Текст книги "(Не)идеальная девочка (СИ)"

Автор книги: Настя Мирная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 26

С ним жила. Без него смерть.

Мама уезжает в больницу, а я поднимаюсь наверх. Сажусь на кровать и утыкаюсь невидящими глазами в одну точку.

Телефон, который Артём подарил мне сегодня утром, постоянно вибрирует, а потом начинает звонить.

Не могу сейчас ни с кем говорить. Если это Вика, то не хочу её слышать.

А если мама? Вдруг она скажет, что папы больше нет?

Я не плачу. Даже слёз нет. Пустота. Холод. Отсутствие сердцебиения.

А если это Артём? Что я скажу ему? Как смогу бросить? У меня нет выбора. Какой же я была наивной дурой, полагая, что смогу быть с ним, наплевав на всех. Как сделать больно любимому человеку? Пусть эта боль будет только моей.

Опускаюсь спиной на простыни и смотрю на белое потолочное полотно. Кто-то включает на нём фильм, который я записываю на плёнку своих воспоминаний. Каждую минуту, секунду и мгновение. Каждый оттенок его запаха. Каждую интонацию голоса. Каждую эмоцию на его лице. Каждое прикосновение. Вкус каждого поцелуя. Все рваные вдохи и хриплые выдохи. Все взгляды. Каждую ссору и примирение. Каждый диалог. Первый поцелуй. Второй, третий… Последний… Волосы неприятно липнут к вискам и щекам, а ресницы пропитываются солью.

Я не плачу.

Губы и пальцы не дрожат.

Не плачу.

Руки не трясутся.

Я не плачу.

Сердце не бьётся.

Не плачу.

– Я люблю тебя, Артём!!! – ору в потолок, когда на нём появляется улыбающееся лицо Северова.

Я не плачу.

Это кровь от разорванного сердца вытекает из глаз.

Я не кричу.

Это вой ветра за окном.

Меня не разрывает на куски от отчаяния. Не топит в боли. Не растаскивают на части голодные звери.

Как может быть больно мёртвому человеку? Почему так давит в груди? Почему проклятая кровь продолжает течь по венам!? Почему всё случилось именно так?! Почему у папы плохо с сердцем?! Почему Артём только сейчас ворвался в мою жизнь?! Почему ни тогда, не два года назад?! Чего он ждал?! Я же влюбилась в него с первого взгляда! С первого слова! И пусть он бесил меня! Выводил! Но я так злилась, потому что не могла быть с ним! Боялась, что ему плевать на меня! Не могла переступить через родителей! Если бы он только сделал шаг навстречу! Всего один шаг! Почему я только сейчас понимаю это?! Только сейчас признаюсь себе?! Почему, только потеряв его, я смогла принять то, что два года была влюблена в него по уши?!

– Почемуууу?! – кричу, вгрызаясь зубами в наволочку. – Почему?! Почему?! Почему всё так?! Почему я должна была получить тебя, только чтобы потерять?! – ору его портрету, выжженному на внутренней стороне век.

Вот теперь я плачу! Рыдаю и захлёбываюсь. Бью подушку, пока из неё не вылетают все перья. Кричу, ору, скулю, зову и умоляю.

Падаю на колени и впервые в жизни прошу Бога дать мне сил с этим справиться. Пережить этот день. И следующий. И каждый, в котором не будет бирюзовых глаз и пряного аромата кофе, табака и корицы. Не будет лёгких насмешливых улыбок. Не будет искреннего смеха, от которого сердце срывается вскачь. Не будет сильных рук и нежных прикосновений. Не будет голодных поцелуев и жадных ласк. Не будет его тепла.

– Кто-нибудь, помогите! – хриплю, сорвав горло. – Помогите мне пережить это! Кто-нибудь, умоляю, помогите мне научиться жить без любимого мужчины! Молю, пожалуйста. Кто-нибудь… – голос срывается, и я без сил падаю на пол.

Меня тошнит. Едва поднимаюсь на ноги, как тут же выворачивает наизнанку. Рвёт, пока я не начинаю давиться сухими позывами. Слёзы новым потоком вытекают из воспалённых глаз.

Падаю на кровать, даже не вытирая рвоту. Сил не остаётся даже дышать. И я, наконец, проваливаюсь в спасительную холодную пустоту, окутывающую меня не только снаружи, но и изнутри.

***

Телефонный звонок врывается в мою голову оглушающим рёвом, вызывающем боль не только в пульсирующих висках, но и во всём теле. Словно в каком-то дурмане, тяну руку и хватаю гаджет. На экране высвечивается фотография Тёмы, и все события этого дня разом врываются в меня свистящими и разрывающими мою плоть снарядами.

Всё начинается сначала. Боль накатывает беспощадными штормовыми волнами, а слёзы с новой силой срываются по щекам, падая на экран мобильного, пока любимое лицо не начинает расплываться. Зло смахиваю капли и смотрю, пока звонок не обрывается.

И кричу. Долго. Громко. До разрыва связок. До полного отупения. Разрезаю тишину своими криками и рыданиями, пока силы опять не покидают меня, утягивая во тьму бессознательности.

В следующий раз в себя прихожу от маминого крика.

– Господи, Настя, что случилось?! Тебе плохо?! Тебя стошнило! Может, врача вызвать?! – тараторит, падая на постель и прижимая к себе моё безвольное тело.

Плохо? Мне не просто плохо. Я страдаю. Я умираю. Меня больше нет.

Рыдаю у мамы на плече, пока солёная влага не заканчивается. Как бы мне хотелось рассказать ей. Чтобы поняла и приняла. Чтобы поддержала и дала совет. Но в этом нет никакого смысла. Она никогда не поймёт, что человек может испытывать не только душевную, но и физическую боль от разбитого сердца.

– Что с папой? – спрашиваю скрипучим, надломанным, безжизненным голосом.

Отползаю от неё на другой край кровати и кутаюсь в одеяло.

Почему так холодно? Раньше я никогда так не замерзала. Накрываю даже голову и смотрю на родительницу из этого кокона.

– Всё не так страшно, как мы думали. Это был не инфаркт, а предынфарктное состояние. Врачи прописали ему полный покой и никаких нервных потрясений. Завтра он уже вернётся домой, а мы с тобой должны обеспечить ему все необходимые условия для скорейшего выздоровления. Понимаешь, Настя? Никаких нервов.

– Поняла. – бурчу безэмоционально в одеяло. – Всё сделаю, мам.

Внезапно я понимаю, что ничего не чувствую. Совсем ничего. Ни радости, ни облегчения, ни злости, ни даже боли. Наверное, мне всё же удалось умереть. Жизнь покинула меня вместе со слезами.

– Вот умница! – подсаживается ближе мама и притягивает к себе. Позволяю, но даже её касаний не ощущаю. Все нервные окончания перегорели. – А теперь иди в ванную и приведи себя в порядок. Сейчас пришлю горничную, чтобы прибрала тут и проветрила. А откуда эти перья? Что случилось с подушками? – продолжает трещать она, оглядывая комнату.

– Я в душ, мам. – игнорируя её вопросы, выползаю из "кокона" и тащусь в сторону ванной.

Единственное оставшееся ощущение – это обжигающий холод. Даже горячая вода не помогает согреться.

Наверное, мне стоило бы радоваться, что я больше не чувствую боли. Но и этой эмоции во мне не осталось.

Выкручиваю кран на максимум. Тело краснеет под крутым кипятком, а возможно, даже покрывается ожоговыми волдырями.

Ничего.

Капли бесконечно стучат по макушке и затылку, а я стою, опустив голову, и наблюдаю, как вода стекает в канализационное отверстие. Упираюсь ладонями в мраморную стену, потому что силы исчерпали себя вместе с чувствами.

Ничего не осталось.

Ноль.

Абсолют.

Выползаю из душа, закутавшись в полотенце, и иду к шкафу. Натягиваю бельё и халат. Цепляюсь глазами за чёрную футболку и душу в себе всхлип.

Сейчас не время.

Почему я должна плакать, если умерла?

Не позволяю. Держусь. Протаскиваю себя через этот Ад и заталкиваю футболку на самый верх, не позволяя себе даже дышать, чтобы не вдохнуть его запах.

Видимо, в мире всё же существуют вещи, способные воскрешать людей. Но я не хочу возвращаться. Так лучше.

Ужинаем под мамины попеременные причитания и наставления. Точнее, она ужинает, а я ковыряюсь в тарелке.

Мёртвым не нужна еда.

Перед глазами мелькает вчерашний «ужин», и я крепко зажмуриваюсь и топлю это воспоминание под слоем цемента.

Нельзя.

Мама продолжает бесконечно болтать. Вроде и слышу, что она говорит, но ничего не понимаю. В монологе постоянно мелькают слова: папа, инфаркт, лечение, спокойствие, контора, Кирилл, свадьба.

Пульсация в голове начинает нарастать, грозясь взорвать мне череп изнутри. Молча поднимаюсь из-за стола и ковыляю в сторону лестницы.

– Ты куда? – тут же встрепенулась родительница.

– Плохо себя чувствую. – дальнейших объяснений не даю и продолжаю движение.

Только отрицательно качаю головой, когда она опять предлагает вызвать доктора.

Лестницу преодолеваю очень долго, потому что ноги заплетаются, и я то и дело спотыкаюсь. Даже не стараюсь хвататься за перила.

Может, если расшибу голову, то удастся выбросить оттуда Артёма?

Когда оказываюсь наверху, жалею, что разбитыми оказываются только колени. Закрываю дверь и, несмотря на озноб, иду к окну, распахивая его шире. Вечерний воздух врывается в комнату вместе с первыми дождевыми каплями. Перегибаюсь через подоконник и подставляю им лицо.

Мобильный звонит снова и снова. Сообщения сыплются одно за другим. А я вылезаю по пояс в окно и скрываю тяжёлые слёзы за каплями дождя. Мне не надо смотреть на экран, чтобы знать, кто звонит. Это не Вика. Уверена, что это Северов, но не могу себя заставить ответить.

Что я ему скажу? Как объясню? Как расстаться?

Сегодня впервые за два года я пропустила занятия в академии. Впереди выходные. Надеюсь, их я переживу.

А дальше? Бросить учёбу, только чтобы не говорить с Артёмом? Для того, чтобы не умирать каждый раз, как увижу его? Не сгорать в агонии от невозможности коснуться?

Если я скажу правду, то он не отпустит. Знаю, что не даст уйти. Он обещал. И сдержит данное слово. А я не смогу его оставить.

И что потом? Убить папу? Или выйти замуж за Кира и вечно мучать и себя, и Тёму? Что мне делать?

Уж лучше пускай ненавидит меня. Я не стану отвечать на звонки. Не буду читать SMS. А потом… Потом, в понедельник, приеду на учёбу и разобью сразу два сердца. Так будет лучше. Так правильно.

Весь оставшийся вечер и часть ночи сижу на подоконнике у раскрытого окна под дождём и ветром. С волос капает вода. Щёки стянуло от соли. Халат промок насквозь и тяжело давит на плечи.

А может это чувство вины?

Меня ощутимо колотит, но я продолжаю сидеть в надежде, что умру от пневмонии или другой страшной болезни, вызванной переохлаждением. Пальцы скрючивает от холода. Вся кожа покрывается неприятными мурашками. Зубы бесконечно стучат, но я не замечаю этого.

Не снаружи холодно. Внутри.

По дороге проезжает очередная машина, но я даже не стараюсь рассмотреть её. Глаза заволокло туманом.

Как жить со всем этим? Как справиться?

– Настя! – раздаётся снизу родной до дрожи голос, и всё тело прошибает током, когда опускаю взгляд и вижу силуэт Артёма, расплывающийся в пелене дождя и неровного света.

Даже не пытаюсь ничего сказать или сделать. Сижу и поедаю его глазами. Просто смотрю на самого близкого и любимого человека в своей жизни. Который скоро исчезнет из неё навсегда.

– Возьми трубку, Настя! – кричит Север, маяча телефоном. – Поговори со мной, малыш! Что случилось?! Что происходит?!

Его голос смазывается за шумом разбивающихся капель, но я слышу каждое слово. Позволяю себе всего один натужный вдох. Один тяжёлый взгляд. Один тихий всхлип. Впитываю его образ. А потом спрыгиваю с подоконника и закрываю окно.

Потому что так, сука, правильно!

Глава 27

От меня оторвали половину души. Никогда больше я не стану целой.

Надежда, что утром станет легче, разбивается, едва первые лучи солнца пробираются в комнату. Я так и не смогла уснуть. Да, впрочем, и не пыталась. После того, как Артём приехал ко мне, а я захлопнула перед ним "дверь", у меня случилась очередная истерика. Я рыдала всю ночь под бесконечное жужжание телефона.

Северов звонил мне без конца, пока мой гаджет не разрядился.

Как только крики и слёзы закончились, в груди воцарилась пустота. Принимаю её. О мучительной боли напоминают только физические факторы: опухшие и покрасневшие глаза, слипшиеся ресницы и пропитанные солью волосы, дикая пульсация в голове и слабость во всём теле. И ещё искусанные до крови губы.

Я без остановки вгрызалась в слизистую, чтобы заглушить звериный вой и животные вопли, рвущиеся из горла. А ещё нестерпимую тоску по губам любимого.

Даже не стараюсь заставить себя подняться с измятой, пропитанной дождевой водой и слезами постели. Так и лежу в мокром халате, дрожа от холода. Он вместе с пустотой внутри меня поселился. И изгнать его оттуда может только жар тела родного человека.

Только теперь я понимаю, что родные – это не кровь. Родные – это когда душа одна двоих. Когда тебя понимают без слов и принимают такой, какая ты есть. Без укоров и наставлений. Просто рядом.

Мою душу нещадно разорвали пополам. Её больше нельзя зашить. Никакие пластыри не заклеят рваные раны. Ни одним лекарством не остановить кровь.

Теперь я навсегда останусь такой. Нецельной, разорванной в клочья и замерзающей без своей второй половины.

Я бы сказала, что мне придётся научится жить с этим. Но разве это жизнь? Бессмысленное существование пустой оболочки. Она двигается, говорит, справляет нужду, ест, пьёт и дышит. Но не живёт. Раз у меня забрали часть души, то пусть берут и стальное. Положат в гроб вместе небьющимся сердцем.

Спустя энное количество времени я всё же сползаю с кровати и смотрю на серебристые лужи. Только они и напоминают о вчерашнем буйстве стихии. До рези в глазах всматриваюсь в место, где стоял внедорожник Артёма, будто если я не перестану его там видеть, то он действительно появится. Минуты идут, но Гелик вместе с его владельцем так и остаются всего лишь недавними воспоминаниями. Зло тру закрытые веки, предотвращая новую порцию слёз.

Надо существовать дальше.

За эту бесконечно длинную ночь мне не раз приходила в голову мысль покончить с этим раз и навсегда. Большой порцией снотворного на ужин. Или резким взмахом лезвия. Одним толчком от крыши. Быстрым шагом под колёса грузовика. Рывком под поезд. Не могу сказать, что эти идеи окончательно покинули мой мозг, но я затолкала их туда же, куда и все мысли и воспоминания о Тёме. В самую глубокую и тёмную яму подсознания, залив тоннами бетона.

Надо существовать без них. Если хоть одной из них удастся пробиться из этого цементного гроба, она цепочкой потянет за собой остальные. Тогда у меня не останется другого выбора, кроме физической смерти. Не смогу. Не вывезу.

Все действия выполняю автоматически. Раздеваюсь. Включаю воду. Моюсь. Вытираюсь. Одеваюсь. Иду вниз. Здороваюсь с мамой. Только поесть так и не выходит. В горле застрял тяжелый ком из отчаяния и горя. На все мамины реплики отвечаю скрипучим голосом, без каких-либо эмоций.

Стараюсь выдавить из себя улыбку, когда приезжает папа, но на меня нападает паралич, кривя лицо в страшной гримасе. Замечаю это, бросив короткий взгляд в большое настенное зеркало. Раньше я могла часами крутиться перед ним, а сейчас не могу даже смотреть. Ненавижу себя.

Ненавижу за то, что сделала любимому человеку и за то, что мне только предстоит сделать в понедельник. Разбить сердце. Уничтожить все иллюзии. Наступить себе на горло и раз и навсегда уничтожить "НАС".

"МЫ есть, Настя!"

Больше нет…

"То, что происходит между нами, блядь, правильно!"

Если это правильно, тогда что я сейчас делаю?

Ком в горле разрастается больше. Давление в груди становится запредельным.

Воспоминания в яму и слой бетона. Продолжаю существовать.

Перестаю насиловать своё лицо попытками улыбнуться и встречаю отца быстрыми объятиями.

Неужели они всегда были такими холодными? И мамины тоже? Или всё дело в чувствах, которых во мне не осталось?

"Я тебя, девочка моя. Очень-очень".

Влага на ресницах. Резь в глазах. Выжженные дорожки на щеках.

– Ну всё, Настя, не плачь. С папой всё будет хорошо. Только ты больше никогда так не делай. – обнимает за плечи мама, ошибочно принимая мои слёзы за признание вины.

"– Не отпускай, Артём.

– Не отпущу.

– Даже если буду вырываться?

– Даже если станешь кусаться и царапаться, как дикая кошка".

– Отпусти! – отчаянно кричу и даже не понимаю кому. Северову, воспоминаниям о нём или маме.

Слишком много. Не выдержу! Не смогу!

– Что случилось, Анастасия? – доносится удивлённый папин голос, разрывая череду картинок и слов в моей голове.

– Ничего. Извини, пап. Мне правда жаль, что всё так вышло. – хриплю металлическим голосом. Внутри всё заржавело от сырости.

– Она со вчерашнего дня такая ходит. Но, думаю, теперь поняла свою ошибку. – вставляет мать.

– Что скажешь, Анастасия? Покончила со своими глупостями? – рычит отец, тыча пальцем в засос на шее.

Единственное, что у меня осталось от Артёма, но и он скоро исчезнет.

– Да, папа. Прости меня. Я совсем запуталась. – опускаю голову, пряча глаза.

– Это всё нервы! До свадьбы всего да ничего осталось. Все девушки боятся такой ответственности, вот и делают глупости. Ну, погуляла немного и хватит. – тарахтит мама и, переведя дыхание, продолжает. – Но ты точно станешь хорошей женой для Кирилла. А об этом всём я ему ничего не сказала. И ты тоже не вздумай проболтаться! Он приедет сегодня отца навестить. Да и по тебе скучает. Привет передавал. Говорил, что дозвониться до тебя не смог.

– Телефон на беззвучном был, я не слышала.

Надо существовать. Держаться. Иначе я рассыплюсь на кровавые осколки.

– Ну ладно. Главное, что теперь всё будет хорошо.

Никогда больше хорошо не будет. Ничего вообще не будет хорошо.

Весь день проходит как в тумане. Смотрю на происходящее, словно через мутные очки. Все звуки пробиваются в мозг, будто сквозь вату.

Мама без конца хлопочет над папой. Делаю то же самое, но только молча. Слова застревают где-то в районе глотки и опадают обратно. Ношу отцу таблетки и воду.

На обед он выходит на кухню. На столе стоят разные диетические блюда, потому что ему ничего другого нельзя.

Родители то хвалят меня, что приняла правильное решение. То ругают за недостойное поведение. То дают наказы, что делать дальше.

Существовать. Единственное, что мне остаётся.

Молча киваю и со всем соглашаюсь.

Да, я отвратительно поступила. Да, я понимаю свою ошибку. Да, виновата, что папе плохо. Да, урок усвоила. Да, с "тем ублюдком" порву. Нет, Кирилл ничего не узнает. Да, этот ресторан подойдёт для банкета. Нет, никаких больше глупостей.

К еде снова не прикасаюсь. Когда "спускают поводок", иду на улицу. В спальне находиться больше не могу. Слишком много воспоминаний.

"– Ну, подумаешь, поцелуй.

– Мы не целовались.

– Ну и зря. Лучше бы поцеловались".

Обхожу дом, чтобы не маячить под окнами.

"– Спишь?

– Нет. Соскучился?)

– Пиздец как! Думал, проще будет, да хуй-то там!

– Я тоже скучаю, Артём. Старалась уснуть, но не выходит.

– Мне тоже. Как прожить эти пару часов?

– А вот так…"

Теперь я даже не знаю, как прожить эту минуту. Это мгновение.

Тяжело оседаю по стене и, прижимаясь спиной, подтягиваю колени к груди. Утыкаюсь в них лицом и позволяю кому вырваться наружу в горьких рыданиях. Бракованное сердце пробивает кости, вырываясь из трясущейся от всхлипов грудной клетки. Как же мне хочется отпустить его туда, куда оно так рвётся. К нему.

"– А ты чего сама хочешь, Насть?

– Его хочу. Артёма Северова".

– Хочу к тебе, Тёма. Обнять хочу. И чтобы в ответ обнимал до хруста костей. До разрыва селезёнки. До последнего вдоха. Я люблю тебя. Люблю. Люблю тебя, Артём. – сиплю, закрывая лицо ладонями. – Мне больно. Мне так больно. Не могу больше. Не смогу выдержать. Ты нужен мне, Тёма. Как воздух нужен. Как вода в пустыне. Как единственный источник жизни. Я люблю… Люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Как мне без тебя жить?

Когда рыдания стихают, тупо дышу. Ни на что другое я больше не способна. Солнце прячется за горизонтом, а я не могу даже встать на ноги.

– Вот ты где! – появляется из-за угла встревоженная мама. – Ты чего здесь сидишь? Скоро уже Кирилл приедет. Ты плачешь? – заглядывает в изрезанное слезами и высушенное солью лицо. – Что случилось, Настя? Почему слёзы?

– Я люблю его, мам. – хрипло отзываюсь и опять заливаюсь слезами, роняя голову на колени.

– Кого его, Настя?

– А разве это имеет значение? Если скажу, то вы отпустите меня?! – срываюсь на вопли.

Слишком больно.

– Ты о том парне? Ну что за глупости, дочка? Ну какая любовь?

– Та, которую ни ты, ни отец никогда не поймёте и не примите! – ору, давясь вязкими словами.

– Так, всё, прекращай истерику! Вставай и приводи себя в порядок! Откуда эти глупости?! – взрывается с силой поднимая меня с земли, и тащит в дом.

Я должна существовать. Должна!

***

Даже не стараюсь выглядеть достойно, когда является Должанский. Вытираю слёзы и умываю лицо. Не переодеваюсь и не причёсываюсь.

Плевать. Для простого существования и этого уже много.

Спускаюсь в гостиную одновременно с входящим в дверь Кириллом. Ничего не чувствую. Совсем.

– Привет, Настя. Ты чего так выглядишь? Что с тобой? – разглядывает опухшее лицо, а потом прижимается к губам.

Стирает с них последний поцелуй Артёма.

Не позволю.

Упираюсь в грудину ладонями и с силой отталкиваю от себя.

– Что ты делаешь? – шипит ошарашенно.

– Не видишь, что мне плохо, что ли?! – брякаю зло.

– Настя второй день себя плохо чувствует. – входит мама.

А я снова не понимаю, что чувствую сейчас: благодарность, что остановила это, или злость, что не позволила покончить с этим раз и навсегда? Сейчас я готова была высказать жениху всё, что накопилось. Внутри всё на разрыв.

– Почему сразу не сказала? – спрашивая, опускает руку мне на рёбра и притягивает ближе.

Рывком отлетаю от него.

Всё же что-то живое во мне ещё осталось. Ненависть. Жгучая, чёрная, яростная ненависть.

Только на ней и вытягиваю весь вечер. В разговорах не участвую. К еде не касаюсь. Зато выпиваю четыре бокала вина и, покачиваясь под офигевшими взглядами Кира и родителей, тащусь в свою комнату. Не раздеваясь, падаю на кровать лицом вниз.

"Поговори со мной, малыш! Что случилось?! Что происходит?!"

– Артёёёём! – вою в матрац.

Едва оказалась в спальне, всё началось по новой. Боль, тоска, одиночество. Ненависть отступила, стоило перестать видеть родственников, уступая место уже такому знакомому, но тяжёлому отчаянию.

Господи, как же я по нему скучаю. Впервые за несколько дней не касаюсь его больше суток. Не дышу его запахом. Я больше вообще не дышу.

В мой захмелевший мозг врывается мысль, о которой я завтра наверняка пожалею. Но иначе не вывезу.

Спрыгиваю с постели и хватаю телефон. Зажимаю блокировку, пока экран не загорается. Едва прогружается система, начинают сыпаться сообщения.

"Абонент Артём Северов звонил вам сто семьдесят три раза".

"Абонент Вика звонил вам двадцать семь раз".

Сто семьдесят три звонка, на которые я так и не ответила…

Всхлип. Боль. Разрыв.

Падаю на подкошенных ногах. Сдираю кожу на спине об угол комода.

Не больно.

Сто семьдесят три…

Северов набирал меня раз за разом.

В мессенджер пока не захожу, хотя и вижу больше трёхсот сообщений. Не готова.

Смотрю на время звонков. Первый в 9:17 вчера. После него звонки сыпались весь день, вечер, ночь, следующие утро и день. Последний четыре минуты назад.

Рыдаю взахлёб. Давлюсь и кашляю.

Очень-очень больно.

А какого Артёму? Что он чувствует? Что думает теперь обо мне?

Мобильный начинает вибрировать, и на экране появляется Северов. Как и вчера, плачу, пока не гаснет свет. Тут же прилетает сообщение. Открываю.

Хуже уже всё равно не будет.

Артём Северов: Что, блядь, происходит, Настя? Возьми трубку! Ответь на сраный звонок!

Вибрация и любимое лицо.

Сброс.

Не могу.

Артём Северов: Что ты делаешь? Ты что, блядь, делаешь, Настя?

Сама не знаю.

– Прости, Тём. Но лучше ненавидь меня, чем страдай так же, как я.

Звонок.

Сброс.

Звонок.

Сброс.

Голосовое.

Я не должна его открывать. Не должна слушать. Не выдержу.

Палец на плей, и по комнате расплывается уставший, надломленный и хриплый голос Артёма.

– Что же ты делаешь, Насть? Что происходит? Если с предками проблемы, только скажи. Я заберу тебя оттуда. Всё для тебя сделаю. У тебя всё будет. Больше, чем у тебя, блядь, было. Я тебя… Сука! – громкий выдох. Судорожный вдох. Звук разбивающегося стекла.

Всхлип. Крики. Бью кулаками в пол. И от этого не больно. От другого на куски.

Вижу, как Северов стоит с телефоном в спальне и разбивает зеркало. Как стекает кровь по его руке.

Открываю окно и вою, как раненный зверь.

– Что ты творишь со мной, родная? Я же живу тобой. Понимаешь, блядь, живу! Дышу тобой. Сгораю нахуй. Что ты делаешь? Что творишь, Настя?! Ответь, блядь, на звонок! Поговори со мной! Мы всё решим! Со всем, сука, разберёмся! Если боишься, то я сам порешаю!

Засовываю в рот кулак, чтобы не скулить.

– С твоими разберусь. И с Должанским. Всё ради тебя! Понимаешь, блядь? Ради тебя, Настя! Я же тебя! Блядь! Сука! Твою мать! Ты и сама всё знаешь! Да ёбаный рот! Я люблю тебя!!! Слышишь, Настя?! Ты, блядь, слышишь меня?!

"Я люблю тебя…"

– Господи, как теперь жить? Как, блядь, жить?! – опять реву, разрывая ночь.

И плевать, если слышат родители, Кир, соседи. На всех плевать.

Почему так больно?

Звонок.

Не могу.

Не отвечаю, но и не сбрасываю.

Тёмный экран.

Голосовое. Сорвавшийся голос, будто он долго кричал.

– Знаю, что ты прослушала сообщение. Теперь ты знаешь. Если не любишь, то скажи прямо. Я пойму. Приму, блядь. Не впервой дерьмо таскать.

Несколько раз вытираю влагу с экрана, когда пишу. Непослушными пальцами отправляю.

Настя Миронова: Всё кончено, Артём.

Не успеваю даже вздохнуть, когда прилетает ответ.

Артём Северов: Почему? Что не так? Что я, сука, не так сделал?

Настя Миронова: Я поняла, что всё это было ошибкой. Я люблю Кирилла.

Захлёбываюсь и тону. Рыдаю и скулю. Реву и глотаю слёзы. Скребу ногтями пол, пока на нём не остаются кровавые полосы и ошмётки ногтей.

Звонок.

Жду, пока сорвётся.

Голосовое.

Боюсь, но включаю.

– Лжёшь, Настя! Ты не любишь его! Ты меня, блядь, любишь! Меня! И никого больше! Какого хуя ты вытворяешь?! Что, блядь, несёшь?!

Чувствую его боль в этих словах. Забираю себе. Добавляю к своей. Множу. И умираю окончательно и безвозвратно, когда записываю голосовое сообщение ровным безэмоциональным тоном.

– Я не люблю тебя. Если надо, повторю тебе это в лицо. Я люблю своего жениха. Встретимся завтра у въезда в академию, и я скажу тебе в глаза.

Артём Северов: Во сколько?

Настя Миронова: В час дня.

Отключаю телефон и смотрю на часы. Жить мне осталось пятнадцать часов. А потом конец.