Текст книги "(Не)идеальная девочка (СИ)"

Автор книги: Настя Мирная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 24

Лучшая ночь в моей жизни. Первая, но не последняя из них

Из ванны выхожу уже относительно трезвомыслящим человеком. После ледяного душа и дрочки в голове более-менее ясно.

Блядь, я уже о горячей воде мечтаю не меньше, чем о теле моей малышки.

С кухни доносится какой-то грохот. Мгновенно напрягаюсь. Размашистыми шагами направляюсь на шум и зависаю. Изо всех сил стараюсь не заржать, когда вижу, как Настя в моих шортах, которые я ей всучил, прежде чем уйти в душ, затянутых в три оборота вокруг её талии, активно гремит мисками, что-то там замешивая. Запах вроде и ничего, но всё же стрёмно. Сама же сказала, что готовить не умеет.

Не знаю, чего она там наварганила из макарон, помидоров, майонеза и плесневелого сыра, но и желанием узнать не особо горю. Надо было самому готовкой заняться. Или вырубать гордыню и заказывать пиццу.

– Блин, фигня какая-то получается. – рычит Миронова, глядя на содержимое многострадальной миски, которую она упрямо долбит венчиком.

Не выдерживаю и начинаю ржать, смотря на её расстроенный профиль. Девушка поворачивается в мою сторону и роняет тару вместе с её содержимым прямо на пальцы левой ноги.

– Твою мать! – визжит, падая задницей на пол и сжимая ушибленное место.

Подлетаю и приземляюсь рядом, накрывая её руки своими. Замечаю слёзы в её глазах.

Пиздец, не переношу, когда она плачет. Кто угодно, только не моя любимая.

Прижимаю к себе рукой, второй осторожно поглаживая стопу.

– Очень больно? – сиплю, прижимаясь губами к щеке.

– Нет, блин, прикольно! Да! Больно! – бурчит, и я чувствую горячие слёзы на своей шее.

Отстраняюсь и заглядываю в лицо. На щеках влажные дорожки, но Настя упрямо закусывает губы, не издавая ни звука. Ловлю каждую каплю губами, не позволяя упасть ни одной из них. Быстрыми поцелуями покрываю всё, куда удаётся дотянуться. Лоб, скулы, щёки, подбородок, нос, закрытые веки, сжатые губы, шею.

– Всё будет хорошо, маленькая. Скоро всё пройдёт. Успокойся, малыш. Ну же, перестань плакать. Пожалуйста, родная, не могу слёзы твои видеть. – выдаю больше необходимого, но мне уже похуй.

Любовь к моей девочке топит меня изнутри, вызывая ощутимую дрожь под кожей.

– А ты не пробовал одеваться, Северов, а не в полотенце по квартире расхаживать?! – рычит, кусая меня за шею.

Может это и пиздец, но я даже не понимаю, что чувствую сейчас. Конкретное облегчение, что её боль прошла и Миронова больше не плачет. Желание рассмеяться от её замечания и осознания, что причиной падения злосчастной миски стал мой внешний вид. Или дикая необузданная похоть, когда зубы сменяются губами и языком, а укус лёгким посасыванием.

– Блядь, малыш, если ты сейчас же не перестанешь этого делать, то девственницей отсюда не выберешься. – хрипло рычу, с силой вдавливая её в своё всё ещё мокрое после душа тело.

Миронова замирает, но рот от шеи не убирает. Тяжёлый горячий выдох. Мурахи по коже. Натужный вдох. Мандраж в конечностях. Тихий шёпот. Взрыв за рёбрами.

– Сама не понимаю, что делаю. Я себе не доверяю, Тём. Тело живёт своей жизнью. Разум ему не хозяин. Мне даже страшно от того, что я говорю и делаю, когда ты рядом. Наверное, я совсем с ума сошла. Не контролирую себя. Стараюсь, но не получается. Если я что-то не так делаю, ты только скажи, и я больше не стану.

Торможу монолог своими губами. Врываюсь в рот. Со мной та же херня, что и с ней творится. Мозг, тело, желания, мысли, эмоции – всё вразнос. Поднимаю на руки дрожащую девушку и, бросив быстрый взгляд на выключенную плиту, несу в спальню. Кладу на кровать, как ту самую фарфоровую куклу. Медленно опускаю на простыни и застываю на вытянутых руках, разглядывая её в слабом свете луны и одинокого фонаря.

Золотистые волосы каскадом разбросаны по подушке. Веки плотно сжаты. На тёмных ресницах блестят остатки слёз. Мокрые дорожки на щеках. Приоткрытые губы, через которые с шумом вырывается воздух. Напряжённая шея. Пульсирующая вена. Тяжело вздымающаяся и рывками опадающая грудь. Тонкая талия, затянутая бесформенной тканью моих шорт, которую, кстати, я легко обхватываю пальцами двух рук.

Веду глазами по её длинным стройным ногам и цепляюсь за тёмный синяк на левой. Не задумываясь, опускаюсь ниже, прикасаясь ртом к узкой полоске живота, виднеющейся из-под задравшейся футболки. Гладкая кожа под моими губами покрывается любимыми мной мурашками, а дрожь в её теле становится ощутимее.

Не сдержался.

Становлюсь на колени и отползаю по матрацу, пока не оказываюсь на уровне её стоп. Поднимаю левую ногу и касаюсь голодными губами ушиба.

Моя девочка пахнет моим гелем для душа. Мной пахнет. Моя.

Дрожу вместе с ней, когда прохожусь языком.

Помню, что обещал себе не касаться её. Помню, что обещал ей не спешить. Конечно, блядь, помню. Данное ей слово сдержу. Со своей совестью потом добазарюсь.

Касаюсь ртом лодыжки. Скольжу выше. Колено… Бедро…

Поднимаю ткань шорт, насколько это возможно. Облизываю, впитывая вкус моей девочки. Забиваю рецепторы, когда проделываю тоже самое со второй ногой. В гробовой тишине раздаётся только наше хриплое надрывное дыхание, когда непослушными пальцами стягиваю с неё футболку.

Сука, не только пальцы, всё тело в мандраже.

Не сопротивляется, но дрожь становится сильнее, мурахи больше, вдохи резче.

– Насть… – хриплю, но она молчит, судорожно сжимая в пальцах покрывало. – Маленькая моя, посмотри на меня, родная. Пожалуйста, малыш.

Жду, что поднимет веки, но всё равно оказываюсь не готов к тому, что происходит, когда смотрю в её затуманенные зелёные глаза. В моё напряжённое до предела тело херачат одновременно тысячи высоковольтных зарядов, разрывая внутренности. Вся кожа покрывается мелкими пупырками и солёными каплями пота. Кровь ударяет в голову, разрывая капилляры в глазных яблоках и сером веществе. Весь кислород разом испаряется из лёгких, сменяясь обжигающим тропическим ветром.

Опускаю руку к шнурку и тяну, пока "бантик" не развязывается. Ниже не двигаюсь. Пока не двигаюсь. Накрываю грудь, которая настолько идеально помещается в мою ладонь, что не остаётся никаких сомнений, что эта девочка была рождена для меня. Создана самим Господом Богом, чтобы быть моей. Вторая половина души. Всегда рядом. Одно целое. За рёбрами в унисон.

В груди торнадо, когда втягиваю в рот затвердевший сосок. В лёгких пламя и пепел с запахом ванили и кокоса, когда спускаю руку к животу. Обвожу вокруг пупка. Ныряю под резинку и касаюсь набухшего клитора. Терпкий аромат её возбуждения ударяет в нос, срывая башню.

На чистом обещании оставить её целкой, пока сама не попросит, вытягиваю.

Вынуждая растёкшийся мозг вырабатывать хоть какой-то грёбанный контроль, сосредотачиваюсь на её груди. Целую, лижу, втягиваю и кусаю соски, оставляя неровные следы зубов. Обвожу языком ореолы то на одной, то на другой. Облизываю каждый миллиметр кожи, добираясь до плоского живота. Влажно ныряю в пупок и двигаю ниже. Одним рывком сдёргиваю с неё шорты до самых щиколоток. Пугаю мою идеальную девочку, но и сам не меньше боюсь. Что остановит, страх долбит. Не выйдет, сука, сейчас тормознуть. Слишком долго. Чересчур много. Не вытяну.

– Артём! – вопит, принимая сидячее положение. – Что ты?..

Опять не даю договорить. В одно движение опускаю её обратно на подушку, накрывая своим телом. Принимаю обоюдную дрожь. Впервые так касаемся без преград.

Полотенце осталось в изножье кровати. Член упирается в голое бедро. Целую. Сначала мягко и нежно. Потом дико и страстно. Оба стонем, когда сжимаю по очереди сиськи, хозяйничая у неё во рту. Жарко еложу своим языком по её. Настя в ответ не сразу, но потом поддаётся. Отвечает, касается, гладит. Её ладони, до этого сжимающие простыни, переползают мне на спину. Мнёт пальцами шею. Царапает ногтями лопатки, оставляя красные полосы.

В жизни, блядь, никому не позволял метки на себя ставить, но моя девочка… Пусть всего исполосует, только не сопротивляется.

– Хочу тебя попробовать! – рычу, кусая её губы.

Молчит, но сильнее прижимает мою голову, вдавливая пальцы в затылок. Сама проталкивается ко мне в ротовую полость, вынуждая заткнуться. Значит, играет по своим правилам. Двусторонне. Согласен.

– Можно? – как скулящий щенок, вглядываюсь в глаза, опуская руку к промежности.

– Да, Тём. – выдыхает, подаваясь бёдрами навстречу.

Захлёбывается стонами, когда, сдвигаясь вниз по шее, целую ключицы, плечи, вылизываю ямку на шее и возвращаюсь к груди. Втягиваю в рот сосочек и остервенело сосу, рукой лаская клитор. Легко проскальзываю пальцем внутрь, начиная движение. Коленом раздвигаю её ноги.

– Тёма! – кричит, давясь новым стоном, когда вставляю второй палец.

– Тише, маленькая. Верь мне. Я сдержу слово.

Блядь, знала бы она, чего мне это стоит. Член без конца дёргается, рвётся в неё, истекающую вязкими соками и пряным ароматом возбуждения.

Пиздец, сука!

Сжимаю до скрежета зубы и опускаюсь ниже. Оставляю дорожку из поцелуев на её животе. Ещё ниже. Провожу языком по сомкнутым складкам, ощущая её вкус.

– Артём?! Что ты делаешь?! Не надо! Пожалуйста! Прошу, перестааань! – разбивается стоном, когда проталкиваюсь языком внутрь, сменяя пальцы.

– Ты такая сладкая… Вкусная… Идеальная моя девочка… Лучшая… – хриплю, продолжая ласкать её ртом.

Её бёдра, ягодицы, клитор, лобок, половые губы мокрые от её смазки и моей слюны. Мои губы и подбородок тоже.

Никогда не вставляла эта половина орального секса. В своё время натренился, а потом понял, что вылизывать не моё.

Не с Настей.

Хочу её от и до. Каждый миллиметр. Каждый вздох и стон. Взгляд и мгновение. Сам тащусь от того, что делаю для неё. Собственное удовольствие уходит на второй план, когда стоны моей малышки переходят в громкие крики.

Понимаю, что она на грани. Должен дать ей необходимую разрядку, но не могу, блядь, остановиться. Лижу и лижу. Пробиваюсь в неё сразу двумя пальцами. Вращаю ими внутри, растягивая плотно сжатые стенки влагалища. Рот теперь занят исключительно клитором. Как и с сосками: царапаю зубами, размашисто прохожусь слюнявым, как у голодной шавки, языком. Втягиваю в ротовую и тут моя девочка выгибается всем телом, упираясь пятками в матрац и, выкрикивает моя имя, кончая. Выпиваю её оргазм досуха и сам, подаваясь вверх, кончаю ей на живот.

С любой другой чувствовал бы себя ни на что неспособным дерьмом, но только не с любимой. С ней я забываю слова "позор" и "стыд". Есть только мы и это мгновение.

Знаю, что Настя не станет ржать над тем, что с ней я даже несколько минут выдержать не способен.

Тянусь вверх, пока наши лица не оказываются на одном уровне. Хватаю ртом её рваные вдохи и выдохи.

– Я люблю тебя. – хриплю неожиданно даже для себя и охуеваю, когда вместо ответа раздаётся тихое посапывание.

Вот же ведьма! Просто отрубилась.

Падаю рядом и прижимаюсь всем трясущимся телом. Забываю о сперме на её животе. О словах, на которые не получил ответа. Отключаюсь, прижимая к себе свою идеальную девочку и слушая её ровное дыхание. И впервые за много лет сплю без кошмаров.

Последняя мысль, мелькнувшая в отрубающихся мозгах: уж лучше оргазм на ужин, чем содержимое той миски.

Глава 25

Как отличить конец от начала, если мира больше не существует?

Мне жарко. Очень-очень жарко. И тяжело. Такое чувство, что кто-то вывалил на меня груду раскалённых кирпичей.

Стараюсь пошевелиться, но давление становится сильнее. Открываю глаза и утыкаюсь в незнакомый вид за окном. Заторможенный после сна мозг начинает медленно приходить в себя, генерируя картинки прошлой ночи вместе с осознанием.

Осторожно кошу взгляд вниз на мужскую руку на своей обнажённой груди. Ещё ниже. Свои части тела и отсутствие на них одежды игнорирую. Поздно пить Боржоми… На бедре лежит ничем неприкрытая нога, усыпанная жёсткими светлыми волосками.

Ох-ре-не-ть!

Единственное слово, которое приходит в голову, когда сознание полностью проясняется.

Краска бросается в лицо, когда понимаю, что лежу в чужой постели абсолютно, блин, голая вместе с Артёмом Северовым. На котором, между прочим, тоже ни единой нитки. Полотенце, в которое он заматывал бёдра прошлым вечером, сиротски свисает с края кровати.

Вашу ж мать! – вторая мысль, добирающаяся в мозги.

Щёки, скулы, шею, а за ними и всё остальное обжигает огнём, словно меня облили бензином, а потом бросили горящую спичку, когда вспоминаю вчерашнюю ночь. А точнее то, что мы делали с Артёмом.

В свою защиту могу сказать, что я никакого участия во всём этом почти не принимала. Если воспринимать пассивность как оправдание, то я невиновна по всем статьям. А вот если взять в обработку моё желание и невозможность остановить его действия, то мотать мне пожизненно.

Хотя кого я обманываю?

Единственное, о чём я жалею, что просто отключилась после того, что Тёма творил с моим телом ртом и руками. Видимо, усталость, перенапряжение и три оргазма к ряду сделали своё дело, и я просто уснула.

Вчера с трудом несколько слов связывала, а сегодня хочется так много сказать ему. Хочу наконец признаться, что люблю. И будь что будет. Может и пожалею о сказанном, но лучше так, чем о том, чего так и не смогла выговорить.

Сегодня всё закончится, а завтра начнётся с нуля.

Откладываю признание, пока не поговорю с родителями и не покончу с этим фарсом, называемым помолвкой. Всё равно с Киром быть не смогу. Я и раньше об этом знала, но после этой ночи укрепилась в своём решении.

Крепче вжимаюсь в горячее тело любимого человека, пока не напарываюсь на стоящий член, упирающийся в ягодицу. Рука Северова крепче стискивает рёбра, не давая отстраниться. Над ухом раздаётся тихое возбуждённое рычание:

– Куда ползёшь, идеальная девочка? Не пущу!

– Ты не спишь? – едва пищу, потому что была уверена, что он храпит, как мамонт.

С долгим опозданием до меня доходит, что всё это время его сердце, стучащее мне в спину, билось с оглушающим грохотом. У человека в состоянии покоя такого не бывает. Только если у него тахикардия. А я почти на сто процентов уверена, что у Севера её нет.

– Давно не сплю, малыш. – обжигает дыханием шею, прихватывая губами. – Моя ж ты девочка. Я скучал по тебе. Целую, сука, ночь.

Не успеваю ничего понять, как оказываюсь на спине, прижатая крепким телом, а губы уже отвечают на жадный поцелуй. Мозг ревёт сиренами, зажигая сигналы SOS, но я впускаю язык, игнорируя предвестников Апокалипсиса.

– Хочу тебя, Насть, пиздец! – хрипит мне в губы.

И я хочу! Хочу! Хочу! Хочу! Хочу!

Его эрегированный член упирается во внутреннюю часть бедра, размазывая смазку.

Да, я уже вся мокрая только от его близости. Единственное, что останавливает меня сейчас – это мысль, что сначала надо разобраться с прошлым, чтобы с разбегу прыгнуть в будущее.

Упираюсь ладонями в плечи Северова, продолжая посасывать его язык.

Слабая попытка, знаю.

Собираю всю свою расплывшуюся силу воли, чтобы остановить это безумие. Разрываю поцелуй и толкаю сильнее.

– Слезь с меня, Артём! Мне домой надо! – стараюсь звучать уверенно, но выходит так себе.

– И в душ. – шипит, перекатываясь на спину.

– Зачем? – мозг то ли ещё не проснулся, то ли уже отключился.

– Насть, я на тебя вчера кончил. – отбивает ровно, но всё равно голос срывается. – Извини, не сдержался. – добавляет, скользя взглядом вниз по моему телу, и притягивает к себе. – Простишь?

Заливаюсь пунцовой краской до кончиков ушей, вспоминая вышеупомянутое действие. Это последнее, что я помню. Поток горячей густой жидкости на своём животе, а потом темнота. Смотрю на Артёма. Заглядываю в самые красивые на свете глаза. На заострённые черты лица. На растрёпанные, переливающиеся в солнечном свете волосы. На мускулистую грудь. Крепкий пресс. Натыкаюсь на толстый длинный орган с пунцовой головкой и тут же отвожу взгляд. К этому я ещё не готова.

Вырываюсь из объятий и хватаю полотенце, первое, что попалось под руку, закутываюсь в него и лечу в ванную. Под горячей водой стою недолго. Быстро наливаю на грубую мочалку гель для душа и намыливаюсь. С торможением соображаю, что вернусь домой, пахнущая мужским ароматом.

Впрочем, уже поздно.

Несколько раз ополаскиваюсь, но понимаю, что это меня уже не спасёт. Надежда только на то, что успею вернуться до того, как проснутся родители.

Выхожу из душа, и эта хрупкая надежда разлетается в клочья, когда смотрю на часы. 6:52. Приговор мне уже вынесли. Через двадцать три минуты я должна спуститься к завтраку.

Видимо, входить придётся через парадную дверь с гордо поднятой головой и покерфейсом. Выбора у меня всё равно нет. Или сбежать, или идти до конца.

Первый вариант мне нравится больше, но сам по себе вариантом не является.

Быстро натягиваю Тёмину футболку, постиранные трусы и лосины. Пальцами расчёсываю волосы и заплетаю косу, завязывая швейной нитью. Всё равно опоздала, поэтому даю себе пару минут на мысли, опускаясь на край постели. Впервые осматриваю комнату своего парня. Кровать, шкаф, комод и тумбочка. Всё в бежево-серых оттенках в стиле хайтек. На комоде парфюм, гребень, зарядка для телефона, нитка с иголкой и пачка сигарет с зажигалкой.

Ловлю себя на мысли, что мне нравится запах табака. Но только от Северова. В остальном я всё ещё не люблю сигаретный дым. Вспоминаю, что Тёма ни разу не курил, когда я рядом, хотя и не говорила, что мне это неприятно. Нет, если у него, конечно, есть возможность, то он выпрыгивает из машины или идёт на балкон, как сегодня. Но никогда при мне не закуривает. За это влюбляюсь в него всё больше.

Ещё раз сканирую пространство спальни. Ничего лишнего: ни фотографий, ни сувениров. Ничего напоминающего о прошлом или рассказывающего о владельце квартиры. Скромно и лаконично, как и её жилец. Ну, со скромностью я, конечно, переборщила.

Однажды он впустит меня не только в свою жизнь, но и в прошлое. Если придётся, прорвусь с боем. Что бы ни произошло с ним раньше, на ментальном уровне понимаю, что ему пришлось непросто. Хочу разделить с ним его боль. Вынесу. Ради него обязательно смогу.

Поднимаюсь с кровати и беру в руки флакон духов. Втягиваю носом родной аромат, пропитывая им ткани лёгких. Выдыхаю, настраиваясь на тяжёлый разговор, и иду на кухню.

Артём замечает меня и ставит на стол тарелку с омлетом и парящий ароматный кофе. Бросаю взгляд на кухонный гарнитур и понимаю, что он варит кофе в турке. Никакого растворимого или заварного. Ароматный, горячий, сваренный кофе – мой любимый.

При виде завтрака давлюсь слюной, но всё же отказываюсь.

Вспоминаю вчерашнее месиво, которое должно было стать ужином, и радуюсь, что никому из нас не довелось это есть. Пришлось бы сразу две скорых вызывать.

Не говоря ни слова подхожу к Северу и прижимаюсь к спине. Прикладываю щёку туда, где набирает от моего прикосновения темп его сердце. Обвиваю руками. Просто дышу и наслаждаюсь.

Не знаю, что будет завтра. Даже сегодня. Передаю ему всё, что есть. Закачиваю в него свою любовь, а взамен напитываюсь его спокойствием и решимостью. Он всегда идёт напролом и добивается желаемого. Я тоже смогу. Обязательно.

Господи, если бы я только знала…

– Тёма, мне правда домой надо. И так придётся в бой вступать. Не хочу усугублять.

Парень тяжело вздыхает и поворачивается ко мне, обнимая в ответ.

Я не говорила, что собираюсь разорвать помолвку и сказать, что люблю его, Артёма, но он каким-то непонятным образом и так всё понимает. Без слов. Поэтому с ним так просто и одновременно сложно.

– Хочешь с тобой поеду? Объясню всё. И с Должанским, если надо, поговорю? – хрипит, утыкаясь лицом мне в волосы.

Тактильно впитываю его дыхание. Заполняю лёгкие его запахом.

– Нет, Артём, я сама. – поднимаю глаза и взрываюсь под тысячевольтным зарядом.

Уже не двести двадцать. Принимаю и заряжаюсь.

– Я тебя сильно, малыш.

– Я тебя выше облаков, Тём.

Если бы я только знала…

***

Ещё раз, наверное, уже сотый, целую любимого и выпрыгиваю из машины, не прощаясь. С каждым разом делать это всё сложнее, поэтому, не оглядываясь, залетаю в калитку. Торможу только у входной двери, готовясь к самому тяжёлому разговору в своей жизни.

Споры о полицейской академии не идут ни в какое сравнение с тем, через что мне предстоит пройти.

Выдыхаю. Набираю в лёгкие воздух. Опять выдыхаю. Проделываю это несколько раз и вставляю ключ в замок. Сама удивляюсь, что пальцы не дрожат. Возможно, дело в том, что я смогла всё же забрать себе часть решительности и смелости Артёма.

Ручка вниз. Сердце в галоп.

Справлюсь. Обязательно. Со всем справлюсь ради нас с Тёмой.

Страха нет. Только уверенность за рёбрами и холод в голове. Обувь даже не снимаю, готовясь к вынужденному побегу, если придётся.

Вхожу на кухню напряжённой, но уверенной походкой. Родители одновременно роняют челюсти, оглядывая меня с обутых в кроссовки ног до мужской футболки с надписью "Fack Love" и растрёпанных волос. За стол даже не сажусь. Первая не заговариваю. Всё ещё готовлюсь к защите.

– Какого хрена, Анастасия?! – ожидаемо взрывается отец, поднимаясь со стула.

– Что за вид, Настя? – это уже мама.

Молчу. Для другого силы коплю

– Ты откуда, блядь, явилась? – рычит папа. – Это что за херня на шее?! На блядки пошла, что ли?! – выплёвывает, тыча пальцем в оставленный Севером засос.

О нём я совсем забыла, но отступать некуда.

Впервые слышу от него маты. Но, думаю, не в последний раз. Из дома уйти я готова. Только сегодня поняла, для чего деньги копила. Именно для этого момента.

Отбиваю его злость спокойно и ровно, глядя в глаза.

– Это – не блядки, пап. Я люблю…

Закончить не успеваю. Папа оказывается рядом, неожиданно быстро для своих габаритов, и хватает за руку.

– Ничего не хочу слышать! – орёт, брызжа слюной. – Чтобы это в последний раз! Теперь только под присмотром охраны везде будешь! На окна решётки поставлю!

Страх медленно расползается по телу, окутывая ледяными щупальцами. Справлюсь. Дышу, закрыв глаза. Когда убеждаюсь в том, что смогу говорить без эмоций, открываю.

– Я не выйду замуж за Кирилла! – на последних словах всё же перехожу на крик, стараясь перекричать родителя.

Его пальцы до синяков сжимают руку, но боли я почти не ощущаю.

– Ты что, мать твою, несёшь?! Не выйдешь?! Ещё как выйдешь! Как миленькая!

– Нет! С меня хватит! Выкручивайтесь сами вместе со своей конторой! Мне надоело быть вашей марионеткой!

Мама взвизгивает, а отец хватается за сердце и с грохотом оседает на пол.

– Рома! Рома, что с тобой?! – орёт мать, глядя в стеклянные глаза папы.

Стою в полном ступоре, глядя на всё словно со стороны. Не могу пошевелиться. Даже дышать не выходит.

Он умер? Я убила его? Убила папу? – всё, что крутится в голове.

Шок. Паника. И полный паралич.

– Что стоишь, Настя?! – врывается в вакуум мамин голос. – В скорую звони немедленно! – орёт, захлёбываясь слезами и продолжая тормошить бездвижного отца.

Отмираю и хватаюсь за телефон. О мобильном забываю напрочь и набираю с домашнего 103.

– Скорая. Слушаю.

– Мой папа… – давлюсь слезами.

– Что с ним? – раздаётся спокойный и даже равнодушный голос на том конце.

– Кажется, я убила его. – захлёбываюсь рыданиями, с запозданием воспринимая происходящее.

– Что вы сделали? Назовите адрес. Я пришлю машину. Что именно произошло? – доносится до затуманенного паникой сознания.

С трудом беру себя в руки и диктую адрес.

– Что именно случилось?

– Мы поссорились… Он упал… За сердце схватился и упал… – трындычу невпопад, борясь с новым приступом слёз.

– Ожидайте, машина уже выехала. Будет у вас через десять минут.

– Спасибо. – отбиваю в полном отупении и кладу трубку.

В том же каматозном состоянии поднимаюсь наверх и снимаю одежду. Осторожно складываю вещи в шкаф. Переодеваюсь в брюки и блузку. Расчёсываю волосы и затягиваю в хвост. Снаружи раздаются звуки сирены, и я спускаюсь вниз. Сталкиваюсь с фельдшерами уже в гостиной.

– Сюда! Он здесь! Здесь! – вылетает мама и тащит одного из них за рукав в кухню.

Иду за ними. Молча наблюдаю, как медбрат прощупывает пульс и делает непрямой массаж сердца.

– Раз, два, три… – раздаётся его голос.

Я убила папу…

– Четыре, пять, шесть… – считает в пол голоса медработник.

Своим эгоизмом…

– Семь, восемь…

Он умер из-за меня…

– Дыши! Ну же! Давай! Дыши! – прислушивается к дыханию и всё по новой.

– Раз. Два…

Я тварь! Тварь, которая убила собственного отца!

– Шесть. Семь. Есть пульс!

– Что с ним? – врывается мама.

– Похоже на инфаркт.

Папу грузят в карету скорой помощи и увозят, предварительно озвучив нам, куда его везут и возможные прогнозы. Слушаю, но не слышу. Ничего не слышу.

Мама выходит за ними на улицу.

Остаюсь одна в гостиной огромного дома. Слёзы катятся по щекам, выжигая дорожки. Но я не кричу и даже не всхлипываю. Все системы заторможены. В груди чёрная дыра, поглотившая сначала бешено колотящиеся сердце, а за ним и всё остальное. В голове только одна мысль.

– Прости. Прости. Прости меня, Артём! – мысленно молю, потому что понимаю, что что бы не произошло, не смогу быть с ним.

Если папа выживет, то я не смогу уйти от Должанского. А если умрёт…

Никогда себе этого не прощу! Как я смогу быть счастлива, если стану причиной его смерти?

– Прости меня, любимый. – хриплю в пустоту комнаты. – Я люблю тебя. Люблю. Люблю! – взвываю, падая на колени.

Силы заканчиваются. Нервы разрываются, исполосовывая оставшиеся внутренности на кровавые куски. Внутри ничего живого не остаётся.

– Если любишь, то зачем так с ним?! – влетает в дверь мама и, хватая за локоть, подрывает меня на ноги с неожиданной силой. С трудом до меня доходит, что кричала я в голос, и она подумала об отце. – Зачем, Настя?! Зачем?! Что мы сделали не так?! – захлёбываясь слезами, колотит меня по плечам.

– Прости, мам. – с непонятно откуда взявшимся спокойствием обнимаю её, когда успокаивается и рыдает у меня на груди, сжимая пальцами ткань блузки. – Всё будет хорошо. Папа поправится. Он сильный.

Глажу её по волосам, а сама медленно умираю. Сгораю заживо изнутри. Невидимые руки по кускам снимают с меня кожу, слой за слоем, пока не остаётся ничего. Меня больше не существует.

– А Кирилл? Ты же не бросишь его? – смотрит с мольбой, от которой хочется выть вместе с внутренним монстром, раздирающим на куски исполосованную душу, когда говорю ровным тоном:

– Нет, мам, не брошу.

– Станешь его женой?

– Да.