Текст книги "Грецкий орешек (СИ)"
Автор книги: Ната Вади
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
Глава 21
Глава 21
Наташа
Заснуть в этот вечер мне просто не представляется возможным. Последние три дня стоит кошмарная жарища – июльское пекло, и ночью температура достигает аж двадцати шести градусов. Воздух в квартире сейчас плотный, тяжёлый. И тут мне по-хорошему грех жаловаться: в наличии имеется спасительный кондиционер. Ага! Который, мать его, сломался ровно позавчера, как раз когда стрелка уличного термометра неумолимо начала ползти вверх. Вот так всегда: техника подводит в самый неподходящий момент.
Поэтому я обливаюсь потом, спасаюсь вентилятором по-старинке, но помогает он мало: просто гоняет горячий воздух туда-сюда. Я принимаю прохладный душ, но как только выхожу в комнату, почти сразу покрываюсь тонкой пленкой пота. Влажность такая, что простыня липнет к телу, и я ворочаюсь с боку на бок, не находя покоя. Эх, кондиционер починят только завтра, а значит часы до утра будут казаться вечностью.
Но это полбеды... То, что реально волнует меня, сейчас высвечивается на экране телефона. Сообщение, от которого у меня нутро переворачивается, хотя, казалось бы, ничего страшного и объективно пугающего в тексте нет.
Лев :«Скучаешь?»
Говорю же, всего одно слово... Безобидное. Но оно ударяет по мне так, что я достаю с верхней полки на кухне припрятанную бутылку вина и осушаю два бокала. Вино полусухое, терпкое, обжигает горло, но я пью его почти залпом, надеясь, что алкоголь притупит возникшую тревогу.
Лев – мой бывший муж. И после развода он писал мне пару первых месяцев. Обычно это были либо фотки с его новой женой, с которой они узаконили свои отношения почти сразу после нашего официального расставания, либо сообщения по типу«а мы вот тут собрались на Мальдивы» . Типа наглядная демонстрация того, чтоконкретно я потеряла. Как будто я должна была рыдать в подушку и жалеть себя.
От одного этого слова в сообщении я ощущаю жуткую тяжесть внутри, руки у меня подрагивают. Какого черта?! Что ему нужно?! Я думала, что мы оба удовлетворены тем, что наш брак завершился. А эти его сообщения годичной давности – это фигня, считала я. Просто Лев до одури самолюбив и постоянно хочет выставить себя завидной партией, о которой любая будет грезить.
Ха-ха... до поры до времени... – вот это я знала точно.
В общем, я настолько взвинчена и жарой, и особенно весточкой от бывшего мужа, что, во-первых, выпиваю больше, чем стоило – голова становится слегка тяжёлой, и потею я только сильнее. Во-вторых... когда мне звонят в дверь почти в двенадцать ночи, у меня сердце в пятки уходит, потому что первое, о чем я думаю своим воспалённым мозгом – это Лев. Он мог приехать. Он вообще не особо считался с чужим мнением, когда мы были женаты, и вряд ли это изменилось после развода.
Меня натурально трясет от страха, когда я подхожу к входной двери. Но уже через секунду начинает потряхивать от злости, потому что в глазок я наблюдаю совершенно другую знакомую фигуру. Широкие плечи, темная футболка, почти черные глаза.
Мирослав.
Ну это уже ни в какие ворота просто! Он охренел?!
– Ты охренел? – дублирую эту мысль голосом, резко открывая дверь.
– Я по делу... – грубовато отвечает он и без приглашения проходит в квартиру, окидывая мой внешний вид беглым взглядом. Смотрит сверху вниз, задерживается на моих голых ногах, коротком топе, но быстро отводит глаза.
– Блин, ну у тебя и духота, – одёргивает он моментально прилипшую к телу футболку.
Смотрю, как наглец снимает обувь, бросает ключи от машины на тумбочку у двери и кладёт свой телефон в карман шорт. Причём делает это так буднично, словно он тут нахрен живёт! Как будто это его квартира, а не моя.
– Ну поставь всему дому кондиционеры, – шиплю я, скрещивая руки на груди. – Ты же богатенький и любишь заниматься непрошенной благотворительностью.
Он смотрит на меня странно, не комментирует мой выпад. Я бы даже сказала – пялится, но как-то слишком внимательно. При том что изучает Мирослав именно моё лицо – тело удостаивается лишь секундного осмотра. А я, между прочим, в коротких шортах с вырезами по бокам и спортивном бра. Ткань тонкая, почти не скрывает очертаний груди. Мысленно сама себе даю подзатыльник, потому что это выглядит, как будто я возмущаюсь... что моё тело не получило должного внимания.
Это всё вино... долбаное вино. И жара.
– Я ещё раз тебя спрашиваю, – чеканю я, стараясь, чтобы голос звучал сильнее. – Какого хрена ты припёрся на ночь глядя? Напился?
Горин насмешливо хмыкает.
– Это кто ещё тут напился.
Придурок. Потом он добавляет уже серьёзнее и ещё так выглядит, словно объясняет до ужаса простую вещь несмышлёному ребёнку.
– У меня к тебе важный разговор.
Только сейчас понимаю, что за короткое время «беседы» Горин каким-то образом успел оттеснить меня к кухне. Мда-а-а, не нужно было пить из-за одного глупого и вряд ли чего-то значащего сообщения. И точно не стоило открывать дверь.
– Все твои разговоры сводятся к одному... – бурчу я, облокачиваясь на кухонный гарнитур, чтобы держать дистанцию. Ладони упираются в прохладную столешницу.
Горин невесело усмехается и качает головой. Что-то с ним явно не так сегодня, только я не могу понять, в чём именно дело. Помимо стандартного уже выпендрёжа, дебильного поведения, я улавливаю какую-то потерянность, что ли. Даже сквозь градусы в моей крови это чувствую. Он выглядит так, будто его ударили чем-то тяжёлым по голове, а он всё ещё не пришёл в себя. Однако это ощущение мгновенно стирается, как только Горин в очередной раз открывает рот.
– Да, решил, что ты ночью сговорчивее и завалить тебя будет проще, – его голос сочится сарказмом. – В квартире и так жарко уже, что нам стоит ещё немного поднять градус, а? – мерзко и наигранно ощетинивается мужчина.
Во мне разом поднимается такое раздражение, что я ахаю. И дураку понятно, что он говорит это не всерьёз, просто решил меня позлить. Ради этого припёрся? Ведёт себя здесь как хозяин, условия ставит, рот свой поганый открывает. А далее... клянусь, если бы в моём желудке сейчас не плескались два бокала Пино Гриджио, я бы вряд ли так поступила. Но мне очень сильно захотелось увидеть, как сдуется самодовольная рожа Мирослава. Как хоть что-то собьёт с него спесь. Пусть подавится своей самоуверенностью.
Поэтому широко, но очень свирепо улыбаюсь и насколько это возможно томным голосом произношу:
– Хорошо.
Мирослав поднимает одну бровь вверх и наклоняет голову влево, продолжая снисходительно меня рассматривать. В его глазах – лёгкое недоумение, он ещё не понял, что происходит.
Ха!
Как только я снимаю шорты и остаюсь в одних стрингах с высокой талией, он открывает рот в немом шоке. Нижняя челюсть буквально отвисает. Потом я аккуратно запрыгиваю на столешницу и специально немного развожу ноги. Столешница прохладная, и это приятно контрастируют с горячей кожей. Выебистый придурок делает шаг назад и спотыкается о свои же ноги. Но я-то вижу, как он скользит взглядом у меня между ног. Нет, не так... не просто скользит:задерживается там глазами и достаточно шумно сглатывает. Кадык дёргается, и это такая очевидная реакция, что я едва не смеюсь.
Мирослав отводит взгляд и начинает производить возмущённое сопение.
– Ой, а что же ты? – противно сладким голоском говорю я. – Только на словах такой гигант, а на деле не докажешь? – я даже выпячиваю нижнюю губу вперёд, словно в обиде.
Горин хлопает ладонью по столу – звук получается слишком громким, я вздрагиваю так, что чуть не слетаю со столешницы. Потом проводит рукой по волосам – резко, нервно – и шепчет что-то типа«нахрена я вообще припёрся, заведомо говёная идея» .
Да, я солидарна.
Потом мужчина поднимает с пола мои шорты и бросает ими в меня.
– Оденься, – припечатывает он, не глядя.
Я игнорирую его приказ и так и остаюсь сидеть почти голожопая на прохладной столешнице. Понятно, что мой вид слишком откровенен, почти ничего не скрывает, но мне плевать. Пусть смотрит. Пусть подавится.
– А что такое? – деланно ною я. – Не нравлюсь? Ну же, Мирослав, а как жезакрыть гештальт ?
Мужчина наконец-то поднимает на меня глаза, и в них внезапно оказывается столько чего-то до боли невысказанного, что я аж закашливаюсь. Там не про похоть или злость. Про… боль. Настоящую, живую, незажившую. Я в растерянности. Дрожащей рукой беру шорты, но натягивать не спешу.
– Перестань вести себя как шлюха, Наташ, – хрипит он. Голос севший, будто Мир кричал до этого. – Тебе не идёт. И оденься – ещё раз тебе повторяю. Я подожду в комнате, надо поговорить.
Он разворачивается и выходит с кухни, оставляя меня одну. Сижу, глядя ему вслед, и не могу пошевелиться.
Я не знаю и не понимаю, что именно происходит. Что такого могло случиться, что Горин заявляется ко мне ночью, несколько раз повторяет, что у него ко мне разговор. Если он не хочет извиниться за прошлый вечер или опять предложить мне что-то неприличное, то я реально не догоняю, в чём дело.
А ещё, пока я спрыгиваю со столешницы и натягиваю шорты обратно, в голову приходит мысль. Мирослава я не боюсь. Вообще. Поэтому открыла ему дверь, впустила в квартиру, повела себя сейчас дерзко... Ведь последнее я сделала именно потому, что уверена: мужчина не посягнёт на мою честь. Не воспримет всё всерьёз или как реальный призыв к действию.
И пальцем меня не тронет.
Просто, несмотря на то, что прошло уже пять лет, я, как ни странно, всё ещё его знаю. Достаточно хорошо причём. Знаю, что за всей этой маской наглого, самоуверенного придурка скрывается тот парень, с которым я когда-то могла говорить до утра обо всем.
Мне требуется стакан воды и несколько успокоительных вдохов и выдохов – я считаю до десяти, потом ещё раз, – чтобы пройти в комнату, где, как оказалось, Мирослав пытается воевать с пультом от кондиционера и усиленно чертыхается. Пальцы его тыкают во все кнопки подряд, но, увы, безуспешно.
– Он не работает, мастер приедет завтра, – сухо выдаю я, останавливаясь в дверях.
– Понятно.
– Я тебя слушаю, – складываю руки на груди.
– Что, стриптиза больше не будет? – язвит Мирослав, но голос все равно звучит не так, как обычно. – А то если вдруг ещё что-то решишь с себя снять или предложить, дай мне хоть морально подготовиться.
– Горин!
– Ладно, прости, но просто совет на будущее: разучилась пить – так не стоит снова начинать.
– Горин, пошёл ты к черту! Какого хера ты позволяешь себе...
Не успеваю договорить, точнее доорать, как выражение лица Мирослава меняется. Он резко становится серьёзным, собранным, и на одном дыхании выдаёт мне то, что я уж точно не ожидала услышать. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще в этой жизни.
– Ты в меня влюблена была с какого курса, а, Наташ? – говорит он тихо, почти спокойно, но я слышу, как дрожит его голос. – Ну, мне чисто, чтобы временные рамки понимать. Хочу понять, когда именно я стал твоейпервой любовью?
Я холодею. Приходится медленно опуститься в кресло, потому что меня начинает мутить. Комната плывёт перед глазами, воздух становится слишком плотным. Горин тяжело выдыхает – шумно, грудью – издаёт какой-то то ли стон, то ли рык и вцепляется в свои волосы, резко разворачиваясь к окну. Он стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его плечи.
Ведь моя подобная реакция лишь подтверждает его слова. Я не смеюсь, не опротестовываю, не кричу, не посылаю его к черту. А нахожусь в шоке от того, что он в курсе именно«первой любви» . Подумаешь, симпатия, это, и так, наверное, было очевидно. Но вот то, что Мирослав был первым, кого я полюбила по-настоящему, в корне меняет дело…
Долбаные Лансковы!
Глава 22
Глава 22
Мирослав
То есть...
Это не прикол, не домыслы Илюхи, а абсолютная правда? Потому что Иволгина сама в ахуе пребывает, но не от того, что я сказал глупость по типу«а я вообще-то знаю, что тебе нраааавился» , а потому что не ожидала, что всё когда-нибудь вот так всплывет. Вон аж села и явно протрезвела.
И ещё блин меня взбесило ее вызывающее поведение на кухне! С ума сошла себя мне предлагать таким образом? Решила показать, какая она вот такая дерзкая и смелая, а я урод моральный? Ну-ну... Да у меня во всем теле как будто что-то нарушилось, сломалось – мне вдохнуть тяжело, я даже жары уже не чувствую. Меня колошматит адово.
Просто... если... это правда по поводу её чувств, а это именно так и получается, значит…
Нет, выходит тогда какой-то полный бред. Нелогично вообще.
– Мирослав, это было сто лет назад, ты серьезно ко мне приходишь с этим сейчас? – подает слабый голосок Иволгина.
Э-э-э, нет, милая, так дело не пойдет. С темы ты не слезешь.
– Ты же знала, как я к тебе относился, – шиплю я, чувствуя, как голос срывается на что-то непонятное. – Получается, что меня мучила и себя что ли? Я не пойму: ты с самого начала влюбилась или...
– Или... – как-то растерянно проговаривает девчонка, потом смотрит на меня и добавляет, будто собираясь с силами: – Ты мне всегда нравился, Мирослав, но... не так... в общем, – она делает глубокий вдох, прикрывает глаза на секунду и выдает отчаянно, – влюбилась я в тебя втот Новый год.
Мне не нужно уточнять, в какой именно. Я и так всё понимаю. Третий курс. Та самая ночь.
– Я же предлагал тебе встречаться, – севшим голосом возражаю ей, но к девушке не подхожу. Боюсь, что если приближусь, то начну трясти её за плечи. – Всю блядскую ночь тебя уговаривал, а ты нос воротила!
– Во мне и в тебе было до едрени фени всякой алкашки, – возмущенно шипит Наташка. Щёки порозовели, глаза сверкают. – Я боялась, что ты не был серьезен. Что, кстати, и было потом доказано.
– Да ты издеваешься? – мой голос срывается, меня начинает подташнивать. В горле пересохло, во рту появился противный привкус. – Кто убежал после кино тогда, а? Я же хотел остаться с тобой наедине, поговорить нормально, без этой вечной...
У Наташки так вспыхивают глаза, что мой запал почти мгновенно теряется. Смотрит на меня как на идиота, разве что у виска не крутит. В её взгляде – смесь злости и какого-то недоумения.
– Это ты издеваешься, Мир. Во-первых, ты в кино снова херачил, я видела, как вы с парнями вискарь доливаете в лимонад.
– Все, кроме меня... – обрываю ее резко.
– Что?
– Я повторяю: все, кроме меня. Я не пил. У меня, знаешь ли, были планы… с тобой.
Натали молчит секунду. Тишина такая плотная, что слышно, что происходит на улице. А потом вместо«о боже, вот я глупая, ты прав» слышу от девушки другую фразу.
– Вспомни, Горин,когда именно мы пошли в кино.
– Не знаю. Числа пятого. Какое это имеет значение?
– Такое, что после всех твоих признаний и предложений, после того, как мы разъехались по домам рано утром первого января, ты мне ни разу не написал... ни разу, Мирослав. Ни одного сообщения. Ни«как каникулы?» , ни«когда встретимся?» . Ноль.
– Мы с пацанами уехали на горнолыжку, все же знали, – говорю я, но уже сам слышу, как жалко это звучит. Понимаю, что пытаюсь оправдаться, потому что реально совершил жесткий проеб. Огромный, жирный, непростительный. Только сейчас дошло…
– Здорово, Мирослав. Высший класс.
Смотрю на неё и думаю о том, что и не подозревал, как облажался тогда. Как мог быть таким идиотом! Она ждала, надеялась. А я... я просто уехал. Не написал. Не позвонил. Решил: поговорим с ней, когда приеду.
Как иногда полезно бывает взглянуть на ситуацию чужими глазами. Черт!
Сейчас, глядя на девушку, я вижу каждую деталь: как она сидит, сжавшись, будто защищаясь. Как её пальцы теребят край шорт. Как она надувает губки – привычка, которую я помню ещё с универа. А ещё она красивая. Такая красивая, что у меня перехватывает дыхание. И такая недосягаемая вновь, что хочется выть.
Мы перебрасываемся еще фактами из прошлого, в которых у Иволгиной был свой взгляд на вещи. Сопоставляем. И я, как ни странно, не могу нигде с ней спорить. Потому что её версии – адекватные. Настолько, что это я начинаю сомневаться в собственной тогдашней вменяемости. Я слушаю её и понимаю: да, она права. Да, я был мудаком, тут тупанул, а здесь не видел очевидного. И реагирую на всё примерно следующим образом:«фак», «я даже не думал об этом» и«блядство».
– Знаешь, Мирослав, просто вечно происходила какая-то херь, – продолжает Наташка, и в голосе уже не раздражение, а усталость от разговора. – То я приеду погулять, а ты нос от меня воротишь. То с радаров пропадаешь... – она видит, что я открываю рот, чтобы поспорить, и осаживает меня взглядом. – Нет, дай уж мне договорить. Я не считаю себя святой, тоже поступала глупо и по-детски. Но валить всё на меня в этой ситуации – бред. Мне казалось, что ты в целом ни на что особо не был настроен. Может, и был сначала, но тебя так подзаебала моя... ну... холодность в какой-то степени, что ты меня нахер послал. А потом ты начал в каждом втором предложении вставлять эту херню про свой гештальт, как заведенный...
– Я же не всерьез, это были шутки, я думал... – у меня настолько сильно бьется сердце, что отдает в висках, и такое ощущение, что мне тоже надо бы присесть куда-нибудь. Ноги становятся ватными.
– Ну вот я тоже думала, что тебе от меня нужно одно. Ведь все вечно тебе давали, а я нет. А это не дело...
Она замолкает, и я чувствую, как между нами снова повисает напряжение. Только теперь оно другое. Не злое. Болезненное.
– Ты меня заэто наказала на пятом курсе? – смотрю на неё в упор, потому что главного мы так и не коснулись.
Она отвечает мне взглядом с такой смесью обиды и гнева, что у меня начинает ломить кости от плохого предчувствия. Где-то опять был проеб? Я что-то упустил? Но что?
– Если забыл, то открой сообщения и почитай, – нехорошо ухмыляется девушка. И тои шаткий мир, появившийся у нас за последние десять минут, разваливается к чертовой бабушке.
Судорожно вытаскиваю из кармана телефон, пальцы скользят по экрану, никак не могу попасть в нужный диалог. Открываю переписку с ней, листаю вверх…
– Давай сравним, – тихо говорю я. А карие глаза рядом злобно полыхают.
– Я почистила нашу с тобой переписку, Мирослав, к чему она мне?
– Тогда объясни, блять, что ты имеешь в виду.
О, и она объясняет. Да так, что у меня в голове всё переворачивается, а на плечи ложится такой груз, что аж тошно становится.
Долбаная Алинка. Никто кроме нее не мог бы переписываться за меня с Натали. Я же давал Вяземцевой телефон в тот день – ей нужно было с братом связаться, с матерью, какие-то вопросы решить. И она решила. Только вотмои . Прочитала переписку, увидела, что мы с Наташей обсуждаем встречу, и... всё. Написала от моего имени. Что я передумал. Что у меня вообще-то девушка есть, а я не из тех, кто изменяет. Поэтому встретиться было бы неправильно.
Я стону или реву в голос, хватаясь за голову, когда слышу, что фактически от моего имени Натали разве что на хер не послали. Вяземцева же напиздела, что я уже в отношениях – типа это мои слова. А потом я только неосознанно подтвердил всё, начав с этой дурой встречаться спустя несколько дней. Решил поиграть в благородство.
Я хожу по комнате и причитаю«пиздец» бесконечное количество раз. Тру лицо руками, сжимаю пальцами переносицу, пытаюсь унять эту дикую головную боль, которая взорвалась где-то в висках. У меня, блять, мир только что разрушился. Целая Вселенная! Вижу, что к Иволгиной тоже медленно приходит осознание произошедшего, но она держится в этом вопросе более спокойно и отстраненно. Или делает вид – хер её поймешь.
У меня тупо забрали то, о чём я мечтал и грезил ночами. То, что было в шаге от исполнения. Причём я сам к этому приложил руки. Помог не тому человеку. Пустил в свою жизнь ту, кого не следовало.
В груди такой водоворот дерьма, что мне физически больно. Сердце не просто колотится – оно мечется, как зверёк в клетке, пытаясь вырваться. Я чувствую, как всё внутри переворачивается. Вот почему Иволгина со мной себя так вела поледнее время. И вот почему я оказался у неё в ЧС тогда. А я же ещё в настоящее время подвалил к ней с намёками на секс, вечно выёбывался... представляю, какие мысли крутились у девчонки в голове, когда она меня снова увидела. Она думала, что я тот же мудак, который её кинул. Что я играю с ней.
– Мирослав, успокойся...
– Успокоиться? – эхом повторяю я, останавливаясь чуть ближе к ней, и она от этого жеста дёргается. Плечи напрягаются, пальцы сжимают подлокотники. – Ты, блять, понимаешь, что у менятебя отобрали? Что ты бы тоже стопроцентно вышла замуж, но уже за меня? Давным-давно причем. И никакого развода бы не предвиделось. Да у нас уже могли быть...
– Стоп! – нервно выдает Иволгина, а потом истерически смеётся после секундного колебания. – Не сходи с ума, Горин. Ты делаешь из мухи слона и перебарщиваешь в фантазиях. Ну было и было. Честно, я тоже немного в шоке от такой подставы в прошлом. Но чего воду мутить? Разобрались – и ладно. Да даже если бы у нас тогда с тобой что-то завязалось, мы бы уже тысячу раз разошлись.
Это она себя убеждает или меня? Я смотрю на неё и не верю ни одному слову.
– Ошибаешься, Наташ, – еле слышно шепчу я, не двигаясь с места. – Тебя бы я не упустил.
Молчим какое-то время. Тишина густая, вязкая. Наташка лишь слегка снисходительно качает головой – мол, мальчик, что ты выдумываешь.
– Последний вопрос, – говорю я, и девушка снова поднимает голову. Не могу не отметить на её лице ту же эмоцию, которая гложет и меня. Разочарование. Что всё вышло так. Неправильно.
Молчит и ждёт, пока я что-то скажу.
– Ты замуж выскочила настолько быстро из-за меня, да? Ну, в плане, что я, типа, по твоему мнению, нагондонил и свалил в Канаду с другой?
Думаю, что она уж здесь точно начнёт изворачиваться, говорить, что я много о себе возомнил. Но она лишь пожимает плечами и тихо говорит:
– Отчасти.
Меня сейчас вывернет наизнанку. Перебор с откровенностью на сегодня. Кажется, я просто больше не выдержу. Рвотный позыв подкатывает к горлу, я сглатываю, сжимаю челюсть.
– Так, я сваливаю, иначе ебнусь окончательно. Мне надо всё это переварить. Ещё поговорим обязательно, но позже.
Мне ничего не говорят в ответ. Ни звука. Я молча выхожу из квартиры, машинально напоминаю Иволгиной закрыть входную дверь. Голос у меня чужой, безжизненный. Спускаюсь по лестнице – ступенька за ступенькой, держась за перила, потому что ноги не слушаются.
На улице жара всё так же давит, но я её не чувствую. Сажусь в машину, завожу двигатель – и просто сижу. Смотрю на подъезд, на её окна.
Не могу ехать. Руки лежат на руле, лоб упирается в его верхнюю часть. В голове – каша из обрывков: её голос, её глаза, слово «отчасти». Долбаная дура Алинка, которую я, так легко пустил в свою жизнь. Долбаный я, который не проверил, не переспросил, не настоял на личном разговоре с Натали в тот день.
А ведь всё могло быть иначе.
Мне хочется завыть. Разбить что-нибудь.
Я ещё какое-то время стою на парковке, слушаю стрекот насекомых. Потом все-таки уезжаю.
Дома принимаю душ, долго стою под прохладной водой, пытаясь смыть с себя этот вечер. Не получается. Позже на кухне с кружкой воды, смотрю в стену и перебираю в голове все наши с Натали пересечение за последние полтора месяца.
Теперь многое становится понятным. Её неприязнь ко мне. Она защищалась, сгорала от обиды. А я думал, что она просто сукой была и ей же и осталась.
Как же мы оба ошибались…
