Текст книги "Хозяйка северных земель (СИ)"

Автор книги: Натали Эмбер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

34

Эрик

Я резко оборачиваюсь. Протяжный звук рога прокатывается по фьорду. Враги приближаются? Или вернулись свои?

Смотрю на Арину. Она стоит у двери, всё ещё сжимая ручку, словно держится за неё, чтобы не сорваться с места. Бледная. Свет от факела в коридоре падает на её лицо неровными, пляшущими пятнами, в этом свете она кажется ещё более хрупкой.

Я велел ей оставаться в комнате, что бы ни случилось. Наши взгляды встречаются. Я хочу протянуть руку. Хотя бы на секунду коснуться её. Отворачиваюсь, прежде чем это желание становится сильнее меня. И выхожу из дома.

– К воротам! Быстрее! – раздаётся крик где-то справа.

Поселение уже не спит. На позициях стоят люди с копьями в руках, щиты подняты. Быстрым шагом направляюсь к воротам. Ярл не имеет права на слабость. Даже если сердце внутри уже сорвалось в бешеный галоп, снаружи должен быть несокрушимый камень. На меня смотрят, по мне судят об опасности. Отступать нельзя. Если дрогну я, то дрогнут все. Как стена, из которой выбили первый камень.

Я поднимаю руку. Люди замечают сразу. Они смотрят на меня и ждут указаний. Показываю жестами. Три пальца в сторону ворот. Два – на восток. Старик уже рядом. Он следит за каждым моим движением, ловит смысл раньше, чем я заканчиваю.

– Трое на ворота, двое к восточной стене, – переводит он, – Остальным держать строй! Не разбредаться! И да поможет нам Один!

Голоса подхватывают, разносят дальше, по цепочке. Мужчины двигаются, перестраиваются, сбиваются в подобие строя. Плотники, рыбаки, кузнецы. Каждый из них сжимает оружие, от него зависит жизнь его детей.

Я прохожу мимо. Смотрю каждому в лицо. Запоминаю. Если мы переживём это утро, я должен помнить, кто стоял рядом. Если нет, это уже не будет иметь значения.

Я смотрю в сторону холмов, откуда должен появиться враг. Мне кажется, что они должны ударить сразу, пока мы не опомнились, не построились. Так делают все. Даже я сделал бы так. Но враги почему-то медлят. Разделились? Идут в обход?

– Где они?.. – шепчет кто-то за спиной. Голос молодой, испуганный. Люди вокруг начинают нервничать.

– Почему не идут? – подхватывает другой, постарше, но в его голосе тоже страх.

Я стискиваю зубы. Напряжение растёт с каждой секундой. Если так продолжится, мы начнём разваливаться сами. Без всякого врага. Шагаю вперёд. Останавливаюсь на открытом месте, там, где меня видно всем. Пусть смотрят. Пусть видят, что я не боюсь.

– Корабли! – кричит дозорный.

Я резко оборачиваюсь, и сердце пропускает удар.

– Где?! – спрашивает старик.

– Во фьорде! У входа! Идут!

Я уже срываюсь с места и бегу, перепрыгивая через брёвна, расталкивая локтями замешкавшихся людей. Камни скользят под ногами, но я не замечаю. Поднимаюсь выше к краю обрыва, откуда открывается вид на море.

Вглядываюсь в густой туман и вижу сквозь него силуэты. Длинные, узкие, с изогнутыми носами, поднимающимися высоко над водой. Три Драккара. Свои. Вернулись.

Я выдыхаю, чувствуя, как спадает напряжение. Но облегчение длится всего секунду. Замечаю, что-то не так. Корабли идут медленно. Нет победных возгласов, которыми всегда сопровождают возвращение.

Почему? Внутри снова поднимается напряжение. Другое. Холодное. Сосущее под ложечкой. Позади слышатся шаги. Пророчица Хильда подходит к обрыву и останавливается рядом со мной. Сгорбленная, укутанная в шерстяной платок, она смотрит на воду.

Её взгляд падает на корабли, медленно плывущие к нам. Она вдруг замирает. Я вижу, как меняется её лицо. Как бледнеют губы, превращаясь в тонкую нитку. Как расширяются глаза, и в них появляется что-то, чего я никогда там не видел.

Страх? Нет. Ужас.

– Я чувствую кровь… – шепчет она.

Хильда делает шаг вперёд, к самому обрыву, и я хватаю её за плечо. Там, внизу, камни, гибель. Но она не смотрит на меня. Она не сводит взгляд с кораблей.

– Они везут кровь.

Слова падают тяжело, как камни. Я снова смотрю на корабли. Они уже близко: я вижу обводы, вижу щиты на бортах, вижу людей, стоящих неподвижно, как истуканы.

Драккары причаливают. Дерево глухо скрипит о берег. Канаты летят вниз, их ловят на берегу, закрепляют, дёргают, но даже эти движения лишены привычной суеты.

Воины один за другим сходят на берег. Их лица мрачные, глаза потухшие. Они ступают на землю и замирают, будто забыли, зачем пришли. Я не вижу отца. Он всегда был впереди. Первым ступал на берег, снимая свой рогатый шлем.

– Где конунг? – спрашивает кто-то из толпы.

Воины молчат. Отводят взгляды. И это мне не нравится.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Шаги гулко отдаются в ушах. Поднимаюсь на борт его корабля. Доски прогибаются под ногами, стонут, будто жалуются. Кто-то зовёт меня с берега, но я не разбираю слов, слышу только собственное сердце. Впереди на палубе возле мачты лежит тело, накрытое грубой тканью.

Нет!

Я подхожу ближе. Ноги не слушаются, но я иду. Рука поднимается и замирает в воздухе, словно чужая. Ещё до того, как хватаю ткань, до того как дёргаю её в сторону. Я знаю, что это он. Отец.

35

Я смотрю на его бледное, но спокойное лицо. Глаза закрыты, будто он просто уснул после тяжёлого дня. Как раньше, когда он уставший возвращался из походов и падал на постель не раздеваясь. Тогда я злился на него за это, шептал сквозь зубы что-то вроде: «Старый ты уже для таких походов».

Сейчас я бы отдал всё, чтобы снова почувствовать ту глухую досаду. Он мог бы остаться в живых. Но реальность намного хуже.

В глаза бросается его странная неподвижность, неестественная бледность лица и смертельная рана. Мой взгляд снова и снова возвращается к ней. Глубокий, страшный разрез от плеча до самой груди. Края раны уже почернели. Я видел такие раны на поле боя.

Продолжаю смотреть на него, будто от этого что-то изменится. Сейчас он откроет глаза и вдохнёт полной грудью для того, чтобы рявкнуть: «Не стой столбом, сынок! Иди займись делом!»

Но он не дышит и молчит. В груди пустота. Мир вокруг меня рушится, а я даже не могу пошевелиться. Не слышу никого вокруг, не чувствую даже ветра. Из меня будто вынули внутренний стержень, на котором держалось всё остальное.

Внезапно приходит осознание: конунг мёртв, теперь я должен занять его место. Но что я могу без командного голоса, без возможности отдавать приказы? Никто не пойдёт за мной. Кому нужен немой конунг?

Стискиваю зубы так сильно, что начинает болеть шея. Боль отрезвляет, возвращает меня из чёрной бездны обратно на палубу. Я не могу позволить себе сломаться. Не сейчас, когда враг, возможно, уже рядом. Я должен собраться. Должен.

Поворачиваюсь и спускаюсь с корабля. Шаг за шагом переставляю ноги, которые кажутся чужими, непослушными. Лицо становится каменным. Ни один мускул не выдаст того, что творится сейчас внутри.

Внутри закипает ярость, поднимаясь, словно лава из жерла вулкана. На врагов, которые сделали это. На судьбу, которая выбрала такой момент. На себя. За то, что меня не было рядом. За то, что он ушёл без меня. За то, что я не успел сказать ему что-то важное. То, что теперь уже никогда не скажу.

Я спускаюсь на землю, и толпа смыкается вокруг. Люди выходят из ворот. Смотрят. Ждут. Шёпот растёт, как волна перед бурей. Сначала тихий, невнятный, потом всё громче, отчётливее.

– Конунг… где конунг?

– Что случилось, Эрик? Где твой отец?

– Смотрите, он бледен как смерть…

Хильда в толпе начинает тонко, заунывно причитать. Она поёт молитвы Одину, проклиная туман, что окутал холмы.

– Эрик! – голос Беорна прорывается сквозь гул.

Он выходит вперёд, расталкивая локтями растерянных соплеменников. Широкоплечий, тяжёлый, с бычьей шеей и руками, которые, помнится, в одиночку переворачивали лодку.

Беорн смотрит прямо на меня. Потом медленно обводит взглядом толпу. Потом переводит взгляд на дом, где я оставил Арину, велев не выходить…

– Это из-за той женщины, – говорит Беорн так громко, чтобы слышали все.

Он не называет имени, но это и не нужно. Все понимают, о ком речь. Я вижу, как взгляды обращаются к дому, где осталась она. Как лица меняются, на смену страху приходит злая, глухая решимость.

– Мы привели проклятие в дом, – продолжает Беорн. – Пришлая ведьма принесла смерть.

Шёпот в толпе усиливается. Слова перетекают из уст в уста, обрастая новыми оттенками.

– Та пришлая, что была с ним?

– Ведьма! Это её рук дело!

– Англичанка, врагиня!

Я слышу каждое слово. Они врезаются в меня, как удары топора, оставляя невидимые, кровоточащие раны. Я чувствую, как напряжение вокруг меняется. Резко. Как ветер, который внезапно сменил направление – и теперь дует прямо в лицо, сбивая с ног, ломая деревья.

Ещё мгновение назад они ждали врага снаружи. Искали его за стенами, где в тумане темнеют горы. На склонах, где враги разбили свой лагерь. Теперь они ищут его здесь. Среди своих.

Я стою. Не двигаюсь. Слушаю. И чувствую, как внутри всё разрывается на части. Гнев на Беорна – за то, что он осмелился и выбрал этот момент. Гнев на своих людей – за то, что они так легко, так охотно поверили. Гнев на отца – за то, что он умер и оставил меня одного. И страх. Ледяной, парализующий страх за неё.

Нужно остановить их сейчас, пока не стало слишком поздно.

Беорн не сводит глаз с толпы. Он ждёт. Проверяет, насколько сильно его ложь пустила корни. Если я скажу одно слово, то всё решится. Но как управлять людьми, если даже не можешь отдать приказ?

Я делаю медленный, глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду. Собираю себя заново по осколкам. Смотрю на небо. Туман начинает рассеиваться, сквозь него проступают первые лучи солнца. Отец говорил: «Один видит тех, кто принимает решения. И судит их строже всех».

Я Эрик, сын Харвальда, и должен занять место конунга. И только я здесь могу отдавать приказы. Поднимаю руку, призывая всех к тишине.

Пауза тянется слишком долго. Люди смотрят на меня и ждут моего решения.

36

Арина

Дверь тяжело скрипит за спиной. Эрик запретил выходить, но ноги сами несут меня на улицу. Корабли викингов уже стоят на пристани. Сердце пропускает удар. Они вернулись?

Люди собрались в центре поселения. Различаю отдельные выкрики, обрывки фраз, но не могу сложить их в единую картину. Кто-то машет рукой, указывая на корабль. Женщина в сером платке закрывает лицо ладонями. Седой мужчина сжимает кулаки так, что костяшки белеют.

Похоже, случилось что-то ужасное.

Воины сходят на берег молча. С мрачными лицами. Замечаю Эрика на одном из кораблей. Он стоит и мрачно смотрит вниз. Мир вокруг будто сужается до одной точки.

Конунг погиб.

Я делаю шаг назад. Пяткой наступаю на сучок, и он хрустит под ногой. Люди оборачиваются, смотрят на меня с ненавистью.

– Ведьма! – кричит кто-то.

– Конунг погиб из-за неё!

Голоса становятся громче. Грубее. Злее. Они сливаются в один протяжный, звериный рёв. Я вижу, как женщины отворачиваются, но не вмешиваются. Замираю, не в силах пошевелиться. Ноги словно налились свинцом.

Толпа начинает собираться вокруг меня. Вчера они просто косились. Шептались за спиной. А сегодня они готовы разорвать меня на части.

– Мы привели проклятие в дом! – голос Беорна перекрывает остальные. Он выходит вперёд, расталкивая локтями толпу. На лице торжество, ему нравится чувствовать власть. – Пришлая ведьма принесла смерть!

– Я не убивала! – слова вырываются сами собой. – Я была здесь! Я даже не…

– Молчи, ведьма! – рявкает Беорн. – Твои речи только умножают беду!

Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю. Ищу глазами Эрика, только он может остановить этот кошмар. Эрик стоит слишком далеко. Он не видит меня или не может подойти.

– Нужно от неё избавиться! Пока она не принесла ещё больше бед! – Беорн делает ещё шаг.

Я невольно отступаю, но бежать некуда. Тело будто перестало слушаться. В горле пересохло.

Внезапно наступает тишина. Эрик поднимает руку. Жест короткий, но в нём есть власть, которая заставляет людей замолчать.

Словно в замедленном кино я вижу, как он проходит сквозь толпу. Люди расступаются перед ним. Эрик встаёт между мной и Беорном, подзывает к себе старика. Жестами отдаёт ему приказы.

Старик поворачивается к толпе. Голос у него громкий, скрипучий, но уверенный.

– Подготовить корабль для ритуала! – объявляет он. – Проводим конунга в Вальхаллу, по всем традициям! Как подобает великому воину!

Толпа замирает. Викинги опускают головы. Значит, это правда: конунга больше нет. Он привёл меня сюда, приказал вылечить Эрика, даровал мне свою защиту и безопасность. А теперь…

– Восславим нового конунга! – голос старика гремит над толпой. – Эрика, сына Харвальда!

– Да здравствует Эрик! – кричит кто-то из воинов.

– Да здравствует новый конунг! – подхватывают другие.

Я смотрю на Эрика. Он стоит неподвижно, но вокруг него уже выстраиваются ярлы. Присягают ему на верность. Люди кланяются, подчиняются ему. Только Беорн недовольно наблюдает за толпой.

– Что же касается рабыни, – старик не договаривает, оборачивается на Эрика.

Толпа снова оживает.

– Да! Решай, конунг!

– Что с ней делать?!

Голоса полны злости. Им нужна жертва, которую можно растерзать или предать огню за то, что накликала беду. Я не двигаюсь. Не могу. Сердце бьётся где-то в горле, пульсирует в висках.

Старик делает шаг вперёд. Толпа затихает, ловя каждое слово.

– С этой минуты рабыня принадлежит новому конунгу! – объявляет он.

Раздаются недовольные возгласы. Беорн сплёвывает на землю. А я стою, не зная, как реагировать на подобное заявление. Слово ввинчивается в сознание как сверло. Принадлежит. Будто я его вещь, собственность. Впрочем, чего я ожидала, для рабыни большего не дано.

Медленно поднимаю взгляд и смотрю на Эрика. Он стоит на том же месте, высокий, широкоплечий, в тёмной меховой накидке, развевающейся на ветру. Он не подходит ко мне. Держит расстояние. Между нами целая пропасть из людских взглядов и невысказанных слов. Но его решение уже принято.

Холодный ветер дует с фьорда, треплет мои волосы. Они лезут в лицо, закрывают глаза. Я не убираю их. Эрик спас меня от неминуемой участи быть растерзанной толпой. Но теперь я принадлежу ему.

Он поворачивается ко мне, хмурится. Наши взгляды пересекаются. Я смотрю ему прямо в глаза, серые, словно грозовое небо. В мыслях бьётся только один вопрос:

Что ты сделаешь со мной, Эрик, сын Харвальда?

37

Эрик хмурится. Брови сведены к переносице, на лбу ложатся две глубокие морщины. Он поднимает руку, указывая в сторону дома.

– Уходи, – читаю по его губам.

– Эрик… – мой голос предательски дрожит.

Я ненавижу себя за эту дрожь, за эту слабость, но ничего не могу с собой поделать. Сейчас передо мной стоит конунг. Суровый, жёсткий, неумолимый. А вовсе не тот мужчина, который целовал меня на кухне, которому было плевать на то, что скажут остальные.

Мне хочется исчезнуть, провалиться под землю. Лишь бы не видеть его таким... Холодным. Закрытым. Непроницаемым, как скала, о которую разбиваются волны.

– Быстро! – его губы едва шевелятся, но я понимаю приказ, которого нельзя ослушаться.

Внутри меня что-то обрывается, во рту внезапно пересыхает. Не могу сказать ни слова, не могу перечить ему. Сердце бьётся как у загнанного зверька.

Я разворачиваюсь и бегу, не чувствуя земли под ногами. Не замечаю холода, хотя ветер пронизывает до костей. Бегу подальше от криков и гневных взглядов.

Гул голосов за спиной не стихает. Кто-то всё ещё кричит. Слышу голос Беорна низкий, рычащий, как у пса перед дракой.

Ругаю себя за то, что ослушалась, за то, что вышла, несмотря на его запрет. Но, с другой стороны, если бы я не вышла, возможно, сейчас эта разъярённая толпа уже несла бы меня на место казни.

Забегаю в комнату, захлопывая за собой дверь. Опираюсь на неё спиной, прижимаюсь лопатками к холодным доскам, будто они могут защитить.

Тишина. Слышно только моё сбитое дыхание. Что теперь?

Опускаюсь на край кровати. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки, но дрожь не уходит. Мысли тревожно бьются в голове.

Неужели Эрик поверил Беорну? Он считает меня виновной? В смерти его отца…

Я пытаюсь дышать ровно, но выходит плохо. В ушах всё ещё звучит шум толпы.

– Спокойно, Арина, – шепчу себе. – Он встал между тобой и Беорном.

Вспоминаю его плечо передо мной. Широкое, сильное, в меховой накидке. Его руку, поднятую в жесте приказа, и толпу, замершую на полуслове.

Почему он не позволил им тронуть меня?

Он хотел меня защитить или сам расправиться со мной?

Вспоминаю его глаза. Серые, словно грозовое небо. И едва заметное движение губ. Он говорил, что верит мне. Но тогда конунг был жив, а теперь всё изменилось.

Что, если я неправильно расшифровала его слова? Прочла лишь то, что хотела услышать?

Я всего лишь хотела чувствовать себя в безопасности. Рядом с ним.

– Глупо… – выдыхаю я.

Вздрагиваю от звука открывающейся двери. На пороге стоит Хильда.

Она медленно проходит в комнату, закрывая за собой дверь. Щеколда встаёт на место с глухим, неумолимым звуком. Её юбки шелестят по деревянному полу.

Хильда останавливается в двух шагах от меня. Смотрит. Долго. Пристально. Будто видит меня насквозь.

– Хильда, прошу, объясни Эрику, что я не враг, – едва слышно шепчу ей. – Я никогда не желала ему зла.

Хильда не отвечает сразу. От её взгляда становится холоднее, чем от ветра снаружи.

– Один видит всё, – наконец говорит она.

Сердце пропускает удар. Знаю, что викинги поклоняются Одину, но сейчас я не могу молчать.

– Если бы Один всё видел… – слова срываются, прежде чем я успеваю их остановить. – Он бы не позволил Харвальду умереть.

– Замолчи! – щеку обжигает пощёчина.

Кажется, я только что совершила большую ошибку. Перешла черту, и теперь Хильда зла на меня.

Она больше ничего не говорит. Её юбки взметаются вверх, когда она, разворачиваясь, шагает к двери. Выходит из комнаты не оглядываясь. Дверь за ней громко захлопывается.

Кажется, я потеряла последнего союзника.

Снаружи доносятся крики. Толпа что-то кричит. Я не разбираю слов, только резкие звуки, от которых в жилах стынет кровь. Встаю с кровати и подхожу к окну. Люди что-то скандируют, поднимая руки. Вижу, как они провожают Эрика. Он идёт сюда.

Его меховая накидка развевается на ветру, словно крылья хищной птицы. Люди расступаются перед ним, опуская головы. Сейчас он выглядит устрашающе.

Замираю у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Эрик даже не смотрит на меня. Только шагает. Быстро, неумолимо.

Его тяжёлые шаги уже раздаются за дверью. Внутри меня всё сжимается. Едва дыша, я застываю у окна. Сейчас он войдёт в эту дверь...

38

Сердце начинает биться быстрее. Глупо. Безумно глупо бояться человека, который совсем недавно стоял между тобой и разъярённой толпой. Но остановить это невозможно. Я не властна над своим телом, оно живёт своей жизнью. Ладони потеют. Пальцы начинают дрожать. Где-то глубоко внутри зарождается та самая паника, которую я так долго пыталась заглушить.

Закрываю глаза на секунду. Вспоминаю Беорна, кричащего на весь двор, Хильду с её холодным взглядом. Для всех я пришлая, которая стала причиной гибели конунга.

Меня мог спасти только Эрик.

Но кто защитит меня от него самого?

Эрик обвинит меня. В этом нет сомнений.

– Ну что ж… – шепчу едва слышно. – Значит, так тому и быть.

Вздрагиваю, когда за спиной открывается дверь. Оборачиваюсь. Напряжение внутри натягивается до предела.

Но Эрик даже не смотрит на меня. Он проходит мимо, как будто меня здесь нет. Останавливается у стола спиной ко мне. Медленно снимает доспехи, будто каждое движение даётся ему с трудом.

Его плечи напряжены. Я вижу, как под тканью рубахи перекатываются мышцы. Внутри него что-то бушует, я чувствую это каждой клеткой. Как бушует море под коркой льда, но снаружи непробиваемый камень.

Металл глухо ударяется о деревянный стол. Эрик срывает наручи и бросает рядом с наплечником. Потом пластины, закрывающие грудь.

Я стою и не знаю, что делать. В горле пересохло, ноги приросли к полу.

Подойти? Сказать что-то?

Он не смотрит на меня. Может, ждёт, что я заговорю первой? Может, проверяет? Или ему просто всё равно?

– Эрик, – делаю шаг к нему.

Эрик замирает на мгновение. Его руки перестают двигаться. Он слышит меня, но не оборачивается.

Жду. Секунда. Ещё одна. Сердце колотится так громко, что, кажется, он тоже слышит.

Он мотает головой. Не сейчас.

Странно, но обвинения было бы легче вынести. Если бы он обернулся и закричал: «Ты виновата! Это из-за тебя!» – я бы знала, что делать. Я бы защищалась. Отрицала. Доказывала.

Легче, чем эту пустоту. Чем это молчание, которое говорит больше любых слов. В нём боль и гнев, и безразличие.

Он снимает меч. Широкий, тяжёлый клинок выскальзывает из ножен с тихим, почти ласковым шелестом. Эрик ставит его к стене на деревянную стойку, где уже лежат два других меча. На поясе остаётся лишь нож, который всегда с ним.

Он выходит из комнаты не оборачиваясь. Дверь закрывается почти бесшумно. Он ушёл.

Я остаюсь стоять на том же месте. Смотрю на закрытую дверь.

Внутри холодеет. Вспоминаю его лицо – то, что успела увидеть, пока он проходил мимо. Чёрствый профиль. Сжатые губы. Глаза, устремлённые в пустоту.

Ему сейчас просто не до меня.

Я медленно сжимаю пальцы в кулаки. Ногти впиваются в ладони, но боли нет. Только онемение. Осознание приходит постепенно. Тяжело. Как холодная вода, которая заливается в лёгкие, когда ты тонешь.

Для него я больше ничего не значу.

Не сейчас. И, возможно… уже никогда.

Глупо было полагать, что наш поцелуй что-то изменил. Что между нами возникло что-то настоящее. Хрупкое. Драгоценное. Я была слишком наивна. Ошибалась.

Снаружи снова раздаётся шум. Стук топоров, лязг металла. Я вздрагиваю, вырванная из омута своих мыслей. Снова смотрю в окно и замираю.

Люди суетятся, несут посуду, заморские шелка, всё самое ценное, что было у конунга. Я вижу, как двое воинов выносят из его дома тяжёлый сундук, окованный железом.

Я вспоминаю отрывки из книг, которые читала в библиотеке. «Смерть у викингов – не конец, а переход. Всё, что сопровождало воина при жизни, отправляется с ним в Вальгаллу. Там павшие воины пируют и сражаются вечно. Мёд льётся рекой, а мясо никогда не кончается».

А ещё это демонстрация величия. Даже после смерти конунг должен выглядеть достойно. Я читала о горящих драккарах, отплывающих в открытое море, о стрелах с огнём, о фигуре конунга на высоком ложе посреди корабля.

Тогда это казалось мне далёким, почти сказочным. Чем-то из легенд, не имеющих отношения к реальной жизни. Теперь я увижу это своими глазами.

Перевожу взгляд на Эрика. Он держится прямо, жестами общается с людьми, отдаёт приказы. Люди слушают его и подчиняются.

Знаю, ему сейчас тяжело. Мне хочется пойти к нему, поддержать. Мысль приходит сама собой отчаянная, глупая, невозможная.

Хочется сказать, что я рядом, что всё понимаю. Но… я не имею права.

Его воины и советники, вот кто сейчас с ним. Те, кто знал конунга годами. Те, кто сражался рядом, пировал в одном доме, делил хлеб и опасность. А я здесь никто. Рабыня, которую привели в этот дом как трофей. Женщина, которую он мог бы продать, забыть. И никто не сказал бы ни слова против.

Когда-нибудь он всё-таки обвинит меня. Я знаю это. Чувствую.

Но прощание с конунгом важнее, чем судьба пришлой рабыни. Я закрываю глаза на секунду. А когда открываю, смотрю на Эрика и внутри становится пусто.

Потому что я понимаю: вместе с этим огнём сгорит всё, что было между нами. Позже, когда корабль превратится в пепел, когда толпа разойдётся по домам, Эрик посмотрит на меня. И увидит врага.