Текст книги "Смерть, любовь и мужчины Елены Майоровой"

Автор книги: Наталья Радько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 29

Друг Елены Майоровой Евгений Миронов рассказывает о ней много и светло. Она таким человеком осталась для него – очень светлым, открытым. «Легче человека я не знал». Во время гастролей «Орестеи» Лена много рассказывала ему и Татьяне Догилевой о своей жизни. «Это была очень тяжелая жизнь, но рассказывала она обо всем просто». Однажды в Сицилии после спектакля с труппой пришел познакомиться сицилийский мафиози. В белом костюме, белой шляпе, с нагловатой повадкой хозяина жизни. Лена подошла к нему в своем белоснежном платье богини Афины, и гордый авторитет оторопел, растаял. Как будто на самом деле богиню увидел. Итальянцы ведь очень суеверны, даже мафиози. «Она была проста, – говорит Евгений Миронов. – Она была проста, как царица». Чудесное выражение. Точное. Только человек, который по-настоящему любил и понимал душу Елены Майоровой, мог найти такие слова. Он говорит о любви Елены и Сергея. Они были все время друг в друга влюблены. Они так бросались друг к другу, в разлуке постоянно говорили друг о друге… За неделю до 23 августа Татьяна Догилева и Евгений Миронов купили арбуз и пришли к Лене. Это был замечательный вечер, не могли наговориться, шутили, смеялись. Вышли, и Татьяна Догилева сказала: «Вроде бы она отошла». Оказывается, она организовала этот визит, потому что Лена была очень печальной, стала замыкаться в себе. «Я до сих пор не могу себя простить за то, что совсем ничего не почувствовал. Совсем ничего такого, – говорит Миронов. – Может, она и летает где-то здесь… Она же богиня Афина. Но это так тяжело. Так тяжело».

Я иногда встречала Лену Майорову. Знакомы не были, как актрису я ее знала очень плохо. МХАТ тогда не очень принимала. В кино видела ее, в основном, в эпизодах. Но была уверена, что ее ждут настоящие большие роли, что это настоящая большая актриса. Причем эти роли уже были, просто кино тогда не было главнейшим из искусств. Я думала: «Как-то напишу о ней…» Она производила впечатление очень незаурядного, естественного человека, который легко смеется, легко идет на контакт, но строго-настрого оберегает свою тайну. Какая-то тайна есть у каждого. Тут все дело в наличии спроса. Много ли людей хочет узнать именно твою тайну. Лена решила так… Она по-всякому, с разными людьми пыталась поделиться, открывалась, как никто, в интервью, каждой героине отдавала свое сердце, свою кровь… Но отклика она при жизни не услышала. Сергей? Этот совсем другое. А в пору смятения и дискомфорта ей хотелось спрятаться и от него. Вот и спряталась от всех нас. Я видела ее несколько раз, но то, что поняла о ней после смерти, то, что почувствовала, знакомясь с ее работами, то, что заставляло меня писать о ней раньше и сейчас, – это не просто открытие, горькое восхищение, признательность, сожаление. Это узнавание. Я как будто знала ее. В ее игре не бывает не только штампов, но даже привычного набора профессиональных приемов. Но, как, видимо, бывает с очень большими актерами: каждый ее экспромт вызывает одну реакцию: да, только так. Да, так никто не скажет, не посмотрит, не рванется, не обнимет, не оттолкнет.

Сейчас мне тоже, как Евгению Миронову, хочется верить, что она летает где-то рядом, как богиня Афина. Так казалось многим. Что же говорить о Сергее Шерстюке…

(УКРАДЕННАЯ КНИГА)

30 сентября 1997 г. 0.50 ночи

«Вчера на кладбище случилось то, чего я так долго ждал. Вчера… Я был, конечно, хоть водка меня не берет, все же пьян. Когда мы подошли к твоей могиле, выглянуло солнце, Вета Седова высыпала на могилу твои любимые семечки для птичек, я отломил кусок свежайшего батона и положил рядом, взял твою рюмку, а в ту, точно такую же, которую принес с собой, налил смирновку «Сухарничек» и поставил на могилу. Конечно же, выпил. Вета тоже. Юрка Мочалов бродил с камерой, а Базиль еще не знал, что болен желтухой. Не знаю, что было вкусней: водка, хлеб или семечки. Было спокойно, вкусно и радостно. Мы были рядом, нас согревало одно солнце. И вдруг из левого уголка твоих губ потекла слюна. Господи, я пишу то, о чем ты знаешь. Мы бросились рассматривать фотографию, может быть, образовалась складка или откуда-то свалилась капля дождя, – нет, слюна была под стеклом, а с обратной стороны фотография закупорена двойным черным целлофаном. Мы вертели фотографию и не могли поверить, а Юрка снимал все это на камеру. Мы верили, но не могли поверить, что ты вот так запросто показала нам, что слюнки текут, – так вкусно. Ты была с нами. Чудо.

Потом мы пошли к могиле Ирины Метлицкой. Поехали. Я не туда повез. Ты знаешь, она рядом, на машине всегда проезжаешь. Солнце скрылось. Очень долго мы бродили, пошли на другой участок. Нашли. Посидели, постояли, пошли к Наде Кожушанной, опять заблудились. Нашли могилу Жоры Епифанцева… И совсем рядом нашли Надю Кожушанную. Вета говорила: «Девочки мои любимые, все разом, в один год».

Темнело. Не вечерело, но темнело. Когда мы уезжали, Вета сказала Базилю: «Остановись у Лены. Пусть Сережа попрощается». Я подошел к тебе и не увидел никаких следов слюны.

Местечко мое рядом, Леночка. Там, где букеты цветов и твоя фотография».

Я цитирую эту душераздирающую исповедь, я верю каждой детали, но когда перечитываю свой текст, сжимаюсь внутренне. Вот кто-то прочитает, опять брякнет, как она, «пьющая и курящая», себя сожгла, как он потом пил на могиле с другими «собутыльниками», как пошли искать могилы тех, кого такой образ жизни уложил в один год… Почему мне не наплевать на безымянных злобных идиотов, записных графоманов, их злорадных читателей и слушателей? Потому что я обвиняю недоброкачественную человеческую массу в том, что нас так быстро и страшно покидают лучшие. Потому что многих в их словесном экстазе возбуждает даже чужая смерть. Потому что они всегда правы: кому придет в голову им возражать. А такие люди, как Лена Майорова, Сергей Шерстюк, никогда не были уверены ни в собственной правоте, ни в праве на счастье.

Литератор Игорь Клех, подготовивший к публикации «Украденную книгу» и написавший блестящее предисловие к ней, писал еще до ее выхода:

«Сергей был разнообразно и блестяще одарен. Он соединял в одном лице художника, литератора, историка искусств, мыслителя, наконец, эстета и создателя некого магического «театра жизни». Сочетание всех этих ролей уместнее всего определить словом «Артист», если написать его с большой буквы. Для того чтобы это сделалось очевидным всем (а, как большинство художников, он был честолюбив), недоставало только какой-то последней санкции – чтобы известность и дразнящий блеск репутации перешли в качество славы. Но было что-то в качестве времени и места, что мешало этому… Сейчас уже невозможно сказать, что именно… И вышло так, что сама жизнь продиктовала ему то, чему он раньше не мог найти форму собственными силами. Любовь водила его рукой, дописывая книгу блужданий и страстей героя, и препроводила на тот свет ее автора. Благодаря его дневнику смерти не удалось унести следом за ним и эту книгу…

«Во всяком случае, не мне, Козерогу и Сатурну, коту и экстремисту, трындеть о счастье», – написал он в своем дневнике «Джазовые импровизации на тему смерти». А кому же еще, Сережа?»

Кому же еще, Сережа? Кому же еще, Лена, быть счастливыми? Здесь, на земле.

ГЛАВА 30

«Мы были самая беззаботная и смешная парочка в глазах тех, кто нас знал, – рассказывал Сергей Шерстюк через два месяца после гибели жены. Казалось, что так будет всегда. Денег никогда не считали, не беспокоились о быте. Жили, как бог на душу положит…».

Когда-то, в конце семидесятых, когда Сергей Шерстюк учился в университете, он встретил девушку на ул. Горького, нынешней Тверской. Начал знакомиться, помнит, что она не очень хотела. На улице она не знакомилась. «Давайте не на улице», – предложил Сергей. «Я спешу на репетицию». Они пошли к учебному театру в Гнездниковском переулке. Он запомнил светлую одежду, светлые волосы, светлые глаза. Сказал: «Я буду ждать». Она вошла в театр. Он почувствовал, что уйти не сможет. «Разумеется, я не помню деталей. Но помню ощущения: она была очень сильной, сильнее меня… как личность. Вот запомнил же я это ощущение. Я бесцельно слонялся по улицам, а у нее была цель жизни. Я забыл спросить ее имя». Он вернулся на улицу Горького, с кем-то встретился. Вернулся к театру, почитал репертуар, помаялся, вошел. Поискал, влез на сцену, крикнул «ау», но в театре никого не было. Возможно, репетицию отменили. Он ушел из театра, никогда больше в нем не был, но этот случай он вспоминал всю оставшуюся жизнь. Он был уверен, что то была Лена. Просто она произвела на него такое сильное общее впечатление, что он не рассмотрел ни лица, ни фигуры. И всю жизнь с Леной он убеждал ее, что именно тогда состоялась их первая встреча. Она то соглашалась, то сомневалась.

«– Ты говоришь, что это была я?

– Мне кажется, ты. А ты не помнишь?

– На улице часто приставали.

– Но вспомни: или май, или июнь, учебный театр, репетиция.

– Я или другая могла так отделаться: зайти в театр, подождать и смыться. Слушай, а на тебе были такие драные джинсы и рубашка незаправленная, тоже голубая с какими-то пятнами краски?

– Запросто. Вспоминаешь теперь?

– Вспоминаю. Очки, как у Джона Леннона? Я шла в учебный театр, опаздывала, а тут какой-то хиппарь пристал, что-то бубнил. Ты мороженое предлагал поесть?

– Может быть.

– Волосы длинные и лохматые?

– Скорее всего.

– Немытый, грязный?

– Как это?

– Ты ведь грязнуля. А тогда, наверное, был прегрязный, если некому было ругать.

– Мне никто не говорил, что я грязнуля.

– Вы все были грязные, вот никто и не говорил.

– Ну, хорошо, пусть я был грязный, хотя краска – никакая не грязь. И джинсы не могли быть драные, мне мама зашивала. Заношенные, застиранные, но не драные и не грязные. Я в грязных не хожу.

– Да ты посмотри, а это что? Вот это вот на коленях, вот это на карманах, ты на задницу посмотри!..

Так мы с тобой и не выяснили. Чаще всего ты говорила: «Нет, Сережа, ничего подобного не было». Или: «Нет, Сережа, это был не ты». «Да нет, – говорил я, – все дело в глазах». Я ничего особенного и не помню, только эти глаза твои светлые. Других таких глаз нет. Может быть, мне только хочется, чтоб это была ты».

И все-таки, наверное, это была она. Нереально перепутать, тем более художнику. Потому что таких глаз, как у Елены Майоровой, не было ни у кого.

У нас на слуху имен своих художников, кроме Шилова, Глазунова, еще нескольких, пожалуй, и нет. А Сергей Шерстюк работал в такое запутанное время, был таким «неправильным», что о широком круге известности не могло быть и речи. С одной стороны, все летело кувырком, с другой – идеология давила. А в общем и целом пророков в своем отечестве у нас не бывает по определению. Такое отечество. Вот когда партия назначала… Шерстюка-художника ценил у нас узкий круг знатоков, друзей. И лишь случайные посетители, случайно попав на одну из его выставок, выходили задумчивыми. Это был не просто зрелый мастер с нестандартным взглядом на жизнь. Он заставлял думать людей, смотревших на его картины, прочитывать философский подтекст, ощущать драматизм восприятия автора. Картины Шерстюка можно перечитывать, как книги. Они будут восприниматься по-разному в зависимости от состояния, эмоционального настроя зрителя. Но он неизменно был востребован на Западе. Спасибо, видимо, папе-генералу за такую возможность. Сергей был патриотом не на словах. Но его записки об Америке, скажем, – это рассказы совершенно счастливого, востребованного и оцененного по достоинству человека. Никакой мнительности, комплексов, хандры, тоскливой бессонницы на кухне.

«Чтобы понять Америку, – рассказывал он в 1990 году Игорю Шевелеву, – надо дать ей что-то свое… Я был в США более трех месяцев… Поработал я там самым замечательным образом, написал семь картин, путешествовал. Картины передал в фонд новой галереи, выставки, того нового дела, которым я сейчас занимаюсь…

Вообще 98 % американцев живет в провинции, в так называемой «одноэтажной Америке», которая на самом деле трехэтажная. Это те, которых называют средним классом, обывателями, мещанами. Хотел бы я, чтобы и в моей стране были такие мещане. Не буду проводить параллели, потому что они очевидны. Там чудесно то, что нет никакого чуда. Чудеса – у нас. А там совершенно естественная страна, как и должно быть… Здесь время очень хорошее, отношение к тебе. Возникают вопросы, возникает контакт. Хочешь что-то узнать, тут же приходят на помощь. Мой убогий и кошмарный английский принес мне ряд комплиментов. Я употреблял согласование времен и меня спрашивали: «Вы, наверное, англичанин?» У них язык американский, и его изучаешь на месте, когда понимаешь, что ты живой человек, а человеку нужен контакт. А контакт приходит в условиях общепринятого языка. Язык – это всего лишь стиль жизни. И если ты начинаешь чувствовать этот стиль, ты начинаешь говорить. Просто, чтобы выжить.

Хотя, с другой стороны, какое в Америке выживание! Можешь вообще не изучать язык, как наши эмигранты на Брайтоне! Сейчас там нечто вроде русской колонии. Вообще ничего не изучают. У них свой круг, свой стиль жизни, который они прекрасно сохраняют. Первое впечатление – самое ностальгически-умилительное. Например, дети, которые родились уже там, но говорят только по-русски. Или в магазине, где я по-английски попросил сигареты «Кэмел-лайтс». Мне, глядя в глаза, отвечают по-русски: «Ну, нет «Кэмела-лайтса»! Ну были только шо. Возьми «Лайтс-Мальборо»!» – «Я ненавижу «Лайтс-Мальборо»!» – «Ну хорошо, шо делать? Пойди в соседний магазин». Действительно, в соседнем были…

Сильно скучаешь там по жене, по друзьям, часто думаешь, как было бы хорошо, если бы они тоже это видели или обедали со мной. Но была работа, и надо было приложить достаточно серьезные усилия. Я бы не сказал, что посчитал бы Америку идеальным местом для своей родины. Мне лично надо жить здесь, в России. Но работать там мне тоже, наверное, необходимо. Никуда не деться, это лакмусовая бумажка для определения того, кто ты есть на самом деле. Но, узнавая, кто ты есть, идентифицируя себя, ты соединяешь себя со своей родиной…

Вообще я думаю, что художникам в Америке хорошо… Так получилось, что в конце моего пребывания там открылась моя первая персональная выставка. В Нью-Джерси, в Музее современного русского искусства, были выставлены 23 мои работы, которые до 86-го года уходили в Штаты, в Европу, и, оказывается, собирались там, в частности, и устроителем этой выставки господином Нортоном Доджем. И как я могу быть не благодарен Америке?..

Сейчас многие наши художники едут в Америку, чтобы заработать деньги. Я там за свои картины денег не получил и не должен был получить. Но поездка, мне кажется, имела более коммерческий характер, чем это выглядит на первый взгляд. Постараться как можно скорее завладеть пачкой зелененьких – это несерьезная коммерция. Мне больше нравится американское выражение: бизнес – это дружба. И, наоборот, дружба – это бизнес… А приятные мгновения с друзьями вообще бесценная вещь».

Работы Сергея Шерстюка есть в различных коллекциях мира. Только в Америке – в коллекции Музея современного искусства (Оклахома), Зиммерли музее, Музее современного искусства (Антверпен), Музее современного искусства во Флориде, «Зиг-Заг Компании» (Нью-Йорк), в музеях современного искусства Нью-Джерси, Чикаго и многих других, не считая, разумеется, частных коллекций. Он сделал очень много, это невероятно интересно. Признаюсь и в том, что я его работы увидела после смерти Лены Майоровой. Точнее, после их общей смерти. Не будучи и знатоком, ни даже продвинутым любителем, была поражена. Мне показалось магическим воздействие фотографически точных деталей со скрытым, но явно прочитываемым трагическим сюжетом, с таким доминирующим над материалом интеллектом автора, который способен приковать взгляд к двум половинкам персика, заставить думать над тем, что без него бы прошло мимо.

Он работал всегда. Он работал, умирая. Он работал, когда ему казалось, что он уже умер.

(УКРАДЕННАЯ КНИГА)

5 декабря 1998 года.

«Ну вот, родная моя, сегодня открывается Арт-Манеж. Ровно год назад ты была на открытии, у меня была выставка фотографий «Я все это ел». Была недолго, потому что спешила на репетицию или спектакль, жаль, что сейчас не помню. Я помню, что была какая-то неловкость, по-моему, из-за того, что с тобой была гостья из Минска, ох, как мне не нравились ее глаза. Но мы как-то справились, и все прошло хорошо».

8 декабря, 1.10 ночи.

«Родная моя, поздравляю, мы знакомы двенадцать лет и шесть месяцев. В пять часов откроется моя выставка «Ты и я». Наша. Я очень болею. Господи, помоги мне прийти хотя бы на открытие. Я очень тебя люблю. Ты жива, Леночка, это я умер».

Выставка прошла успешно и печально. О ней писали: «Новые живописные работы известного московского художника-гиперреалиста Сергея Шерстюка составили серию произведений «Ты и я». Это натюрморты – изображения знакомых предметов из мира обыкновенных вещей: лимоны, персики, груши и прочие фрукты, приобретшие в его исполнении метафорический смысл. Разделенные или умноженные на два огромные фрукты вызывают комплекс философских ассоциаций. За видимой обыденностью сюжетов – парафразы классической для истории искусства темы «vanitas» – величия и бренности бытия, мужского и женского начала, взаимоотношения человека и среды».

Пройдут месяцы, и в московской галерее «М`ARS» вновь пройдет персональная выставка Сергея Шерстюка. Художника уже не будет на ней. Он будет с Леной. В рецензии напишут: «Он унес загадочный мир художественной неординарности, оставив притягивающее восприятие, неподдающийся разгадыванию ребус стиля и метода. Картины Шерстюка выставлены в огромном количестве галерей на Западе и в России, но, в отличие от многих современных художников, обогативших частные коллекционные вкусы, Сергей достоин занять значительную площадь в Музее современного искусства не столько по вкусовым, сколько по более серьезным причинам: его творчество – отблеск определенного среза художественного сознания, способного привести к внутреннему объединению людей, чье первично-вкусовое восприятие мира различно».

Сказано тяжеловато, но речь о том, что картины Сергея сделают то, что всегда хотелось сделать ему самому – объединить разных людей на уровне высокого и умного искусства.

В 1991 году Сергей Шерстюк написал полотно «Человек, который проходит мимо своей смерти». На картине изображен стол, на нем лежит человек и смотрит на зрителей, а рядом с занесенной для следующего шага ногой застыл его двойник. Сергей хотел, наверное, так красиво пройти мимо своей смерти. Он только мимо смерти Лены пройти дальше в жизнь не сумел.

Но актеры и художники не уходят совсем. Интересно, у нас где-то картины Шерстюка остались? Через два года после его смерти было сообщение об очередной выставке современного искусства.

«Не знаю, как вы относитесь к тому, что в богемной среде называется «Fine art». Это даже не направление и не течение в живописи и скульптуре. Художник может быть кем угодно, но если его работы продаются, они – fine-art… Так вот, в уютную, небольшую галерею «М’АРС» спланировал fine-art высокого полета. Знакомые полотна, знакомые имена… К примеру замечательный гиперреалист Сергей Шерстюк, который, к великому сожалению, вот уже два года как скончался, всего на девять месяцев пережив свою жену, замечательную актрису Елену Майорову. Его полотна медленно, но верно уплывают за пределы нашей родины, в частные коллекции и музеи… Еще год-полтора – и о творчестве Шерстюка в России останутся одни воспоминания».

О творчестве Шерстюка на родине останутся одни воспоминания, о творчестве Елены Майоровой останутся воспоминания. И только горящая женщина-факел никогда не станет просто воспоминанием. Хотела она этого или нет, но она потрясла души, осветила свои с Сергеем «и жизнь, и слезы, и любовь»…

ГЛАВА 31

Они были вдохновенными трудоголиками, бескорыстными, живущими минутой полета. Она, конечно, в России более известная, яркая, эффектная. Прима МХАТа, что для Москвы – особое звание. Но профессиональная ситуация у них была совершенно разная. Он так любил свою родину, где особенно тяжело именно талантам, но всегда имел в виду свою востребованность в остальном, более устойчивом и менее закомплексованном мире. Ему хорошо там работалось, его любили, ценили. Была возможность «идентифицировать» себя, как он сам выразился. Она – русская, московская актриса, которую многие критики называли голливудской кинодивой во время гастролей «Орестеи», была лишена выбора. Как все наши великие актеры и актрисы. Для них «железный занавес» так и не рухнул. И ей «идентифицировать» себя было просто невозможно. Она вынуждена была творить лишь в заданном месте в заданное время. А вокруг все ломалось и летело к чертовой матери. Театры, кино. Человеческие судьбы.

Вдова Евгения Евстигнеева Ирина Цывина рассказывает:

«Мы как-то сидели с Леной Майоровой у нее дома. Она заплакала и сказала: «Ты знаешь, сколько я стою в искусстве?» Открыла холодильник и вынула нераспечатанную бутылку водки «Абсолют». «Это то, что я купила на всю свою зарплату». Ведущая актриса МХАТа, заслуженная артистка России…»

Лене генерал Шерстюк не помог бы пробиться в Голливуд. И дело не в языковом барьере, как обычно объясняют отсутствие интереса к нашим актерам в мировом кинематографе. В Голливуде есть актеры со всего мира, они все преодолевали этот барьер, для людей с абсолютным слухом это не такая уж проблема. Да и технических средств достаточно. Просто Советская власть напрочь отбила этот интерес к нашим актерам. Эта вечная идеологическая напряженность, погоня за «предателями» – танцовщиками, поэтами. Эта зациклен-ность наших творцов на сугубо отечественных муках, почти привязанность к ним…

Когда на одном из международных кинофестивалей появилась Алла Ларионова, ей проходу не давали режиссеры, актеры. Женщины – актрисы с мировыми именами подходили к ней в гостинице, в ресторане, чтобы выразить восхищение ее красотой. Она вернулась в Москву, и вскоре посыпались приглашения. Аллу Ларионову звали в Голливуд, на другие студии мира. За нее отвечало Госкино СССР: извините, мол, но эта актриса занята на десятилетия вперед. В это время Алла Ларионова практически была отлучена от кино, находилась в черном списке «Мосфильма» из-за организованной грязной кампании против министра культуры, которому, в частности, инкриминировалось ухаживание за Ларионовой. Она автоматически стала невыездной, не зарабатывающей даже те копейки, которые у нас платили советским крепостным актерам, изолированной от искусства. Подобная ситуация была и с другими русскими актерами, поразившими мир. Ну, кто это может понять, кому это понравится и кто с этим станет извне бороться. Приедут австралийцы, испанцы, латиноамериканцы, и составят славу американского кино. Так легко мысленно увидеть в этой обойме Елену Майорову и Ирину Метлицкую… Этим прекрасным женщинам с трагической судьбой был очень ограничен доступ кислорода в профессии. Елена могла воспринимать это только как рабство, как замкнутый круг, как ловушку.

Бутылка водки на зарплату примы МХАТа, 100 долларов за фильм не делали ее нищей, голодающей, как многих других актеров. «Шерстюк заработает». Но гордость ее никак не могла примириться с такой «ценой»…

Она не дожила до времени щедрого спонсорства, сумасшедших по нашим меркам гонораров отдельным актерам за съемочный день, раздутых бюджетов непонятных картин, привезенных в нетрезвом состоянии голливудских звезд для того, чтобы воткнуть с ними эпизод и отправить восвояси с гонораром один-два миллиона долларов. Ей не хватило терпения дождаться богатого и всемогущего российского кинематографа? Нам хватило. Сегодня посмотрела видео очередной телепередачи, проанонсированной в Интернете так: «Юрий Грымов предрекает п-ц российскому кино».

Это была беседа журналистов, критика прокатчиков и режиссера. Пересказывать весь разговор бессмысленно, так как все действительно сказано в анонсе. Спрос определяет предложение, предложение определяет спрос, короче, в ближайшем будущем нам конкретно обещают лишь размножение «Самого хорошего фильма» (Камеди клаб), где плохо даже с клоунадой, и тому подобного. Демократический лозунг: «Пипл хавает» – в бурном действии. «Люди, которые определяют кинополитику, панически боятся, к примеру, слова «драма», – говорит Грымов. «Ну, а как же, – парируют прокатчики, – люди не хотят негативных эмоций». И дальше про миллионные доходы. Откуда же взялись в таком количестве люди, которым делать нечего, лишь бы, извиняюсь, какое-то дерьмо посмотреть?

Отвечу. Это люди из пустоты. Никто не потрудился им показать нормальное кино. Никто не объяснил им, как выбирают фильм для просмотра. Это вовсе не то, что навязывают в каждой рекламной паузе и с каждого плаката. Короче, странное время отечественного кинематографа пришло именно сейчас. И в нем точно бы не было места для такой актрисы, как Елена Майорова. В нем, собственно, нет места ни для каких актрис и актеров. Блуждают на слуху и на виду несколько персонажей, но можно лишь понадеяться, что у них с заработком нет проблем. Хороший и, как водится, не раскрученный, малобюджетный фильм можно иногда посмотреть по первому каналу на «Закрытом показе с Гордоном». Посмотреть и попрощаться с ним навсегда.

«Кинополитики» боятся слова – драма. Абстрактный зритель хочет тупо балдеть в кинотеатре. Где же люди?

Из интервью с Еленой Майоровой:

«Думаю, русская душа с ее способностью откликаться на чужую боль сохранит, сбережет в нас человеческое. Я скорее не верю в это, а так хочу».