Текст книги "Смерть, любовь и мужчины Елены Майоровой"

Автор книги: Наталья Радько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 9

Девять месяцев Сергей Шерстюк казнил себя за то, что оставил в тот день Лену одну. «Родная, как же я виноват перед тобой! Что же я сделал: как можно было такую больную девочку оставить одну дома? Оставил, чтоб ты выспалась, выздоровела, наплевала на свою мнительность. Ты ведь справилась, когда получила подлую телеграмму, что папа совершенно парализован? Ты ведь справилась, ну рассталась с очередным тупым педагогом (Господи, кто же делает для людей театр!) – все ж было прекрасно, когда я примчался с дачи. Как ты радовалась – вот приехал муж, и все встало на свои места. Как же ты надеялась на меня – и вот я оставил тебя одну. О, думал я, у нас такая жизнь, мы же постоянно расстаемся, чтобы встретиться. Вот и получил.

Теперь я знаю, почему ты забывалась, падала, все роняла, почему ты впадала отчаяние от пустяка. Прочитав интервью с собой, увидев ошибку или рекламный трюк, ты могла впасть в депрессию, да нет, стресс, да нет, такое отчаяние, будто провалилась земля».

Почему падала, роняла, впадала в отчаяние, будто провалилась земля? Скорее всего, потому, что земля под ней действительно провалилась. Слишком много отчаяния, чтобы не прогнуться под тяжестью, совсем нет пустяков – немного на свете людей, которые так серьезно, со страстью и надрывом воспринимают происходящее, как Лена Майорова, и это ее постоянное чувство одиночества. Ведь она не просто не была одинока. Она была любима, практически обожествляема мужем. Но совершенно ясно: в августе 97-го она не надеялась на его помощь. Ей, видимо, казалась слишком беспросветной ситуация.

Если бы она видела в том августе хоть лучик солнца, она бы, как привыкла, стала бы бороться с трудностями сама. Дело еще и в этом: привыкла справляться одна. А тут – никак!

Она не поехала отдыхать в августе на дачу, хотя была утомленной до изнеможения, потому что Леонид Трушкин пригласил ее на главную роль в антрепризу «Поза эмигранта». Роль хорошая, для нее. Молодая репатриантка спасается от уготовленных родиной проблем в Израиле: она работает там уборщицей. В Москве она была сотрудником института ядерной физики. Этот спектакль с Майоровой не появился, впоследствии главную роль будут играть Симонова и Глаголева, но не нужно быть ясновидящей для того, чтобы увидеть настоящую драму, неизбывную трагедию по-майоровски. Опять вернусь к богатству России талантами. У каждого своя ниша. Никого нельзя заменить. Так обстоят дела на самом деле в искусстве, что бы по этому поводу ни говорили режиссеры. Начались репетиции, все сразу пошло, Лена играла, как всегда, в полную силу. И вдруг из МХАТа раздается звонок о том, что пришла телеграмма на имя Майоровой, в которой сказано, что ее отца разбил паралич и вообще надежды нет. Она не может никому дозвониться на Сахалине: у ее родственником проблема и с телефоном, и вообще со связью с Москвой. Лена падает на пол, кричит, рыдает, подруги ничем не могут помочь – разве что побежать по ее просьбе в магазин за спиртным. Она не ходит на репетиции, не спит, не ест. Потом собирается из последних сил, приходит. Трушкин читает ей мораль, воспитывает. И со своей стороны отстраняет от репетиций. Мудрое решение. Как у Макаренко. Ты не ходила, а теперь я тебя не пущу. Сергей звонит с дачи, Лена ровным голосом говорит, что все в порядке. Наконец он приехал. Лена встретила его спокойно, в доме чистота, но муж видит, что она даже не подавлена. Раздавлена. Расспрашивает. Узнает, что телеграмму прислали не родственники Лены, а какая-то шустрая соседка.

«Я говорю: звони соседке, ты звонишь, она что-то ужасное рассказывает, я: пусть маму позовет, она зовет мать, которая говорит, что отца через два дня выписывают. Все. Ты улыбаешься, говоришь: вот приехал муж, и все встало на свои места. И рассказываешь, что с тобой творилось, но все-все позади. Эта ваша соседка, говорю я, «Санты-Барбары» насмотрелась и, зная, что ты нервная, представила: вот отправлю телеграмму, Майорова-актриса сюда приедет и устроит «Санту-Барбару» в натуре. Ты смеешься, я смеюсь… В августе тебе не надо было быть в Москве. На даче ты была спокойна и часто-часто счастлива…» Но у нее было невероятно обостренное чувство долга и вины. Если репетиции, значит, репетиции, даже если земля уходит из-под ног. Трушкин после трагедии с Леной Майоровой продолжал стоять на своем, хотя воспитывать уже было некого. «Даже если бы я знал, к какому финалу все идет, я поступил бы так же. Мне очень жаль Лену, но сказать, что я раскаиваюсь, было бы нечестно. Иначе надо перестать заниматься своей профессией и сутки напролет понимать, сочувствовать, вникать в чьи-то обстоятельства». Его обращение с актерами – вообще старые, часто отвратительные байки, но сказать такое – это за гранью. «Даже если бы я знал, к какому финалу все идет»! Трудно представить себе, после каких проблем, образа жизни или питания так начинают работать мозги. О какой профессии идет речь? Не о той, где есть имена Феллини, Бергмана, Григория Чухрая, Сергея Бондарчука. Они именно сутками понимали, сочувствовали, вникали. Потому что режиссер без актера – люстра без лампочек, машина без колес. Не думаю, что Трушкин был главной причиной того, что наши театр и кино, в которых талантливых актеров на самом деле можно пересчитать по пальцам, как везде, лишился Елены Майоровой. Но он, несомненно, был тоже причиной. Не способен честно ответить перед своей совестью, все равно ответит перед Богом.

Только Сергей Шерстюк понял, как страшно Лене не хватало понимания и любви:

«Мы с тобой ссорились, я тебя обижал, не понимая, что этого нельзя делать вовсе. Нельзя. Заслуженно, не заслуженно. Ты была живая рана, девочка без кожи, чище тебя я не знаю. Ты была взрывная, вспыльчивая, я такой же. Как мы были похожи, но как же мне следовало тебя заласкать! Ты любила мои ласки, я любил тебя ласкать, но надо было заласкать до заласканности ребенка, пропавшего и вдруг найденного».

Только он понял, но слишком поздно.

Лену очень любили родители, учителя, муж, Ефремов. Но она столько любви и страсти отдавала – невозможно в этом контексте употребить слово «работа», – своим героиням, рожденными просто фантазией драматурга, что обделяла себя действительно до состояния полного сиротства. У каждого человека – своя норма любви. Кто-то – и таких очень много – способен сам себя залюбить до полного блаженства. Лена Майорова была другой. К себе – скорее сурова, чем не то, чтобы добра, а хотя бы снисходительна. Очень редко жаловалась на свои проблемы, о настоящих трудностях просто не говорила ни с кем. Зато выслушивала всех плакальщиц в жилетку стойко, до упора, несмотря на собственную усталость и озабоченность всем на свете. Сергей считал, что это свойство большой души и отсутствия характера: послала бы их к черту с их драмами. Но это был именно характер. Цельный характер человека, который в самую трудную минуту говорит себе: ничего, я, как всегда, упрусь, и вынесу еще и это. Переболею еще одной бедой. Но железной она, мягко говоря, не была. Все ранимые и великодушные люди сделаны из другого материала. И ей для жизни нужна была компенсация истраченной любви. Конкретное выражение ласки. Постоянно, как бальзам для ран души. Есть такой термин «синдром депривации», его применяют по отношению к брошенным детям, постоянно испытывающим дефицит любви. Умная, за любое дело берущаяся, внешне сильная, в жестоком мире, где актеров пытаются использовать исключительно как марионеток, Елена Майорова все больше чувствовала себя именно брошенным ребенком. В ней до конца было очень много доверчивости и детской наивности. Оказалось блефом чудо под названием «Странное время», а чудо по фамилии Васильков – всего лишь обычный, заурядный человек, которого распирало от гордости, что в него влюбилась сама Майорова. Он демонстрировал съемочной группе Пьянковой, что имеет власть над звездой. Если она срывала съемку, оставлял на проходной МХАТа записку: «Если ты не придешь сегодня, я умру». Как она могла после этого не прийти? Она тут же проигрывала в воображении самые страшные последствия и мчалась. Чтоб никто не умер. Он стрелял у кого-то дорогие сигареты «Кэмел», брал у мужа Пьянковой белый «выходной» плащ и шел на премьеру во МХАТ. Майорова звонила ему в тот день, 23 августа, оставляла призывы о помощи. Но она и к соседям заходила, она за пару дней до гибели позвонившему с предложением полузнакомому режиссеру прошептала: «Помогите, я погибаю». Не Трушкину же ей звонить. Почему не вернула с дачи мужа? Во-первых, ее подавленное состояние, несомненно, было вызвано больше всего тем, что она его предала. Во-вторых, она не без основания считала его тоже очень ранимым, неустойчивым в жизни и по возможности старалась щадить. Но затормозить над пропастью она не могла и ради него.

Слово «ласка» Елена Майорова употребляет даже тогда, когда говорит о режиссерах. Она имеет в виду моральную подцержку, душевный контакт. «Режиссер должен меня любить, ласкать, тогда я оживаю, как ребенок. Это естественно. Мы артисты. Ласкать, любить, тогда мы расцветаем и отдадим все сторицей». Но любой наш актер скажет, насколько это несбыточные мечты. Есть исключения. С одним из них Лене повезло встретиться. Это Олег Табаков. Но рядом с ним никто не встанет в ее судьбе. Вот поэтому она, будучи такой успешной во МХАТе, так часто плакала, встречаясь с Табаковым. Но МХАТ оставить, конечно, было для нее невозможно. Ведь она нашла то, что искала. Но в тот последний август, возможно, стала сомневаться в том, что МХАТ не стал ее очередной ошибкой, иллюзией.

В интервью «Советскому экрану» 1990 года она говорит:

«В редкие периоды душевного равновесия у меня нет сомнения в правильности моего выбора. У меня много работы – значит, я кому-то нужна. Тогда я чувствую себя счастливой. Тогда я согласна гореть, сгорать, не замечая трудностей. Кстати, «Елена» в переводе с греческого означает «факел». Я бы хотела быть достойной своего имени. А счастье? Что ж, как советует Карнеги, на него надо только решиться…»

Она только изменила условие. Решилась сгореть, почувствовав себя никому не нужной в той степени, которая была ей необходима. В конце концов, счастье – это всего лишь слово, за которым может оказаться край земли. Главное – решиться. И Сергей Шерстюк, преданный муж, который всю совместную жизнь считал ее самой прекрасной женщиной, но комплименты прятал за иронией, шуткой, в проклятую субботу не был ей нужен. И Васильков не был нужен, и соседи, и Догилева. Она просто, как вечная отличница, знала: перед роковым шагом, после которого нет возврата, надо бы побороться за жизнь. Но в ее строгой теории получился такой результат: жизнь того не стоит. Тот, кто не стоял на том краю, пусть помолчит.

ГЛАВА 10

За такую любовь, которую с первой минуты первой встречи положил к ногам Лены Майоровой Сергей Шерстюк, многие женщины благодарили бы судьбу без перерыва на обед, разбивая от усердия лоб. Некоторые согласились бы и на меньшее. Когда Сергей умирал в раковом корпусе и плакал над дневником, который писал для Лены, – даже тогда он все еще представлял интерес для женщин. Его хотели осчастливить, вылечить, вытащить. Но он уже сделал свой выбор. У него не могло быть вариантов. Он тоже был цельной натурой. Двенадцать с лишним лет, которые они прожили вместе, он считал великим счастьем, хотя происходило с ними, как со всеми, всякое. Интересно: Высоцкий тоже прожил двенадцать счастливых и мучительных лет, на протяжении которых, как он был уверен, его хранила лишь любовь Марины Влади. Поэтому он знал, чем оправдаться перед Всевышним. Любила ли Елена Майорова Сергея так, как он ее? Очень любила, но совсем по-другому. Его чувство было настолько неизменным, что он думал, так будет всегда, мог сидеть полночи в мастерской, пока она ждала его в комнате, писать свои картины, записывать свои философские наблюдения, брякнуть во время ссоры что-то не то. Они оба были на это мастера. Он мог даже поднять руку на нее, не помня себя. Это не мешало ему утром любоваться ею спящей, сходить с ума от страсти, когда она сидела у зеркала, собираясь в театр, а он видел голую ногу, руку на коленке, ясное лицо, губы. Она относилась к любви, как ко всему, – по максимуму. Если любоваться ею, то не отвлекаться на треп с друзьями, не выпивать в компаниях, теряя мужскую цель и мужскую силу.

Он должен любить работу, но не больше, чем ее. Он может рассердиться, но не настолько, чтобы сказать или прокричать ей что-то обидное. На обиду она реагировала мгновенно, кричала в ответ, ругалась, отталкивала. Она считала, что любовь и страсть возможно удержать на одном, самом высоком уровне. Как в начале их жизни. Он уходил, она бежала за ним босиком или приходила ночью в мастерскую, где он только и делал, что ждал ее. Они бросались друг к другу, как будто вырвались из плена, плакали. Самое печальное в этой истории любви – это то, что он именно так и любил, как она хотела. Просто в обыденной жизни это бывает трудно выразить, а его воспитывали в семье военного без сантиментов, был он человеком думающим и критичным. Такие и порывы страсти умеют скрыть, и слова любви прячут для особого случая. Надо же какая с ним случилась беда: особым случаем оказался ее страшный уход. Но он стойко, до последнего вздоха говорил ей, то есть писал, невысказанные при жизни слова любви. Он оказался столь деликатным и столь благородным, что ни словом не коснулся ее нелепой измены. Он знал: эти дневники прочитают многие. Сергей не бросил ни малейшей тени на имя Лены Майоровой.

Она во всех интервью говорила о любви к мужу, но с годами в этих словах появилось что-то заученное и что-то, очень похожее на обиду по интонации. Вот она говорит по телевидению:

«В любви я ценю, чтобы любили меня. Я откликающийся человек – могу ответить на самоотверженное чувство. Конечно, не всякий, кто любит меня, может рассчитывать на взаимность, но мой муж должен любить меня больше, чем я его…»

Эти «ценю», «должен», «рассчитывать» – лексика, вовсе не характерная для демократичной, умеющей понимать и прощать, сверхэмоциональной женщины Елены Майоровой. Мы читаем в воспоминаниях Сергея, как она могла встать перед ним на колени, поцеловать руку, сделать такие признания в любви, какие слышали немногие мужчины на земле. Но сама ни обыденности, ни отклонения от курса на пик страсти, наверное, не могла принять. Держала обиду. Особенно, когда все так сходилось: и с работой не так, и сплетни достали, и он говорит что-то, как плохой учитель. Она взрывалась, мне кажется, потому, что в плохие минуты начинала видеть себя со стороны чужими, недобрыми глазами. Таких глаз было на самом деле полно. Но она видела их иногда на лице самого близкого человека и взрывалась. Я плохая? Да пошли вы все… А потом опять вина и раскаяние. И опять получается, что плохая.

Сергей Шерстюк. 27 марта 1995 года.

«Сейчас запишу то, что лучше бы не записывать. Сегодня день театра. В 21.59 Лена уехала со Штайном, т. е. «Орестеей», в Петербург. Была странно почему-то возбуждена. И уже на перроне, по ее очередному настоянию не нести, а катить ее чемодан, это и произошло. Ручка, за которую надо катить, отлетела. Началось. Тут же повстречался Женя Миронов, сообщивший, что только что получил премию Станиславского в 1000 долларов. Мы подошли к вагону № 8, и я спросил Лену, есть ли у нее билет. «Есть!» – закричала она. Но место проставлено не было. Я вошел в тамбур. Лена что-то выясняла с проводницей и ступила за мной с зажженной сигаретой. «Выбрось», – сказал я. – «Нет», – сказала она. – «Выбрось», – повторил я. Она бросила под вагон и сказала: «Проводница мне разрешила». – «Мало ли что», – сказал я. Далее – Штайн, Костолевский, – но помню я только те замечательные слова, которые называются матерными: я узнал, кто я такой. В купе я услышал, что как можно быстрее я должен идти. «Лена, все же пост», – сказал я. Я сказал: «С Богом», услышал: «С Богом, пошел…» – и ушел.

И вот почему не надо было этого записывать: я обиделся. Я едва помню, как я доехал домой… Я много лет не обижался… Забыл, что это такое. Хочется залезть в шкаф и спрятаться за пальто… Я знаю, что я ханжа и демагог. Я знаю, что не стоит на мелочах сосредоточиваться, и хотя Бог в подробностях, ни на чем, помимо того, что я люблю свою жену, не сосредоточиваюсь. При этом я считаю, что в вагон нельзя входить с зажженной сигаретой. А кто бегал по вагонам голышом, едва укрывшись простыней, и стучал во все купе с криком: «Почему стоим?», когда поезд жарил на все сто? Я ханжа, потому что подчиняюсь только ритуалу. Курить в вагоне – хамство, а безобразничать – ритуал…»

Ну, ссора. Как водится, из-за полной ерунды. Ручка отлетела, он считает, что нельзя входить в вагон с зажженной сигаретой, она считает, что ее нельзя воспитывать, как курсанта военного училища, перед уважаемым режиссером, известными коллегами. Честно говоря, я бы тоже разозлилась, а мой муж тоже обиделся бы. Но обычные люди пытаются такие вещи проехать. Эти двое мгновенно шли на принцип. Потом ужасно страдали. Если бы он ей при жизни дал прочитать эту запись, если бы сказал, как написал: да, такой я ханжа и демагог, не могу отступиться даже ради мира между нами. Но думаю я только об одном, что люблю свою жену. Если бы он дал прочитать или так сказал, она бы растаяла мгновенно. Сама бы отреклась от зажженных сигарет и беготни в простыне по вагону. Какая жена не считает своего мужа чуть-чуть занудой или очень занудой. Но мудрой считает себя та женщина, которая это никогда не покажет. На самом деле в этом нет никакой мудрости, обычная женская хитрость. То, чего в Лене Майоровой, просто не было. Ее мудрые прозрения касались более глобальных проблем. С Шерстюком – то же самое. Он философ, местами – мудрец. А на такой ерунде прокалывался, как мальчишка.

«Сегодня хотел утопиться в Патриарших прудах. Сидел на скамейке, смотрел на воду и хотел… Что я говорил Лене< «Со мной ты будешь счастлива». И вот сейчас я думаю: а почему ж таки не утопился? Может, потому не утопился, что они сами не хотят быть счастливы?..»

Они – это, конечно, любимые женщины как категория. У него такая была одна, незаменимая. Они складывали свои чувства, но одна на двоих картина любви получалась такой, как будто ее писали разные люди разным стилем. Детали не совпадали, острые углы не сглаживались. Сыгранные ею героини были, как правило, несчастливы в любви, но их беды вписывались в логику драматурга. Боже мой, Лена Майорова, похоже, не знала, что ни одна из ее героинь не была так любима мужчиной, как она собственным мужем.

29 ноября 1997 года, 3-05 ночи.

«Леночка, я так ничего и не понял, что произошло с моей жизнью. Про твою я понял: со мной она закончилась.

Со мной, который на этой земле…»

Как это страшно: сидеть в полной пустоте и понимать, что с тобой закончилась жизнь любимой женщины. Единственной женщины. Что она нашла способ сделать разлуку бесконечной. Но он не так прост. Он и здесь пойдет на принцип. Разлука не будет долгой.

«Представляешь, Леночка, у меня есть такой шанс: не помереть, улучшить здоровье, купить домину или что-то другое и жить до ста лет. Но если представить, что я и половину из них не прожил, то подкрадывается к сердцу почему-то склизкая лапа и начинает, как клизму, сдавливать. Страшно. Именно прожить страшно».

Друг Шерстюка, киевлянин Макс Добровольский, написал ему после похорон Лены:

«Когда по пути в Москву меня отпаивали стюардессы (по-настоящему под конец помог лишь стакан красного сухого, и я с высохшими глазами и без всяких мыслей просто пялился в иллюминатор на озаренные вечерним солнцем облака – горы, острова и замки, как будто ведь ничего не случилось, и что бы ни случилось, – здесь вот так всегда), то я прикидывал следующее. Какова же теперь будет жизнь у Шерстюка – если даже в моей жизни не было события страшнее? Наименее вероятно (вероятности примерно пять процентов) – он сделает что-то в таком же роде. Двадцать процентов вероятности – поедет психика, поедет крыша. Наиболее же вероятное (остальные 75 %) – отправится в Штаты и там, может быть, потихоньку, лет этак через пять придет в себя».

У него получился четвертый вариант, не предусмотренный другом, но очень похожий на первый – 5 процентов. Не сама смерть, а жизнь между ее и собственной смертью – это и есть «что-то в таком же роде». Они доказали смертью свое редкое родство душ и тел. Вот такое было у них везение в любви.