Текст книги "Журнал Наш Современник №7 (2001)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Обстановка к тому времени на нашем фронте складывалась следующим образом.

26 ноября передовые части нашего фронта форсировали Дунай у его слияния с Дравой и через пару дней скатились на венгерские равнины. Первыми создав задунайский плацдарм, первыми перешагнув девятнадцатый меридиан, наши части оказались на самом западном фасе общего наступления всех фронтов. Отсюда открывалась прямая дорога на Будапешт.

Немцы с лихорадочной поспешностью перебрасывали к месту боев свежие подкрепления – пехотные части СС и дивизионы самоходных орудий: они любой ценой хотели сбросить нас с плацдарма в Дунай, удержаться на его рубеже и предприняли ожесточенные контратаки. Пленный ефрейтор 44-го батальона связи 44-й пехотной дивизии Рихард Шульц доносил:

“Командование поставило перед нашей дивизией задачу ликвидировать плацдарм: “Атакуйте и опрокиньте русских!” Но на нас обрушился такой убийственный огонь артиллерии, какого никто еще не испытывал. А потом русская пехота с криками “ура!” перешла в атаку, и мы обратились в бегство, забыв о строгом приказе и думая лишь о том, как избежать окружения. Наши потери ужасны. В моем полку после двух дней жестоких боев осталось всего 26 человек”.

Отбив атаки немцев и обеспечив переправу основных сил на западный берег, фронт прорвал оборону врага и перерезал шоссейную дорогу на Будапешт. Потеряв единственный удобный путь для отступления, немцы, бросая вооружение и технику, отошли на запад.

Дороги уже развезло от предзимней слякоти, земля набухла от непрерывных дождей, и солдаты в отяжелевших от сырости шинелях, в сапогах с налипшим на них черноземом с трудом преодолевали осеннюю хлябь. Взмокшие, навьюченные военным имуществом лошади барахтались в вязкой, клейкой грязи, нередко валились с ног, и тогда возницы, чертыхаясь и матерясь, стаскивали с них поклажу – вызволить их из болотной трясины уже не было никакой возможности. Колонны грузовиков с пехотой и тракторов с гаубицами на прицепе прорывались вперед по обочинам дорог, которые были уже разминированы и на которые наши саперы и ротные старшины перетаскивали трофейное добро – штабеля артиллерийских снарядов с маркой мишкольцского завода, брошенное оружие, штабные архивы и даже полевые кухни с еще не остывшей кукурузной мамалыгой. Связисты тащили телефонный кабель и натягивали его на столбы, которые противник так и не успел подорвать. Легкой рысью проходили эскадроны казачьей конницы, обходя кюветы, где торчали, зарывшись в землю, искореженные артиллерийским огнем машины и сгоревшие танки. А наши “тридцатьчетверки”, вырвавшись на степной простор, шли по бездорожью, оставляя после себя глубокие колеи, которые сразу же наполнялись дождевой водой. Низко над головой проходили на север, на штурмовку Будапешта самолеты: там, за косой пеленой непрекращающегося дождя, лежал один из красивейших городов Европы, “царица Дуная”, который Гитлер приказал спасти от “азиатских полчищ” даже ценой его разрушения.

Я со взводом на своих ЗИСах проезжал мимо небольших, в несколько изб, деревушек и каменных помещичьих усадеб, поместий и “господских дворов”. За ними были разбросаны вспаханные кукурузные и пшеничные поля – обширные земельные угодья чередовались с карликовыми лоскутками отрубов, напоенных дождями. Потом пошли неглубокие лощины, цепи невысоких холмов с неубранными виноградниками, опять равнина и опять холмы. Свою бригаду мы нагнали где-то под Мохочем.

Несмотря на густые туманы и проливные дожди, разбухшую осеннюю трясину и вязкий чернозем, бесчисленные канавы, речки и мелиоративные рвы, войска стремительно продвигались на север вдоль правого берега Дуная. При приближении советских войск венгерские части, недобитые под Сталинградом, или разбегались, бросая оружие, или же сдавались едва ли не полками. “Все опустили руки. Мы не хотим рисковать нашими жизнями за немцев и сдались всем отделением,– сказал прапорщик 3-го гусарского полка Бела Карикаш.– Немцы, занимавшие оборону за нами, открыли по нам огонь”.

Хотя наши части сбили немцев с их промежуточных оборонительных рубежей, они усиливали свои потрепанные части крупными резервами пехоты и танков и с ходу бросали их в бой. Только за один день 6 декабря передовым частям пришлось отбить одну за другой двенадцать контратак, а к 9 декабря выйти к северной оконечности озера Балатон. Отсюда начиналась глубокоэшелонированная оборонительная линия немцев “Маргарита”, непрерывной стеной тянувшаяся к озеру Веленце и далее, к Будапешту.

Ночью скрытно от противника саперы навели переправу через Дунай в 20 километрах от Будапешта. Застигнутые врасплох немцы подняли тревогу, лишь когда несколько батальонов закрепились на западном берегу, а в образовавшийся прорыв двинулись танки и кавалерия, обеспечивая переправу основных сил.

“Появление русских танков вызвало замешательство в наших рядах,– показал ефрейтор 191-го полка Герхард Райц.– Офицеры угрожали расстрелом каждому, кто отступал. С помощью угроз удалось задержать часть людей. Командир хватал их за шиворот, бросал на землю и указывал, в какую сторону стрелять. Русские танки поливали нас огнем. Такого ада я еще не испытывал. В этот день я впервые в жизни слышал так много угроз о расстреле”.

Однако с ходу пробить брешь в “зимней линии” обороны все же не удалось, а взятый той же ночью “язык” – солдат 271-й дивизии Эдмунд Прассель объяснил почему:

– “Маргариту”, эту эпическую женщину Германии, защищают не только дзоты и зарытые в землю танки. За два-три километра от переднего края располагается боевое охранение. Подступы к переднему краю прикрываются минными полями и проволочными заграждениями под током. Далее следуют 2—3 линии траншей с ходами сообщений, стрелковые окопы и площадки для пулеметов и орудий крупных калибров. С Западного фронта, из Италии, Голландии, Польши, а также из рейха и “хорватского котла” сюда перебрасываются свежие резервы, среди них 4-й танковый корпус СС и танковые дивизии “Мертвая голова” и “Викинг”. Гитлер обещает устроить вам неслыханный реванш за Сталинград. Он нанесет удар из района Будапешта в южном направлении и загонит русские войска на западном берегу Дуная в “мешок”. Наше наступление начнется в новогоднюю ночь.

До 20 декабря линия фронта на этом участке почти не менялась. Фронт накапливал резервы для решающего удара, а немцы лишь изредка беспокоили наши боевые позиции пулеметным огнем да освещали свой передний край ракетами. Тем временем из почти окруженного теперь Будапешта в нашу сторону потянулись беженцы. По их словам, Гитлер присвоил городу статус крепости, и инженерные части денно и нощно укрепляют его, возводят баррикады, форты, противотанковые надолбы, оборудуют артиллерийские позиции, огневые точки и пулеметные гнезда. Все угловые здания и их подвалы превращены в доты. Зенитные орудия поставлены на прямую наводку. Немецкое командование отдало своим войскам приказ сражаться до последнего. Позади подразделений занимают позиции эсэсовские части прикрытия. Им дан приказ расстреливать каждого, кто попытается сдаться в плен. Город перекопан, повсюду рвы и траншеи. В нем уже нет воды, газа и электричества, сгорели продовольственные склады, и жители его не просто голодают, а уже умирают от голода. Люфтваффе безуспешно пытается наладить снабжение гарнизона по воздуху, так как небо над Будапештом безраздельно принадлежит советским летчикам.

По наведенным переправам через неспокойный зимний Дунай беспрерывной чередой переправлялись с того берега резервы фронта. До Будапешта было уже рукой подать. Набитый войсками и техникой, город по-прежнему выпускал снаряды и ремонтировал танки, и по единственной еще не оседланной нашими войсками железнодорожной линии немцы гнали сюда с запада свои лучшие резервы. Фронт нависал над Балатоном, а это были уже ворота в Австрию и в южные земли Германии, которые для немцев все еще представлялись глубоким тылом. К тому же, потеряв Венгрию, своего последнего союзника, они оставались без алюминия для производства самолетов и без бензина для их заправки. Вот почему на нас порой сыпались полуграмотные листовки с угрозами Гитлера: “Берлин сдам, но Будапешт – никогда. Я выкупаю 3-й Украинский фронт в Дунае! Я устрою им Новогодний праздник!”

Благодаря умелому маневру, использованию резервов советские войска опередили немцев и 20 декабря начали наступление в общем направлении на северо-запад, чтобы у города Эстергом соединиться с войсками 2-го Украинского фронта и полностью замкнуть кольцо окружения вокруг Будапешта. Опираясь на заранее подготовленные рубежи, несколько бригад штурмовых орудий, артиллерия и пехота двинулись вперед, вслед за огневым валом, и за три дня продвинулись на 40 километров. Наш фланг шел на Секешфехервар и так стремительно атаковал его, что в ночь под Рождество немцы оставили город, не успев даже поднять в воздух авиацию с прифронтового аэродрома – 54 новеньких “Мессершмитта-109” оказались в наших руках вместе со 100 вагонами боеприпасов, складами военного имущества и боевой техники.

Среди трофейных документов был обнаружен приказ командующего 6-й армией. В нем Фреттер-Пико призывал солдат не роптать перед невзгодами, с которыми приходится встречаться каждый день и каждый час, потому что “русские бросают против немецкой крепости все новые и новые массы людей и техники. Наша задача – защищать землю нашего венгерского союзника, которого фюрер обещал не оставить в беде, и закрыть противнику путь по Дунаю в сердце империи... Борьба не закончена, нам предстоит пережить еще много тяжелых дней и недель... Сейчас наша основная задача – держаться... День, когда счастье снова будет сопутствовать нашему оружию, недалек... Тот, кто сегодня проявит слабость, не может показаться на глаза своей жене и детям”.

Оправившись от первых ударов, немцы, однако, усилили сопротивление, бросая в сражение все новые и новые части, а поздним вечером 1 января после короткой, но мощной артподготовки перешли в решительное контрнаступление. На фронте неожиданно появились скрытно перегруппировавшиеся дивизии 4-го танкового корпуса СС – при поддержке “королевских тигров” пехотные батальоны прорывали наши боевые порядки то на одном, то на другом участке обороны. По ним били не только противотанковые пушки, но и 152-миллиметровые гаубицы, и 203-миллиметровые минометы, и даже орудия более тяжелых систем. В заснеженной степи горели подожженные “пантеры”, “фердинанды” с перебитыми гусеницами и “тигры” с зияющими пробоинами в борту, валялись снесенные бронебойными снарядами танковые башни. Нашим солдатам теперь приходилось уже удерживать каждую деревушку в три дома, каждое поместье и каждую ферму. Немцы любой ценой пытались вызволить окруженный в Будапеште гарнизон.

Только 3 января совместными усилиями танковых подкреплений, резервов пехоты и авиации фронту удалось переломить ход сражения и занять оборону, закапываться в землю, окружая себя минными полями. Установилось относительное спокойствие.

Однако наша фронтовая разведка давно уже доносила о готовившемся прорыве немецко-фашистских войск в районе озера Балатон, получившем кодовое название “Сад пряностей”, и мой взвод получил приказ укрепить оборонительный рубеж у северной оконечности Балатона в полосе 4-й гвардейской армии. Валил густой, почти теплый мокрый снег, переходивший в дождь, густой туман сползал в низины, сплошная тяжелая облачность укутывала землю, когда мы глубокой ночью заняли боевую позицию на ничейной земле в неубранном кукурузном поле, которое ничем не напоминало “Сад пряностей”. Впереди, метрах в ста пятидесяти от нашего переднего края, угадывались немецкие окопы. Порывы ветра доносили оттуда обрывки разговоров, бренчание котелков и оружия и даже патефонную музыку:

Вслед за декабрем всегда приходит май...

И в конце войны немцы все еще воевали с комфортом. Буквально у них под носом нам предстояло развернуть противопехотные сеточные заграждения под током высокого напряжения. Хотя они и состояли на вооружении нашей армии уже не первый год, но по-прежнему оставались секретным оружием, к которому немцы проявляли понятный интерес и за сохранность которого нам приходилось отвечать чуть ли не головой. Впервые электризуемые заграждения были успешно применены на подступах к Москве в ноябре 1941 года. Со своим взводом мне пришлось прикрывать в феврале 1943 года боевые порядки наших войск на Курско-Белгородском направлении и летом 1944 года в Ясско-Кишиневской операции. Там, где наша пехота стояла под прикрытием “огненных сеток”, как их называли, она жила, образно говоря, как у Христа за пазухой. Прибежит, бывало, ко мне пехотный командир: “Лейтенант, включи на ночь свои сетки, дай моим ребятам хоть немного отдохнуть и отоспаться”. Даже на относительно спокойных участках фронта мы держали их под напряжением, и это было гарантией от непредвиденного прорыва врага. А кое-где солдаты сживались с ними так, что приходилось отваживать их предупреждающими знаками: “На сетку по нужде не ходить. Высокое напряжение. Опасно для жизни”.

И вот теперь мы разворачивали их на пути наиболее вероятного прорыва немцев. 25-метровые плети сеток, размотанные с бобин, ползком перетаскивали на себе к переднему краю немцев. Работали по-пластунски или короткими перебежками и только по ночам, когда забывались тревожным сном даже самые стойкие выкормыши прусской казармы. Промерзшую землю для прокладки электрического и телефонного кабелей и установки сеток беззвучно рубили ножами-финками. Время от времени над расположением противника поднимались осветительные ракеты и долго висели в воздухе, а над головой проходили очереди трассирующих пуль – тогда мы бросались в мокрую снежную кашу, как бросаются пловцы в воду.

Подразделение жило в боевом режиме, в напряжении и тревоге. Приходилось неотлучно находиться на командном пункте. Вместе с младшим сержантом Кочергиным я постоянно следил за работой электростанции, показаниями приборов на щитке управления, принимал донесения с наблюдательных пунктов. Помкомвзвода Настасиенко обеспечивал контроль за состоянием сеток, электрического и телефонного кабелей.

Была середина января. Венгерская зима 45-го стояла относительно теплой. Снег плотно лежал на равнинах и холмах, особенно заснеженными были кукурузные поля. Меня, как магнитом, притягивал окружающий зимний пейзаж. Отчасти он был сродни нашим деревенским местам, но имел и своеобразное отличие. В наших полях больше раздолья, ощущения некой бесконечности. Здешние места – это узкий мирок, а видневшаяся недалеко березовая рощица придавала особую домашность, уютность. Она очень привлекала своим снежным убранством. В один из дней я выбрал немного свободного времени и решил побродить в округе по заснеженному полю. От тишины можно оглохнуть. Я вдыхал аромат зимнего дня и осмысливал происходящее. Это произойдет завтра или послезавтра, а может, уже и сегодня, – весь этот сказочный мир наполнится разрывом снарядов, лязгом танковых гусениц, автоматными и пулеметными очередями, жестоким сражением двух противостоящих сторон, в результате будут убитые, которые за свою короткую жизнь не смогли насладиться красотой окружающей природы. И я вынужден буду во имя долга отдать приказ о применении “огненных сеток”, на которых потом останутся десятки, а может, и сотни вражеских трупов. Какая же несправедливость в человеческом обществе, почему оно живет по законам антагонистического сосуществования?

Тем временем танковые корпуса немцев, умело маневрируя, со все нарастающей силой таранили наше кольцо окружения вокруг Будапешта. Отборные части с многолетним опытом войны в Европе перебрасывались с фланга на фланг то по железной дороге, то по шоссе, нащупывая слабые места в наших фронтах, изматывая и расшатывая их оборону. Они резко изменили направление атаки и ринулись на юг, на наш фланг, чтобы, раздавив его, выйти к Дунаю и подняться по его правому берегу к Будапешту. Немцы не оставляли надежд деблокировать окруженный в городе 188-тысячный гарнизон.

Рано утром 18 января немцы открыли ураганный орудийный огонь по нашим боевым порядкам. Казалось, все железо Рура и Лотарингии обрушили они на узкую полоску земли между Балатоном и Веленце. В то же мгновение им ответили из глубины обороны наши батареи гаубичной и ракетной артиллерии, и, рассекая воздух, с раздирающим душу воем снаряды понеслись в глубь немецких расположений. Через минуту залпы орудий слились в единый грохочущий гул, и тугая воздушная волна прокатывалась над нашими головами. Ожесточенная артиллерийская дуэль продолжалась все утро, а потом немцы высадили с танков десант и пошли в атаку. На нас двинулись маршевые роты, переброшенные сюда с Западного фронта, свежие части, прибывшие из-за Рейна, выпускники унтер-офицерских школ, курсанты берлинских военных училищ и даже молокососы из гитлерюгенда.

Как только я получил донесение, что к нашему переднему краю просачивается вражеская пехота, я отдал приказ поднять напряжение на сеточных заграждениях до 1200 вольт – все, что можно было выжать из нашей мобильной электростанции. Напоровшись на запорошенные снегом “огненные сетки” и получив смертельный удар током, наступающие автоматчики падали на них и сгорали заживо. Обуглившиеся трупы замыкали сетки, пули и осколки поминутно перебивали провода, и моим бойцам приходилось их заменять и ремонтировать под непрекращавшимся огнем противника.

Несколько часов мы сдерживали натиск наступавших. А где-то в полдень с выдвинутого вперед наблюдательного пункта мне позвонил младший сержант Кузнецов:

– Немец атакует танками! Танки, кругом танки! Осталась последняя граната! Отходите! Прощайте!..

И мы услышали нараставшее гудение тяжелых машин. А потом и увидели их. Низкие, с длинноствольными пушками, они вынырнули из снежного тумана несколько правее нашего командного пункта, подминая под гусеницы кукурузные стебли и разворачивая жирный чернозем. Танки шли на окопавшуюся пехоту и били по ней прямой наводкой. Все вокруг рвалось и грохотало. Разрывы снарядов, гром орудий и лязг гусениц слились в единый бесконечный рев. Комья мерзлой земли осыпали нас каменным градом, звенели осколки, и над головой трассами проходили пули. Один “королевский тигр” прошел совсем рядом с нами, и нас обдало жирным чадом, гарью и искрами его выхлопа. На лоснящемся от масла боку я сумел даже рассмотреть белый тевтонский крест и номер 311. Было бы у нас хотя бы противотанковое ружье, так и всадил бы бронебойный снаряд ему под башню. Но танки шли и шли. Некоторые, воевавшие до этого в Африке, не успели даже перекрасить, и песочно-желтые “пантеры” и “фердинанды” дико смотрелись на заснеженных полях венгерской равнины. Против них мы были бессильны, как и стоявшие за нами части. Из окопов выскакивали солдаты и бежали по полю, и разрывы сметали их. Железный каток танковой лавы прокатился мимо нас. Нас укрыла от него глубокая низина. Я дал команду собирать оборудование и отходить, указав примерный маршрут и пункт назначения. Я имел право на такой приказ: я обязан был спасти специальную технику и людей.

Три наших пятитонных ЗИСа гнали, не разбирая дороги, по снежной целине, по кукурузным полям, жнивью и пахоте, по редким проселкам, размытым дождями и раздавленным танковыми траками, мимо окопов и траншей, залитых водой, и сожженных батарей. А когда нам преграждали путь воронки от снарядов или непролазная грязь, мы сворачивали на обочину и, не обращая внимания на предупреждения “Объезд запрещен. Мины”, ехали по бездорожью и кружили по полю. Машины кидало из стороны в сторону, в кузовах перекатывались противотанковые мины, взрывчатка, на изношенных скатах нависала пудовыми комьями земля, но мощные моторы ревели натужно, ровно и уверенно.

На большак, к предмостным укреплениям у канала Альба, к которому скатывался отступавший фронт, мы выкатили без потерь. Здесь, перед въездом на единственный уцелевший мост, нас остановил выпрыгнувший из “виллиса” генерал, в котором я узнал начальника инженерных войск фронта Котляра.

– Кто такой?

– Лейтенант Павленко, командир взвода специального назначения!

– Взрывчатка есть?

– Так точно, товарищ генерал!

– Взрывай мост! Немедленно! Где подрывники?

– Но, товарищ генерал...– Я указал в сторону переправы – она была забита войсками и техникой, отходившими на восточный берег.– Ведь он еще нужен. Лучше заминировать подступы к нему.

– Молчать! – закричал на меня генерал.– А если немецкие танки прорвутся на ту сторону? Под расстрел захотел? – Он действительно уже расстегивал кобуру своего пистолета. – Выполняй приказ!

Мысленно я не одобрял решение генерала, но приказ есть приказ, особенно подкрепленный угрозой расстрела на месте, и самые опытные минеры взвода – Левин, Нагулин, Захаров и Настасиенко – бросились выполнять задание. Меня по-прежнему одолевали сомнения в целесообразности уничтожения моста, по которому переправлялись наши отходившие части. Но я не знал и не мог знать замысла командования – любой ценой остановить отступление, окопаться и занять оборону на этом берегу канала. А пока мы минировали опоры и пролеты моста, замыкали заряды электрической цепью и тянули дублирующий бикфордов шнур – на это потребовалось время,– обстановка перед ним резко изменилась в нашу пользу: с левого берега подошли резервы, отход частей прекратился, окружив себя минными полями, пехота зарылась в землю и закрепилась на плацдарме, а немцы неожиданно повернули на север. Короче говоря, мост мы не взорвали и приказ генерала не выполнили. Говорят, он потом разыскивал меня, но, оказывается, не для расправы, и через его ординарца я узнал зачем: генерал хотел поблагодарить меня за неисполнение приказа.

Случается же такое... Воистину – ирония судьбы.

Венгерская зима – не российская. В Венгрии климат умеренно-континентальный. Средние годовые температуры положительные, бывают, конечно, поздней осенью и зимой морозы, но по крепости уступают нашим российским, обильные снегопады редки.

Вот и зима 45-го оказалась вполне терпимой для русского солдата. Но в сложнейших и труднейших условиях, в каких пришлось выполнять особо ответственное задание командования, зима 45-го для нас показалась очень жаркой.

В сохранившемся моем письме сестре, датированном 18 февраля 1945 года, я писал:

“...Дорогая сестра Катя! Дни и ночи проходят на боевых заданиях... Немцы с отчаянным упорством сопротивляются. Приходится с большим трудом выживать их с опорных пунктов. Ты уже знаешь, что Будапешт полностью очищен нашими войсками... Наше соединение тоже получило благодарность Сталина за взятие Будапешта. Вот где были битвы!..” (Оригинал письма хранится в Музее Вооруженных сил.)

Тишина и музыка

Т ринадцатого апреля после упорных боев советские войска овладели Веной,

оказавшись тем самым на южных подступах к фашистской Германии.

Весна в разгаре. Пожалуй, самая красивая пора времени. Солнце стоит высоко в зените и оттуда своими лучами прогревает воздух и землю. В небе ни облачка, оно чистое и ясное. Площади и парки Вены покрыты густо-зеленым изумрудным ковром, всюду цветы... цветы... цветы. Чувствуется благоухающий их запах. В нашем военном городке началось обильное цветение садовых деревьев – яблонь, груш, черешни, слив, абрикосов. Зацветает душистая сирень. Дышится легко, свободно, по-моему, даже расширилась грудь, лишь чуточку кружится голова, наверное, от избытка кислорода.

Сама природа просит тишины и покоя. Только война – антипод всему сущему на земле. Она несет смерть, разрушения. Это страшный бич, охватывающий все бедствия и все преступления человечества. Ужасы войны уже испытали на себе многие народы. Мне не раз приходилось выслушивать в нелицеприятном тоне высказывания солдат о жестокости и тяжести, причиняемых войной людям, о бессмысленности и нелепости убивать друг друга. По выражению известного мыслителя прошлого Вольтера, “война превращает в диких зверей людей, рожденных, чтобы жить братьями”. Есть над чем задумываться солдатам.

– Вот закончим Отечественную, заживем мирно на сотни лет!

– Я бы эту войну поглубже закопал в могилу и поставил дубовый крест. Война отняла мою молодость!

– Говорят, что на войне приобретают славу. Обман! Какая это слава – убивать десятки, сотни человек, большею же частью страдают женщины, дети, старики.

– Ну, братцы, как хотите, а добывать счастливый мир нужно другим путем!

Понимаю их, “неполных восемнадцатилетних”,– навоевались, познали, что такое война. Теперь скорей ее закончить. А хватит ли нашему поколению желания остановить войны? Вот философский вопрос!

Раннее утро 9 мая 45-го. Еще до конца не проснулся, слышу сначала выстрелы одиночные, нарастающие с каждой минутой, потом шквальный огонь из автоматных очередей.

– Ефрейтор Нагулин, что случилось, нападение?

– Товарищ старший лейтенант, только что позвонил дежурный из штаба батальона и сообщил новость: “Закончилась война!”

Собираюсь по тревоге, раскрываю настежь окна, успеваю выпалить одну обойму. На поверочной линейке, на площади перед штабом батальона появляются солдаты, офицеры, выскакиваю из коттеджа и присоединяюсь к этой стихийно нарастающей массе людей в военной форме.

Как огромная морская волна, словно девятый вал захлестнул нас всех, когда прослушали Указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении 9 мая Праздником Победы, в котором говорилось:

“В ознаменование победоносного завершения Великой Отечественной войны советского народа против немецко-фашистских захватчиков и одержанных исторических побед Красной Армии, увенчавшихся полным разгромом гитлеровской Германии, заявившей о безоговорочной капитуляции, установить, что 9 мая является днем всенародного торжества, Праздником Победы. 9 мая считать нерабочим днем”.

Не нахожу слов, чтобы выразить то ликование, радость, счастье, которые охватили солдат и офицеров: палили в воздух из автоматов, пистолетов, ракетниц, поздравляли друг друга, обнимались, колотили друг друга кулаками, как шальные драчуны, кричали, горланили, пили вино, поднимали заздравные тосты кружками и котелками в честь нашей Победы, за Красную Армию, за советский народ, за товарища Сталина. Желали ему доброго здоровья, долгих лет жизни. Сбылись его пророческие слова: враг будет разбит, победа будет за нами и на нашей улице будет праздник. Сталин всегда был с нами, в душе каждого, и это придавало силы, стойкость, мужество в жестокой битве с фашизмом. Благодаря его титаническому труду, гениальности и прозорливости ума, неустанной заботе о судьбе народа, об армии мы выиграли войну самую страшную, самую жестокую. Слово “Сталин” у всех, я это знал, было на устах – это была вера! Как знал и видел то, что каждый солдат и офицер был горд тем, что причастен к великой Победе и его заслуги не забудутся перед отечеством.

Вместе с нами ликовали венцы. Город нарядился, как невеста перед венцом: на домах и дворцах флаги, на улицах плакаты и транспаранты, в раскрытых окнах живые цветы. Оттуда льется торжественная, бравурная музыка великих музыкантов Моцарта, Бетховена, Генделя, Баха, Россини, Штрауса. Город заполнен людьми. Повсеместно “Гитлер капут!”, “Виват Победа!”, “Виват Сталин!”. Кое-кто даже пытался запеть нашу “Катюшу”.

Такое не забывается.

(Продолжение следует)