашают в свой фильм слишком самодостаточных, ярких актеров, полагая, что они отвлекут внимание от режиссерских изысков. Только настоящий режиссер знает, что его боги – актеры. Они заставят сиять его имя. Впереди у Елены Майоровой были, наверное, характерные роли, которые и привели бы ее к той самой большой славе. Без самосожжения. Но их могло и не быть. Она имела право утратить веру в это. Плюс, как она сама выразилась, «мои грехи человеческие», эта ошибка со «Странным временем», страх остаться без МХАТа, замкнутый круг человеческих отношений без выхода, без возможности вернуться туда, где все было легко и понятно.

Вообще нельзя разглагольствовать о чьем-то самоубийстве с позиции: «Я не такая дура, чтобы такое натворить». Великий педагог Януш Корчак, который пошел со своими воспитанниками в газовую камеру фашистского концлагеря, признавал даже за детьми право на смерть, на принятие такого решения. Он требовал от общества уважения и такта к личности любого возраста, которая распоряжается собственной жизнью и смертью.

Да, Лена умирала не за зашторенными окнами, не запиралась в ванной. Она, рожденная актрисой, всегда чувствовала на себе глаз камеры, видела публику. Да, она горела на глазах у людей, чтобы что-то им сказать. То, что они не услышали до этого дня. Можно, как Сергей Шерстюк, без конца возвращаться к тому, что вовремя не было услышано, но нельзя поучать мертвых, чувствуя себя профессионалом доживания до естественного конца. Вот что пишет журналистка «Известий» Е. Ямпольская в книге о Майоровой: «Актер, грубо говоря, не человек, он проводник, медиум. Антенна для улавливания позывных Вечности. Чем больше он опустошен и прозрачен, тем охотнее принимает в себя драматургический образ, чем реже подыскивает собственные слова, тем охотнее проговариваются через него силы земные и небесные. Лучшие актеры наполняются на сцене, а за ее пределами сдуваются, как проколотые шарики. Лучшие практически всегда не умны, потому что ум – помеха актеру, он начинает вытеснять его за пределы профессии, из области чистой эмоции в область преобладающего «рацио», к смежникам. «Мудрость» великих лицедеев, если вникнуть, – это эхо, оставшееся после крика Вечности, которое еще долго и звонко отражается в закоулках пустой души. Кто вынашивает плод собственной личности, тому трудно забеременеть чужой. То есть – чем меньше в человеке человека, тем больше в нем актера». Чувствуете, какая мудрость подобралась к актерским душам, которые и не души вовсе, и к актерским телам, которые и не тела вовсе, поскольку не могут вынашивать плод собственной личности и потому могут забеременеть другой? Комментарии тут излишни. Скажу лишь, что глупый актер, как любой глупый человек, – он и по улицам, и по сцене ходит, как идиот, он и смотрит дырками вместо глаз. И когда он вынашивает плод собственной личности, лучше бы у него случился выкидыш.

Кино и театр – это чудо, большой актер – счастье для человечества, но, как правило, горек его путь, потому что трудно тащить и слишком много чужой любви, и еще больше зависти. В книге Ямпольской слова «симптомы» и «диагноз» употребляются чуть реже, чем в справочнике участкового врача. Вот домашнее видео. Лена весела, хлопотлива, как хорошая хозяйка. Через какое-то время она уже немного бузит, еще через какое-то – грустно сидит на диване и жалуется на тоску. Симптом! Чего? Посадите сто человек перед домашней видеокамерой, дайте им какое-то количество водки и посмотрите, на кого они будут похожи. Если среди них окажется чукча по национальности, то бузить и грустить он будет не меньше полугода. У чукчей в крови генетически нет фермента, с помощью которого алкоголь покидал бы организм быстро. Это никакой не симптом – реакция человека на спиртное. У Майоровой не было запоев. После вечерней или ночной выпивки она являлась на репетицию или на съемочную площадку совершенно ясным человеком. У нее не было признаков алкогольной деградации: ее способность к самоанализу, память, эмоциональная глубина лишь оттачивались с возрастом. Высоцкий был откровенным алкоголиком и наркоманом, он, конечно, убивал себя, так невыносимо было постоянно испытывать боль и трепет слишком яркого ума, слишком богатой души. Но кто сказал, что гением быть легко, что это вообще выносимо? Наверняка ему советовали обычные люди пить на ночь ромашку, делать зарядку, прикладывать к чему-то горчичники. Но он не мог отвлечься от своей миссии – сказать и пропеть, сколько успеет. Он из-за этого спать не мог. Я знаю, как надрывал себе сердце мудрый Евгений Леонов. А ведь он только на технике мог бы всегда и везде оставаться лучшим. Как дрожал перед каждым спектаклем великий Олег Борисов, умница, способный принять в свою переполненную душу любое чужое страдание. И как пыталась бежать от своих несчастливых героинь Елена Майорова. А задолго до нее так же безуспешно пыталась стереть из памяти и души свои роли и свою несчастную любовь красавица и тоже школьная отличница Вивьен Ли. Разочаровавшись в жизни с ее страшным искусством для развлечения публики, она убила себя менее демонстративно, чем Лена Майорова. Она просто отказалась лечить свой туберкулез и позволила себе захлебнуться кровью. А психиатры, об отсутствии которых рядом с Майоровой так горюет Ямпольская, в свое время здорово помогли Екатерине Савиновой. Так, что она положила на рельсы свою бесценную и никому не нужную голову перед летящим поездом. Богата ведь талантами Россия. И на каждый талант есть особый режиссер с особым предложением, чиновники, в чьей власти перекрыть дыхание. Критики, которые в любой беде обвинят именно талант.

Еще симптом, оказывается, легко просматривался в поведении Елены Майоровой. Она очень чисто убирала квартиру, мыла полы, раскладывала вещи по своим местам. Шерстюк, смеясь, называл ее Мойдодыровой. Значит, вытекает у Ямпольской, – не было порядка в ее душе. Не умела она его там навести. Вязала она в свободное время, любила с друзьями встретиться: стало быть, не было умных мыслей в пустой, как выше открытым текстом было сказано, голове.

Не берусь оценивать с клинической точки зрения способность видеть сдутые шарики вместо живых и талантливых артистов, представлять себе их пустые головы и души, в которых кричит только Вечность, и потребность вынашивать собственную личность. Это круто, это сюжет для голливудского ужастика, но лучше попить валерьянку.

Кино и театр – это специфическая сфера. Недоброжелательность, зависть, злоба и сплетни в ней доведены до крайности. Здесь не нужно, как в, мягко выражаясь, бизнесе нанимать киллеров для заказного убийства. Артиста убить легко. Лене ужасно завидовали. Многие очень любят вспоминать, как она приехала из Южно-Сахалинска в провинциальном наряде, белых гольфах, как говорила, как ходила, как проваливалась на экзаменах в театральных вузах. Но, главное, как приняла решение поступить в ПТУ, выполняла тяжелейшую физическую работу и стремилась к тому, чтобы быть там отличницей. Если бы она пошла в стриптиз – крутиться у шеста, – это, мне кажется, показалось бы ее будущим коллегам менее странным поступком. А так – «рабочая окраина», «пэтэушница». Вообще-то очень немногие настоящие актеры России родились в центре Москвы. Потомки династии Романовых как-то вообще не попадали на подмостки. Там всегда была слишком высокая планка – крепостной актер Щепкин, прочие «сороки-воровки». Актеры бывали аристократами по духу, образованности, способности прославить страну. Аристократ Владимир Ивашов работал грузчиком после своих звездных работ в кино, чтобы прокормить семью. За нищим дворянином от искусства Георгием Вициным бродили все бродячие псы и летали голуби. Он кормил их на свою невидимую пенсию. Нежная и миловидная Изольда Извицкая, потрясшая публику на Каннском фестивале в фильме «Сорок первый», умерла в Москве от голода и холода в полном одиночестве. Ей тоже было 39. А как спрятала свое несчастье и смерть королева красоты Алла Ларионова, чью судьбу в искусстве просто рубили на дрова. Из-за красоты. Из-за таланта. Страшнее зависти и вожделения только большая зависть и самое низкое вожделение. Я вот о чем. Их все видят прекрасными, но мало кто замечает их трагедии. А они притягивают трагедии уже потому, что всегда на виду. И можно ли задним числом сказать, что нормальнее, если это слово употребимо. Покорно погибать или прорываться горящим факелом к чьим-то душам. Сколько лет мир решает проблему эвтаназии. Возможно ли разрешить добровольный уход от невыносимых физических страданий или нет. Вопрос уже был бы решен в пользу ухода, если бы не страх перед злоупотреблениями тех, кто скажет «да». Нравственные страдания оцениваются по самой высокой шкале боли. Именно физической болью Лена Майорова убивала терзания души.

Елену Майорову в ГИТИСе сразу оценил Олег Табаков. Можно сказать, она была на особом положении, так верил он в ее будущее. И она оправдывала эту веру изо всех сил. Была открытой, милой, доброжелательной. Готова была драить актерское общежитие ночи напролет. Готова была всех любить. А вот с настоящей любовью возникла проблема: актер МХАТа был женат и не собирался оставлять жену. Она резко порвала эту связь. Осталась бы несчастливой в личной жизни, ее бы с удовольствием пожалели. Но в нее влюбился генеральский сын, элитный и востребованный художник. Более того, он на ней женился. Она переехала в четырехкомнатную квартиру на Тверской и все еще продолжала оставаться простой, искренней, доброжелательной. Как будто так и надо. Это уже простить было трудно. К тому же на нее запал Олег Ефремов. Не на предмет переспать раз-другой, он сделал ее ведущей актрисой, примой, ввел в худсовет. Она высказывала там свое мнение, взывала к справедливости и требовала, чтобы он к ней прислушивался! Для многих актрис и актеров это стало личной бедой. Если выразиться аккуратно, не все актеры МХАТа желали Лене профессиональных удач и успехов в личной жизни. И каждый ее визит в кабинет главного режиссера, время, которое они пробыли там наедине, ее поездки к нему в санаторий в Барвихе по его настойчивым просьбам – все это, конечно, фиксировалось. Вот только Шерстюк на эту информацию практически не реагировал. Он был потрясен их взаимной любовью, он еще был уверен, что она будет верна всегда. Но она реагировала. Больше не была такой открытой и простой. Она могла почувствовать себя больной из-за жестокого слова. Она познавала безграничность своей боли. Временами казалось, еще минута – и она умрет. Но минута проходила. Она возвращалась к себе.

Актриса Наталья Егорова была приглашена во МХАТ, но долго не получала никаких ролей. Она вспоминает, что один из актеров ее спросил: «Почему Ефремов так плохо к тебе относится? Ты ему не дала, что ли?» Она призналась: «Он не просил». Ей было одиноко в театре, коллеги казались замкнутыми, удрученными или надменными. «Долгое время, – говорит она, – для меня связующим звеном с театром была Елена Майорова – ее бесконечно любили все: и великовозрастные, и совсем молодые. Я считаю, что именно она ввела меня в театр. Лена была успешной. Ее любил Ефремов, давал много играть…» Так выглядела ситуация для нового человека, еще ни во что не посвященного. Затем Егорова рассказывает, что они с Леной поехали на интервью к какому-то журналисту. Там была странная компания, они пили, танцевали. Лена все время танцевала с «невзрачным молодым человеком ниже ее ростом. Но она смотрела на него с обожанием. Через три месяца я встретила ее на кинофестивале с той же компании, в ней все были постоянно то ли пьяные, то ли под кайфом. Лена выглядела уставшей, потерянной, а через два месяца ее не стало». Похоже, она действительно от «успешности», полностью зависящей от желания одного человека, от всеобщей любви (попробовали бы все не любить демонстративно приму, которую обожал, как умел, Ефремов) надеялась прорваться к своей роли в кино. Она не на Василькова смотрела с обожанием, а на свою надежду. Последнюю. Когда фильм провалился, у нее появилось страшное чувство: жизнь, возможно, уже закончилась, не дав ей главного шанса, а она будет еще годами, десятилетиями играть одно и то же, стареть, смотреть, как погибает, рассыпается в пыль ее дарование, ждать смерти, которая в отличие от хороших ролей так или иначе придет непременно.

Председателем жюри на том «Кинотавре» был режиссер Владимир Хотиненко. Ее работа в его фильме «Макаров» – одна из лучших ролей Елены. Но, разумеется, только как заявка на настоящую, большую работу. Он не смог дать ей главный приз за лучшую женскую роль, потому что – хороший режиссер, потому что профессионал со вкусом и чутьем. Наверное, ему грустно было смотреть, как одна из лучших актрис рвет свои нервы, переступает через себя, чтобы оказаться бриллиантом в болотной тине. Через десять лет после ее гибели он даст интервью о ней РИА Новости.

«Ленина карьера трагически оборвалась на самом взлете, она катастрофически много не доиграла. Она могла сделать очень многое с ее необъятным диапазоном. Лене подвластно было все – от драмы до комедии. Я хорошо знал ее и до нашей совместной работы в фильме «Макаров». Мы дружили, мы радовались каждой встрече. Многие говорили, что она была сложным человеком. Я этого не почувствовал, но с другой стороны среди талантов не встречается простых людей. Я рад, что смог снять ее в своем фильме «Макаров». Обычно в таких случаях говорят, что работать с этой актрисой было огромным удовольствием. О Лене я бы сказал так, что работать с ней, снимать ее – это было счастье, музыкальное счастье на самом деле. И работу с ней я бы сравнил с игрой на скрипке, которая сама по себе звучит божественно. Лена могла играть во всех регистрах – от крика до шепота. Она удивительно чувствовала природу кино и не просто понимала свою героиню, ее понимание было за пределами роли. Лена Майорова была потрясающей актрисой особого, редкого таланта. Я всегда вспоминаю ее в этот день, царства ей небесного».