Текст книги "Журнал Наш Современник №7 (2001)"
Автор книги: Наш Современник Журнал
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
К Анне Петровне приходил внук, мальчонка лет тринадцати. Он уже был напоен ее атмосферой. Она любила его и передавала ему все по наследству...
У Анны Петровны три (!) высших экономических образования! Институт экономики. Раз. И дважды она заканчивала Высшую партийную школу в Москве, в том числе факультет международных отношений. Она, пожалуй что, крупный специалист в своей области. У нее и сейчас на дому все толкутся просители. Она никогда никого не выслушивает. Берет только бумаги по их делам и читает их. И распутывает, как детектив. Она щелкает эти дела, как орехи.
Но ни высшее образование, ни театры Москвы, ни телевизор, ни компьютеры, с которыми по роду своей службы она познакомилась раньше других, не коснулись ее, они не оставили в ней и следа. Их как бы не было в ее жизни. Сейчас, только что выйдя на пенсию, она дожидается смерти. Ей нечем жить. Кроме, как она говорит, беспутного сына, но она устала и для него жить. И хочет она умереть, но не может: ее мучают бесы. Темные. Что-то темное ее в самом деле обессиливает.
Представим на месте телевизора свечи.
“Свечи не жги. Не жги свечи!”
И получим век девятнадцатый. По минимуму. С той только разницей, что Анна Петровна не ходит в церковь.
Вот он, один из нынешних ликов России. Как он есть.
Азия, собственно Казахстан, земля Азии – это пустыня, это пески, это горячий воздух, это разлитая в воздухе пряность, это полынь и терпкость полыни – царицы азиатской земли, это знойность и экзотическая некая насыщенность, это резкость и сумеречность близкого как бы к закатному цвета, это же гамма знойных сухих звуков. Все это ведет к какой-то придавленности, к отстранению от чрезмерной внешней назойливости, к укрытию... Что до гор и хребтов азиатских – это бесконечный подъем, но и закрытость пространства...
Тут – все, вся земля как бы одна поляна. И все – прохлада.
Пространства те же, что у азийских пустынь, но альпийский воздух, но сплошной оазис. И то, наконец, чего нет в Азии ни на равнине, ни на высотах альпийских. Свет! В Азии цвет. В России – свет.
В Азии сирень пахнет. В России – светится. Маленькая, в сущности, разница. Но ею все преображается.
Добрые люди дали мне грядку земли за Орлом, я посадил два ведра картошки у деревни Сухая Орлица, чуть повыше которой есть лощина с бьющим сбоку из нее ключом.
Что такое родник в Азии? Это какое-то буйство и битва трав, место, в котором спешит все утвердиться. Тут соседствуют доисторический хвощ и царский татарник рядом с кукушкиными слезками и нежным речным горошком.
Я увидел лощину с травой устоявшейся, бесчисленной и густой, менее чем по щиколотку и одновременно какою-то царственной, ибо избранной: тут было, кажется, не более шести-семи видов трав, и роса уже сошла с листьев и с цвета, зелень лежала бархатом, но это для ног, для глаз же она и без росы казалась какою-то переливчатою лягушачьею сказочной кожей, усыпанной нежными светящимися изумрудами. Внутри лощины светлее, нежели на холмах. И она вся, словно ковш, налилась светом.
Она земля светоносная.
В личном хозяйстве здесь по-прежнему пашут землю плугом или деревянной сохой. Либо запрягаются сами и тянут, либо, если есть, запрягают и понукают лошадь.
В Азии земля не жирна. Вывороченная, она никогда не лоснится, поэтому она какая есть. Здесь земля относительно жирная и однородная; черная, она не черна, здесь не существует черного цвета. Вот она падает на сторону из-под лемеха. И тотчас покрывается лоском и матовым блеском, земля идет молоком и паром, то пером стелется, то туманом... Светлая – сыра земля.
Орлик вьется, кружит, кружатся ветлы, березки, дубравки. Попался мне еще лужок земляничный. И взгорок, похожий на белый купол: ромашка стояла кругом. Кружатся цветочки, желтки да яички, солнечные, посмотришь издали – все кругло и зелено-солнечно, нагнешься – затейливая тонкая роспись, и вот уже перед глазами резьба зеленых наличников, кружева деревянных домов, их яркие краски, праздничность и нарядность, луковками да орехами поутыканные Божии храмы. Красна и благолепна земля. И не могут быть не круглы и не красны на такой земле строения. Что за вздор, будто из Византии Русь завезла себе церкви и веру. Византия существовала специально для русской земли. Она растила сие для России. Чтобы земля эта украсилась православием. Любая иная обрядность и иная вера исказили бы ее облик.
Здесь не мог не явиться Фет, тончайший из светописцев. Не мог не родиться Сергей Булгаков, сказавший: “...я умер бы от изнеможения блаженства”, когда бы снова увидел Родину. Человек не может не быть не пронизан этим земным и Божественным светом. Живя на этой земле и с землею заодно, он может быть только обласкан и растворен в этом свете. И излучать свет, и лучиться светом. Откуда же тогда, зачем эта его бессветность? Тут что-то не так. Тут какое-то затемнение. Тут ведь уже какое-то всеобщее светозатемнение. Не литература, выходит, лжет. Литература, быть может, только одна и способна еще находить этот свет. Но для этого ей приходится опускаться в бездны. Все ниже и ниже. В человеческие. Тут можно и не выбраться на поверхность. Гоголь спускался, искал и не нашел этого света в России. И от бессветности умер. Но не оттого, быть может, что света и не было, а что еще глубже он не копнул. Гоголь первым увидел и испугался бездны. Гоголь от страха умер. От ужаса. Это не метафора. Бунин сознательно был устремлен к звездам, он искал в звездных безднах. И проза ведь у него как звездный меч, унизанный камнями, или кинжал, или звездный луч без ножен. Может, самый земной и затейливейший, самый русский из всех писателей Николай Лесков глубже всех и спускался в эти зияния, в эти бездны. Я перечитываю его “Леди Макбет”. Подхожу еще раз к памятнику. Николай Лесков ведь тоже был орловец. Он ведь прежде других засвидетельствовал: свет вокруг, и как часто внутри – бессветность... Иногда – уголь.
Да, уже несколько месяцев, как я не читаю газет, не смотрю телевизор. Но иногда мне так хочется вдруг сказать: отрежьте мне уши, опустите мне веки, я не хочу больше слушать, я не хочу видеть.
Люди, в большинстве своем такие, какие они есть, есть только наедине с собой или тогда, когда им кажется, что их никто не видит, или когда им никто не скажет, не посмеет сказать, какие они, когда нет над ними ни судей, ни зрителей.
Я не подозревал, я не знал прежде, что можно столько увидеть и услышать в автобусе, в очереди, просто на улице, в приемной у секретарши... Что же, есть у меня уши. Но нет ваты.
Целый Орел мне предстал как бы в своей наготе, уже – узнаваемый.
Я сам видел. По Александровскому мосту шел высоченный, оборванный, избитый, испитой весь, но на тот момент человек совершенно трезвый, с каким-то пронзительным взглядом, с глазами Иоанна Грозного. Быть бы ему царем, но он оборванец. И видно было сквозь дыры в одежде, как зияли, как гноились уже на нем язвы...
На этом же пятачке, где-то под вечер, на постаменте гранитном у ног Николая Лескова другой человек, тоже из времен Грозного, лежа навзничь на камнях и будучи не в себе, совсем без сознания, бился, будто в галопе, в каких-то ужасных, стучащих по камням судорогах. Я подошел. Судороги кончились. Он храпел. Он уже спал. От него несло перегаром.
Чуть дальше, между деревьев, ближе к церкви Михаила Архангела, лежала на земле женщина, но уже ничком, в теплых не по сезону чулках, с задравшейся на спину грязной юбкой, с подогнутыми под себя коленями и со странно вывернутой на сторону головой, с лицом, обезображенным рожей... Она приподняла голову, должно быть, на звук шагов, взглянула невидяще и буквально – свиным рылом – ткнулась опять, как-то странно зарылась в землю. Земля вокруг вся была перерыта. Но не желудей же себе она там искала.
Наискосок – метрах в семи – женщина полоскала белье под колонкой. Я отметил только, что зимой она полоскала в перчатках. Слава Богу, в мае теплее.
В многоэтажном доме, где живет женщина, в географическом и историческом центре Орла – что же, воды, водопровода нет.
А вот уже мост, а за мостом – дома частного сектора. Сколько им? Лет по сто? Или все четыреста? По колено, по грудь, по глазницы ушел в землю частный сектор. Мелькнула чья-то борода, накидка, трость, должно быть, это Тургенев в гости к Леониду Андрееву. Чему же тут удивляться? Но Андрееву же некогда. Он и до сих пор, верно, все пишет свой “Рассказ о семи повешенных”, да рассказ все не закончится. Только кого вешать?
Это в столицах, Москве да Петербурге, стреляют, в Орле удушают.
Потрясает именно какой-то бытовой характер смерти. Вообще какое-то бытовое мучительство, вековое и вековых властей. И бытовая же какая-то истерия, которая сказывается в орловском характере, бытовое же до смерти пьянство, ничем не прикрытое нищенство, физиологическое же какое-то беспамятство, бесстыдство, стихийность, перерастающая в агрессию. И именно от обыденности этих вещей теряется чувство времени и чувство реальности. Как будто бы время не течет над Орлом и Россией. Как будто оно в чем-то и где-то застряло, увязло в какой-то трясине, и к России не прикасалась цивилизация. И ничего не было... И все может быть – завтра, сегодня, близко уже... Копится та сила, которая и трамвай выносит с путей...
Да, город стоит на костях и костьми.
Я, человек новый, это отчетливо чувствую. Но гораздо глубже это сидит ведь в самих орловцах, возможно, неосознанно, там, где-то в бездонных, в бескрайних глубинах их памяти. Там окружают их и разговаривают с ними мертвые. Как разговаривают они с Анной Петровной. Мертвые не молчат. Это глубокое заблуждение.
Я еще раз взял учебник истории. Я проверил. Миллион только на Орловско-Курской дуге. Убитых и искалеченных.
Совершенно естественно, что Орел, сей перекресток, сей пуп российский, стянул на себя и всю историю русскую и напитался и славой ее, и ее тысячелетним ужасом, и жиром ее, и ее сукровицей. Под стенами его миллионы костей и известь этих костей. Древние города – естественные накопители праха предков. Но мертвые, когда о них не помнят или дурно помнят, когда нет с ними духовной, то есть духовной истинно, по существу, связи, они не молчат. Они говорят в нас и говорят не одним светом, но и вопиют прежде всего своей кровью. В нашей крови же миллионы жертв. Сдается мне, что в России, в Орле происходит как бы повседневный бунт мертвых. Они восстают. Они бунтуют кровью живых. И живые уже идут на мертвых. И мертвые вновь бунтуют в крови их. И так вот и идет вся история.
Но история не должна же говорить одной кровью. Не оттого ли всегда наготове трамвай? И в каждой душе, и в целом в душе народной. Хотя, казалось бы, уже должно выработаться иммунитету.
Пусть простится мне... Но в Орле именно что физически я ощутил на себе этот удар. Удар исторической пневмы. Волна шла и через камни, и через орловцев. И это как-то сминало меня. К этому тоже нужно привыкнуть и адаптироваться. Чтобы войти как бы дыханьем в дыханье истории. Чтобы внове же стать или же хотя бы и попытаться сделаться русским. Отбрасывает...
Слишком большие города не дают этой волны, точнее, она там другого рода. Там русское, там искони русское как бы уже ассимилировано, там не чисто, там просто давит; здесь давит русским, но русское же есть в крови, и происходит странный выброс крови, другой, освеженной и, верно, уже подключенной как-то к тысячелетним артериям. Идет подключение и, может быть, что и смешение. В России ты ощущаешь такие силы, каких не было и не могло, верно, быть до нее. Одно осознание своей подключенности к древним истокам моментами страшно как-то даже ускоряет работу того же сознания. Кровь отстаивается. Возбуждение отступает. Отступает чувство сиротства и своей одинокости. Приходит сосредоточенность.
Чувство Родины и в самом зародыше – это благодатное и благодетельное, упоительное и освежающее чувство. Что же можно сказать о его многоветвистом, многолистном цветении? Будущее России там, и оттуда, где, будто под ладонью родник, ощутимо, толчками восходит из недр живая вода русской истории. Живая и мертвая. Волшебная, та, которой срастаются мертвые кости. От Ливен, от Мценска, от Орла с их какой-то домашностью, с близостью к земле (все орловцы копаются ведь в огородах), с любовным блеском их речек, пойдет это ощущение донной воды, от средних и небольших городов русских, и вода разбежится по всей земле, и землею будет светиться и святиться она, и все на земле воссветится...
Если города – концентраты праха и духа предков, то храмы – самая соль их. Как золотые вкрапления, как Божии звезды, стоят они в Орле. Даже дворцы городские чудятся не более чем дешевой какой-то и временной к ним инкрустацией.
Кликушества всегда много было на Руси. И есть, конечно, отчего хвататься за голову. Но вот парадокс моего сознания: совершенно уже сознаю, отдаю себе отчет в том, что я глядел на Россию не изнутри, а извне, и оттуда, извне, уже как бы и не видно было самой России. А только одни какие-то пары, какие-то тучи над нею – столько было наварено и сгущено апокалиптической и страховидной мысли (да и сейчас она варится) над самым ее именем. И казалось, России нет, все погибло, все сгорело в огне забвения, все утрачено, все утеряно и растеряно, остался лишь призрак. Приезжаешь, и вдруг тебя шибает и сбивает с ног эта плоть, эта твердь, этот дух. Стоит Россия...
Живет и едва ли не свирепеет город Орел. Тебя придавливает, тебя бьет этим нередко горячечным даже каким-то пульсом. Да, Россия нищенствует. Да, как утверждают философы, косен ее народ. Но в самой именно этой косности, в которой надрыв еще сочетается со стихийною силой, в которой духовная неоформленность и непроясненность покрываются той известной всему миру природной феноменальной русской талантливостью, в которой “расхристанность” уживается с аскетичностью и многотерпением и тому подобное, в самой застывшести этой и неизменности русского человека, в этом ведь чудится потрясенный, но устоявший и в основе своей непоколебленный, живой и духовный остов, самая нить, самый стержень русской истории и русской народности. Нет прерванности, той, о которой повсюду твердят. Я ее не увидел, не смог увидеть. Пройдя через метаморфозы сознания, Россия оказалась для меня в лице Орла в конце концов вполне узнаваемой. Такой, какой она была, быть может, и сто лет назад, а возможно, и всю эту тысячу лет. В этом ее несчастье. Но в этом и счастье ее. (Юность народа не так коротка, как человека.) Она не потеряла, она сохранила себя. Несмотря ни на что. Она не утратила своего лица. И есть же, есть в этом лице что-то иконописное, где над косностью и наивностью кисти – дух Божий.
Вот уже сто подряд мученических лет... Как же все-таки это много. Но хочется верить... Нельзя не верить (для истории это все же лишь миг), что это страшный, но только рубец на теле России. История продолжается. Но не от пространства же пришла сила. Пространство только было завоевано и утверждено силой. И хочется сказать: “Пора же уже, пришел срок – стяжать для России время”.
В.Катанов • Русские орлы (Наш современник N7 2001)
Василий Катанов
РУССКИЕ ОРЛЫ
“Помощь России, о которой вы просите, с этой минуты вам предоставлена. Вы отныне свободны навсегда!” – эти слова хорошо известны в болгарском городе Разграде. Впервые они прозвучали там в 1810 году. Еще дружнее поднялись наши братья на борьбу против османского ига. Полное освобождение, как известно, пришло после войны 1877—1878 годов, но не должны мы забывать и предшественников героев Шипки, тем более что среди них видное место занимает наш земляк, смелый и даровитый полководец суворовской школы, генерал-от-инфантерии Николай Михайлович Каменский (1776—1811). Это ему принадлежат приведенные слова...
Младший сын генерал-фельдмаршала М. Ф. Каменского, основателя Сабуровской крепости и участника многих войн, он в 1799 году участвовал в знаменитом переходе А. В. Суворова через Альпы, отличился при штурме Чертова моста, командуя Архангелогородским полком. Полк получил Георгиевские знамена, его двадцатитрехлетний шеф, генерал-майор Николай Каменский, был награжден орденом Анны. Суворов приписал к его письму, адресованному отцу в Сабурово: “Ваш юный сын – старый генерал”.
Карьера нашего земляка была стремительной. В 30 лет он уже был генерал-лейтенантом, а затем, обогнав старшего брата Сергея, будущего основателя Орловского театра, стал полным генералом и принял в Бухаресте от П. И. Багратиона Молдавскую армию. До этого назначения успел прославиться победами над шведскими полководцами, еще ранее – участвовал в битвах при Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, оборонял от французов Кенигсберг и Данциг. Обороне Данцига посвятил книгу...
Отправляясь в Бухарест, заехал по пути в Сабурово, где крестьян с просьбами принял, а орловскому губернатору отказал. Молодой Каменский отличался исключительно добрым отношением к солдатам. К подчиненным генералам был строг, требовал беспрекословного выполнения приказаний. Инструкция, полученная от военного министра М. Б. Барклая-де-Толли, предписывала новому главнокомандующему Молдавской армии “необходимые решительные действия в войне с Турцией и скорейшее заключение мира с ней”.
Новые победы русских подняли дух у болгар и сербов. 30 мая (11 июня) генерал Н. М. Каменский в обращении к сербскому народу писал: “Победа предшествует орлам российским, в 14 дней покорена пространная область, истреблен десятитысячный корпус Гегливана, и сей паша в плену. Крепость одна за другой покоряются оружию Августейшего монарха. Туртукай, Базарджик, Козлуджа, Коварна и Женрели-Бурно в наших руках. Сего числа Силистрия, непреодолимая доныне, сдалась на условия, нами предписанные... Уже наши войска угрожают Рущуку, Разграду, Варне и Проводам; мой авангард идет ко Шумле”.
Разград, нынешний побратим Орла, был осажден. Брать крепость приказано было генералу И. В. Сабанееву. Иван Васильевич выдвинул вперед пушки и обрушил огонь с яростью, отличавшей все действия армии Каменского. Комендант крепости вынужден был выкинуть белый флаг, за что в Стамбуле поплатился потом головой.
“1-го же июня Разград занят нашими войсками. Турки, в оном находившиеся, частью истреблены, частью взяты в плен, и в том числе один трехбунчужный паша, один двухбунчужный и князь Калимаки. Булгары, жители окрестных деревень, пришли к нашему отряду в числе четырех тысяч с духовенством своим добровольно требовать покровительства России”, – писал генерал Н. М. Каменский Софронию Врачанскому, известному просветителю болгарского народа. Софроний стал верным союзником русского полководства. Он в своих посланиях к болгарскому народу выражал надежду, что “всевышний подвигнет русского царя избавить болгар от такого турецкого варварского мучительства”, призывал соотечественников не бояться русских солдат, а встречать их, как братьев, помогать им. Каменскому писал, что его душа преисполнена радости и благодарности русским за защиту болгарского народа.
В книге В. Д. Конобеева “Болгарское национально-освободительное движение” (София, 1972) подробно рассказывается, как успехи русской армии усилили у местного населения надежды на освобождение. В деревне Арнауткиной (ныне Пороище – район Разграда) был создан вооруженный отряд. Он ударил по туркам с тыла.
Вести о боевых действиях отряда дошли до Стамбула, нашли отражение в турецких документах. С тревогой следил султан Османской империи за событиями на Балканах, за тем, как разгорается пламя народного восстания при поддержке русских.
Генерал Каменский планировал полное освобождение Болгарии. Сосредоточив тридцатипятитысячное войско под Шумлой, где сидел сам верховный визирь с сорока тысячами, поставив старшего брата Сергея с корпусом на Силистрийской дороге, Ланжерона – вправо от разградской дороги, Воинова – при Козлуджи, Н. М. Каменский “наблюдал всю страну до Варны и Черного моря”. Визирь, получив подкрепление, усилился до 60 тысяч, атаковал русских, но после семичасового сражения был разбит. Генерал Засс штурмовал Рущук. При штурме был и сам главнокомандующий. Он объехал войска, призвал солдат сохранять порядок и быть храбрыми.
Настала ночь. Русские незаметно подошли к крепости и залегли. Ждали сигнала. Как потом вспоминал один из участников штурма, было тихо и жутко. На рассвете, едва взвилась ракета, как солдаты Костромского и Вятского полков перескочили ров и полезли на вал. За ними – все остальные колонны. Защитники Рущука ответили сильным огнем. Упали убитыми поручики Селезнев, Кузьмин, Григорков, капитан Кадников, многие рядовые. Тех, кто оказывался на валу, турки хватали железными крючьями. Обезглавленные трупы падали вниз...
Главнокомандующий бросил резервы, но в 8 часов утра вынужден был отказаться от штурма. Неудачу переживал настолько тяжело, что в письме к царю запросился в отставку. Александр Первый не принял отставки. Он продолжал верить в молодого Каменского. И не ошибся. Некоторое время спустя Рущук, подвергнутый сильному артиллерийскому обстрелу, отрезанный со всех сторон, сдался. Русская армия шла к новым победам. Когда наступила холодная осень, главнокомандующий решил вернуть армию до весны в Бухарест, чтобы после передышки продолжить наступление. Болгары чествовали его как освободителя, венчали лавровым венком.
К сожалению, 1811 год не стал годом полного освобождения Болгарии. Наполеон, готовясь к войне с Россией, создал такую напряженную обстановку, что Александр Первый вынужден был наполовину уменьшить Молдавскую армию. Каменский написал горькое письмо царю и заболел. Когда его состояние совсем ухудшилось, в Бухарест приехал М. И. Кутузов и принял армию. Николая Михайловича повезли в Одессу лечить, но он по дороге скончался. Вскрытие обнаружило: отравлен. Адъютант А. Закревский, будущий министр, как писал генерал А. Ф. Ланжерон, был убежден, что причиной болезни и смерти была отрава, поданная женой французского консула вместе с вишневым вареньем.
Похоронили молодого Каменского под сводами церкви Михаила Архангела в Сабурове, рядом с отцом. Дорога, по которой несли гроб, была усеяна цветами. Экзарх болгарской церкви, прибывший проводить в последний путь русского полководца, плакал. Плакали многие, жалея Николая Михайловича. Солдаты из пушек и ружей устроили салют...
Через несколько лет в одном из монастырей Москвы было предано земле сердце генерала, которое убитая горем мать хранила при себе...
Прошли многие годы.
И вот наконец сбылась мечта Н. М. Каменского, мечта всех болгар. Русская армия пришла на Балканы и разорвала цепь многовекового османского ига. В этой войне геройски дрались полки, носившие имена городов Орла, Брянска, Болхова, Севска, Трубчевска. Особенно тяжело пришлось первым двум. Например, солдаты Орловского полка, засев на Шипке, выдержали небывалый напор наступающих. Под пушечным обстрелом стояли. В штыковые схватки бросались. Орловцы вместе с брянцами и болгарскими дружинниками стали главными героями битвы.
Близ Разграда сражался Болховский полк, в рядах которого был писатель Всеволод Гаршин. Застенчивый и добродушный юноша оказался храбрым воином. В бою на Яслярских высотах он первым бросился в атаку, увлекая товарищей, был ранен. Пережитое легло в основу рассказа “Четыре дня”.
После войны Гаршин жил у И. С. Тургенева в Спасском-Лутовинове. Здесь написал он рассказы “Из воспоминаний рядового Иванова” и “Сигнал”.
Интересное свидетельство участника Освободительной войны 1877—1878 годов оставил уроженец Орла Павел Яковлевич Пясецкий, врач и путешественник. В журнале “Вестник Европы” за 1878 год он опубликовал свои воспоминания “Два месяца в Габрове”. “Тяжело бедным солдатикам, – писал Пясецкий, – болгары смотрят на них с любовью, состраданием и благоговением; для них нет другого названия, кроме “братушко”...”. Русские отвечали на эту любовь беспримерным мужеством.
Пясецкий рассказал, как в дни напряженных боев на Шипке было трудно санитарному отряду, где он служил врачом. Раненые прибывали непрерывно. Врач и сестры милосердия выбивались из сил. Ночами боялись нападения турок. Солдаты султана были беспощадны даже к безоружным людям. Не удивительно, что во время одного ночного переполоха, вызванного слухом, будто в город ворвались турки, сестра милосердия Теплякова умоляла:
– Доктор, пожалуйста, меня живой не отдавайте.
Героями той войны были многие наши земляки. Среди них – выпускники Орловского кадетского корпуса командир Галицкого полка П. А. Разгильдеев, награжденный за бой под Никополем орденом Георгия, командир батареи Д. И. Мусхемов, отличившийся при взятии крепости Ардаган. Когда штурмовали гору Авлиар, впереди своего батальона бросился на врага и, получив контузию, продолжал под губительным огнем командовать полковник А. П. Путятин. Первым вскочил на вал одного из укреплений командир роты М. В. Мартынов. Карс штурмовал полковник А. И. Садиков, под Никополем заставил замолчать турецкую батарею В. К. Рытиков, под Плевной храбро сражался капитан В. А. Прохорович, под Горным Дубняком – штабс-капитан И. Н. Климов.
Последняя крепость – место героической гибели генерала В. Н. Лаврова, похороненного в родной земле, близ болховского села Кривцово. В “Орловских губернских ведомостях” мы находим имена уроженцев нашего края, павших в боях за освобождение Болгарии. Среди них – рядовые Савелий Кузнецов, Егор Барутин, Алексей Попов, Василий Новиков, Степан Барков, унтер-офицер Осип Омелин. Умерли от ран солдаты Степан Кривцов, Ларион Васильев, Алексей Ланташев, Василий Мерцалов, Егор Яшков. Пропали без вести рядовые Исай Студенцов, Иван Петров...
Николай Николаевич Феноменов родился в Ливнах, учился в Орловской семинарии, слушал в Петербургском университете лекции Д. И. Менделеева, стал профессором медицины, автором научных трудов. Студентом был фельдшером на Балканах, лечил раненых.
Григорий Иванович Кристи – студент юридического факультета, ушел добровольцем на войну, стал героем Шипки, был награжден Георгиевским крестом. Потом был в Орле губернатором, оставил добрую память о себе.
Орловской ученой архивной комиссией руководил генерал-от-инфантерии А. Н. Шульгин, большой знаток истории нашего края, автор краеведческих трудов. На берегах Дуная он командовал Рязанским полком. В одной из книг Шульгин описал действия полка в войне 1877—1878 годов.
Среди добровольцев, сражавшихся на Балканах, был выпускник Орловской военной гимназии, известный писатель-революционер С. М. Степняк-Кравчинский, мужественный образ которого Лилиана Войнич запечатлела в отдельных чертах героя романа “Овод”.
Отдала жизнь за освобождение болгарского народа и наша землячка Юлия Петровна Вревская (1841—1878). Она была дочерью генерал-майора П. Е. Варпаховского. В 16 лет стала женой генерал-лейтенанта И. А. Вревского, который был товарищем М. Ю. Лермонтова. В 1858 году муж умер от раны, полученной в войне с горцами. Юлия Петровна овдовела. Ее пленительная красота и добрый характер вызывали у многих желание предложить юной баронессе руку и сердце, но она осталась на всю жизнь одна.
Среди людей, хорошо знавших ее, были художник И. К. Айвазовский, писатели Виктор Гюго, Я. П. Полонский, В. А. Сологуб. Но особенно дружескими были отношения с И. С. Тургеневым. В этом легко убедиться, читая письма Ивана Сергеевича к ней. В одном он старается поддержать Юлию Петровну в связи со смертью брата, делится впечатлениями от “Анны Карениной” Л. Н. Толстого, с грустью пишет о своей болезни, с болью о том, что умирает с голоду Орловская губерния. В другом – о близости душ: “Чувствую, что нам вместе быть хорошо – и что мы привязаны друг к другу”. Узнав, что она задумала уехать за границу, посоветовал не спешить: “А в Америку, в Испанию и даже Индию Вы уже поезжайте потом. Лучше всего бы вместе отправиться в Орловскую губернию...”
Когда Тургенев писал это, ему, наверное, вспоминалось лето 1874 года. Тогда он приехал в Спасское-Лутовиново и заболел. Юлия Петровна навестила село Мишково Малоархангельского уезда. Ждала Тургенева. Узнав о его болезни, приехала в Спасское.
Последняя встреча состоялась летом в Павловске, на даче Я. П. Полонского. На баронессе был костюм сестры милосердия. Она уезжала на войну.
Госпиталь, в котором Ю. П. Вревская начала свой подвиг, находился в Яссах (Румыния). С первыми боями в Болгарии стали прибывать раненые: сначала два санитарных поезда в день, потом – три, четыре, пять... В сентябре она писала сестре: “Мы сильно утомились, дел было гибель: до трех тысяч больных в день, и мы в иные дни перевязывали до 5 утра не покладая рук”.
Когда наши взяли Горный Дубняк, в Яссы прибыло около семи тысяч раненых. Вместе с Вревской перевязывала раненых Варвара Александровна Цурикова, дочь орловского помещика. Жили они вместе. Цурикова впоследствии стала писательницей, выпустила четыре сборника рассказов, переписывалась с И. С. Тургеневым, была знакома с Л. Н. Толстым. Ее родное место – село Лебедка Орловского уезда. И к ней можно отнести слова Ю. П. Вревской: “Мы очень устали, и когда приходили домой, то как снопы сваливались на кровать, нельзя было писать, и давно я уже не читала ни строчки, даже газет...”
Варвара Александровна, как и Юлия Петровна, стала сестрой милосердия под влиянием романа Тургенева “Накануне”.
В Яссах Вревская сильно переутомилась. Но, получив на три месяца отпуск, отдыхать отказалась. Поехала в Бухарест. Узнала, что там госпиталь из-за недостатка средств закрывают, отправилась в болгарское местечко Белу.
“Родной и дорогой Иван Сергеевич, – писала она Тургеневу. – Наконец-то, кажется, буйная моя головушка нашла себе пристанище, я в Болгарии, в передовом отряде сестер...”
Рассказывала в письме, как трудно добиралась, как увидела бомбардировку Журжева (“грохот орудий долетал до меня”), как, преодолев непролазную грязь, заночевала в избе. В Беле Юлия Петровна вставала рано утром и шла за три версты в госпиталь, где на 400 раненых было 5 сестер милосердия. Домой возвращалась в телеге в семь часов вечера. Приходилось не спать ночи напролет. Прислушивались к малейшему шуму: не идут ли турки.
Вревская добилась, чтобы ее послали на передовые позиции. Рассказывая о страданиях героев, восклицала: “Да, велик русский солдат!” В конце декабря под болгарским селением Арметли погиб ее друг А. М. Раменский, студент Московского университета. Поехала на могилу. “Она возложила на могилу венок из белых роз, – писал родственнику студента командир Нарвского гусарского полка А. А. Пушкин, сын великого поэта. – Я знал Вревскую по Петербургу, а здесь, на Балканах, эта героическая женщина руководила санитарной службой и героически погибла в январе 1878 года”.
