Текст книги "Журнал Наш Современник №7 (2001)"

М.Делягин • Место России в условиях глобализации (Наш современник N7 2001)

Глобализация: ловушки и перспективы

В предыдущем номере журнал обратился к проблеме глобализации – самой животрепещущей и масштабной из всех, что стоят перед человечеством и перед каждой страной. В июньском номере были опубликованы статьи Б. КЛЮЧНИКОВА и Г. ЗЮГАНОВА. Сегодня мы вновь обращаемся к этой теме. Тексты выступления М. ДЕЛЯГИНА и В. КОЖИНОВА на “круглом столе” “Загадка Евразии: Россия в формирующейся глобальной системе”, проведенном в “Горбачев-Фонде” в январе 2001 года, были переданы нам организаторами дискуссии. В июле исполняется полгода со дня смерти Вадима Валериановича: эта публикация – дань памяти замечательного ученого. В подборку включены также интервью со знаменитым американским интеллектуалом – бунтарем Линдоном Ларушем и с молодым экономистом Андреем ПАРШЕВЫМ.

Михаил Делягин

Место России

в условиях глобализации

Тезисы

1. Глобализация – процесс стремительного формирования единого общемирового финансово-информационного пространства на базе новых, преимущественно компьютерных технологий. В этом ее отличие от интеграции, высшей стадией которой она является: интеграция была и в ледниковый период, глобализация началась в 90-х годах этого века, десять лет назад. Поэтому доктора наук, пишущие о глобализации в эпоху Великих географических открытий, не совcем точны. Это была интеграция.

Сразу же хочу предупредить: глобализация еще только разворачивается, она еще не принесла нам своих последствий в полном объеме и пока содержит их “в зародыше”. Поэтому многое из того, о чем я буду говорить, существует пока не как доминанта, но лишь как тенденция.

2. Наибольшее впечатление производят глобальное телевидение, “финансовое цунами” спекулятивных капиталов, сметающее и воздвигающее национальные экономики, первый кризис глобальной экономики в 1997—99 годах и, наконец, вершина всего – Интернет, виртуальная реальность, интерактивность. Однако внешние атрибуты и инструменты глобализации не должны заслонять главного – влияния новых, информационных технологий на общество и, шире, на человечество в целом.

Единый мир возник на базе качественно новых компьютерных технологий, которые породили новые информационные технологии, а те, в свою очередь, качественно изменили природу бизнеса.

Главное в глобализации – изменение предмета труда. Человек всегда заpaбaтывал себе на хлеб, изменяя природу. Информационные технологии сделали наиболее прибыльным, наиболее коммерчески эффективным бизнесом не преобразование мертвых вещей, которым занималось человечество с момента своего появления, но преобразование живого человеческого сознания – как индивидуального, так и коллективного.

Строго говоря, это не новость. На некоммерческой основе это с первой мировой войны применяется большинством государств мира, и не только тоталитарных. Однако информационные технологии впервые удешевили и упростили технологии формирования сознания до такой степени, что они стали практически общедоступны.

В результате изменением нашего сознания занимается не национальное и даже не зловещее “мировое” правительство, а практически каждый фабрикант собачьих консервов. Тот, кто не делает это, давно вытеснен из бизнеса, в котором нечего делать без PR-технологий: в отличие от традиционного маркетинга, они приспосабливают не товар к предпочтениям людей, а, напротив, людей – к уже имеющемуся товару. В результате человечество все больше напоминает хирурга, делающего самому себе операцию на открытом мозге.

Превращение формирования сознания в наиболее выгодный бизнес – не частный вопрос коммерции. Оно изменяет сам характер человеческого развития: если раньше человечество изменяло окружающий мир, то теперь – вероятно, из-за того, что антропогенная нагрузка на биосферу приблизилась к некоему критическому уровню, – оно перешло к изменению самого себя.

Технологии этого изменения, по аналогии с традиционными высокими технологиями, направленными на изменение окружающей среды, – high-tech, получили название high-hume. Первоначально они использовались только для обозначения технологий формирования сознания, однако перспективы генной инженерии позволяют включать в эту категорию все технологии непосредственного изменения человека.

3. Превращение в лучший бизнес формирования сознания – это революция. Она кардинально повышает эффективность производства, качественно меняет международные взаимоотношения и мировую конкуренцию.

Однако целиком ее последствия еще не осознаны, и нет уверенности, что они могут быть осознаны вообще, так как формирование сознания всегда носит двусторонний характер: формируя чужое сознание, вы неминуемо меняете и свое. Убеждая кого-то в чем-то (а управление при помощи формирования сознания – во многом управление при помощи убеждения), вы неминуемо убеждаете в этом и себя и теряете объективность. Вопреки узбекской пословице, если вы сто раз искренне произнесете слово “халва”, во рту у вас станет сладко. Этот эффект – самопрограммирование – является первой опасностью, связанной с превращением формирования сознания в наиболее эффективный бизнес: управляющие системы могут просто потерять адекватность в масштабах всего развитого мира, что приведет к непредсказуемым, но печальным последствиям для всего человечества.

С ней связана вторая опасность – профессиональная болезнь пиарщиков: стремление решать проблемы реального мира “промыванием мозгов”. В ограниченных масштабах такой подход эффективен, но если он начинает доминировать, то также ведет к неадекватности управляющих систем. Классический пример – администрация президента России с 1995 года и по наше время.

Третья опасность широкого распространения информационных технологий связана со снижением ответственности управляющих систем. Она вызвана прежде всею спецификой деятельности: работая с “картинкой” и представлениями, человек неминуемо теряет понимание того, что его работа влияет на реальную жизнь реальных людей. Он просто забывает о них, что в сочетании с качественно большей эффективностью превращает его в прямую угрозу для общества. “Спортсмены, как дети, убьют – не заметят”.

Максимальная эффективность технологий формирования сознания качественно повышает влиятельность тех, кто владеет ими, и тех, кто их применяет, делает их могущественными.

При этом никакой “платы за могущество” нет: человек, создавая и внедряя новые представления, формируя сознание других людей, чувствует себя творцом, близким к Богу. Эйфория творчества вкупе с безответственностью обеспечивает ему невиданное удовлетворение повседневной жизнью. “Человек, формирующий чужое сознание, испытывает значительно больше положительных эмоций в единицу времени, чем любые другие люди (за исключением влюбленных)”.

А теперь представьте себе “в одном флаконе” абсолютную безответственность, колоссальное могущество и фантастическую радость от каждой минуты работы! Этому можно только позавидовать, правда? И завидуют. И безответственный стиль деятельности становится образцом для подражания, в том числе и за пределами “информационной элиты”, что подрывает дееспособность общества.

Снижение ответственности при эрозии адекватности – поистине гремучая смесь!

Но это еще не все. Четвертой опасностью информационного сознания является извращение или, по крайней мере, сужение демократии. Причина не только в ослаблении государства, являющегося несущей конструкцией, опорой современных демократий. Дело в том, что для формирования сознания общества достаточно воздействовать на его элиту – относительно небольшую его часть, участвующую в принятии важных решений или являющуюся примером для подражания.

Длительные усилия по формированию сознания изменяют сознание элиты, и оно становится другим, нежели сознание общества в ситуации, когда способ мышления и мировоззрение элиты отличается от наиболее распространенного в обществе; элита отрывается от него и теряет эффективность. При этом исчезает смысл демократии, так как идеи и представления, рожденные в низах общества, уже не диффундируют наверх по капиллярным системам общества, а просто не воспринимаются элитой. В результате потенциал демократии съеживается до совершенно незначительных размеров самой элиты.

Как быстро происходит этот процесс, можно видеть на примере России, где демократы уже в 1998 году, то есть за семь лет своего господства, оторвались от народа значительно сильнее, чем коммунисты за 70 лет своего.

Ситуацию усугубляет то, что элита информатизированного общества, то есть общества, в котором технологии формирования сознания применяются широко, значительно уже элиты обычного. Это вызвано технологическими причинами: одновременной небывалой мобильностью и концентрацией ресурсов. Классический пример – современный фондовый рынок. Изменение сознания буквально сотни его ключевых игроков способно изменить всю финансовую ситуацию в мире.

4. В силу эффективности, влиятельности и привлекательности своей деятельности элитой информатизированного общества очень быстро становятся люди, участвующие в формировании сознания. Это “информационное сообщество”, обладающее специфическими мировоззрением, системой ценностей и стилем поведения, неминуемо обособляется в рамках каждого отдельно взятого общества.

В результате в рамках каждого общества возникает глубокое противоречие между “информационной элитой”, осуществляющей формирование общественного и индивидуального сознания, творящей “дивный новый мир”, и основной массой населения (в том числе высоко обеспеченного и образованного), в силу специфики своей деятельности, не имеющей доступа к информационным технологиям и являющейся поэтому исключительно объектом их применения.

От всех преимуществ информационной революции им достаются только голливудские блокбастеры вложения в инвестиционные фонды и растущая неуверенность в окружающем мире, сконструированном для них “информационной элитой”.

Мировоззрение и психология этих групп становятся все более различными, и вторые, испытывая вполне понятные обиду и зависть, становятся движущей силой “новой левой инициативы”, самой серьезной со времен Вьетнама.

Протест “неолуддитов” исторически обречен, как и всякий бунт против технологического прогресса. Парадоксально, что сейчас – опять-таки впервые в истории человечества – можно остановить прогресс, надолго разрушив Интернет, однако бунтари, способные дернуть стоп-кран в самолете человеческий цивилизации, гарантированно не смогут создать соответствующие технологии.

При этом, чем более развитым является общество, тем острее в нем проявляется описанное противоречие, так как тем выше в процентном отношении доля “информационной элиты” и тем заметней ее деятельность.

5. Обособление во всех странах групп людей, работающих с информационными технологиями, в “информационное сообщество” неизбежно ведет к постепенной концентрации этого сообщества (в силу материальных – в том числе потому, что интеллект, хотя и выживает, не воспроизводится в бедности и опасности, – и интеллектуальных факторов) в наиболее развитых странах. Это создает объективно обусловленный технологический разрыв, в первую очередь между развитыми и развивающимися странами.

Данный разрыв закрепляется и становится практически непреодолимым в силу целого ряда факторов, важнейшими из которых являются так называемые “метатехнологии” – кардинально новый тип технологий, само применение которых принципиально исключает возможность конкуренции с разработчиком. Это своего рода плата за допуск к более высокой эффективности.

В качестве примеров можно привести проект сетевого компьютера (рассредоточение его памяти в сети дает разработчику всю информацию пользователя) и современные технологии связи, позволяющие анализировать в онлайновом режиме все телефонные сообщения Европы (вялотекущий скандал вокруг системы “Эшелон” вызван именно коммерческим использованием результатов этого анализа), а также технологии формирования сознания, нуждающиеся в постоянном обновлении (так как сознание быстро привыкает к внешнему воздействию, и прекращение обновления механизмов этого воздействия может привести к потере управляемости).

Появление и распространение метатехнологий снижает значение финансов с точки зрения конкурентоспособности: если раньше они были главным источником рыночной силы, то теперь становятся лишь ее следствием. Деньги теряют значение, а конкурентоспособность все больше определяется технологиями, которые часто нельзя купить.

Они будут превращаться во “вторую природу”, задавая условия развития личности и человечества, постепенно заменяя рыночные отношения и права собственности, выполняющие эти функции с момента появления денег. “Вторая природа” – совокупность технологий – станет для информационного общества таким же внешним ограничением и стимулом развития, каким была “первая” природа для первобытно-общинного общества.

Пока же передача технологий встречает значительно больше не только субъективных, но и объективных ограничений, чем передача денег. Главный барьер – образование и благосостояние: необразованный не сможет использовать технологии, даже если ему их продадут, а бедное общество не удержит достаточное количество образованных людей. Это создает объективный технологический разрыв между развитыми и развивающимися странами, который нельзя преодолеть в современных условиях.

6. Данный разрыв закрепляется из-за кардинального изменения ключевых ресурсов развития человеческого общества, происходящего под воздействием информационных технологий: это уже не пространство с жестко закрепленным на нем производством, а в первую очередь мобильные финансы и интеллект. Соответственно, эффективное освоение территории – уже не оздоровление находящегося на ней общества, но, напротив, обособление (которое обычно является результатом кризиса) внутри него и изъятие его финансов и интеллекта. При этом прогресс более развитого общества идет за счет деградации “осваиваемого”, причем масштабы деградации, как всегда при “развитии за счет разрушения”, превосходят выигрыш более развитого общества.

Таким образом, распространение информационных технологий и глобализация качественно изменили сотрудничество между развитыми и развивающимися странами: созидательное освоение вторых первыми при помощи прямых инвестиций (бывшее содержанием как основанной на прямом политическом господстве “английской” модели колониализма, так и основанной на косвенном экономическом контроле “американской” модели неоколониализма) уступает место разрушительному освоению при помощи изъятия финансовых и интеллектуальных ресурсов. Именно осмысление реалий и последствий этого перехода породило понятие “конченых стран”, безвозвратно утративших не только важнейшие – интеллектуальные – ресурсы развития, но и способность их производить.

7. Концентрация в развитых и особенно – в наиболее развитых странах “информационного сообщества”, появление метатехнологий и изменение ресурсов развития делает технологический разрыв исключительно значимым.

При этом единство рынка обеспечивает всеобщность и небывалую остроту конкуренции, от которой больше некуда спрятаться: если десять лет назад, ковыряясь на приусадебных участках, мы боролись исключительно со своей ленью, то в условиях глобализации мы конкурируем с сотнями миллионов крестьян всего мира. И если мы делаем свое дело хуже них или находимся в худших исходных условиях, мы зря тратим время и обрекаем себя на банкротство. В результате конкуренция из механизма воспитания и развития слабых превратилась в механизм их уничтожения.

Именно это вызвало широкий протест против глобализации со стороны развивающихся стран, проявляющийся (в отличие от протеста представителей развитых стран) не столько в беспорядках, сколько в документах ООН.

Протест был усилен американской пропагандой, рисовавшей глобализацию как путь ко всеобщему процветанию. Когда выяснилось, что та, как и любое усиление конкуренции, означает укрепление сильных (в первую очередь США) и ослабление слабых, “третий мир” почувствовал себя жестоко обманутым, – и антиамериканизм приобрел форму антиглобализма.

Разрыв между развитыми и развивающимися странами приобретает окончательный, а при сохранении сложившихся тенденций – и непреодолимый характер.

8. Интенсивность конкуренции различна на различных уровнях сформировавшейся технологической пирамиды. На ее вершине находятся создатели новых технологических принципов, полностью контролирующие и самостоятельно формирующие рынки и направления реализации своего продукта. Его эффективность настолько высока, что он, как правило, практически не выпускается на открытые рынки, продаваясь и покупаясь преимущественно внутри соответствующих транснациональных корпораций, в той или иной форме контролирующих проведение исследований. Таким образом, рынки новых технологических принципов как постоянное и регулярное явление практически не существуют, а оборот этих принципов носит внутренний для крупных субъектов мировой экономики характер. Он контролируется ими не столько коммерчески, сколько наиболее жестко – организационно.

Так же, как наиболее эффективные современные технологии относятся не столько к производству, сколько к управлению и, особенно – формированию сознания, описываемые новые технологические принципы относятся далеко не только к традиционно производственным сферам.

Эффективность создания этих принципов связана не только с наибольшей долей добавленной стоимости (которая неуклонно снижается от верхних к нижним “этажам” технологической пирамиды, снижая соответственно эффективность бизнеса) и наибольшей степенью контроля за рынком сбыта (которая прямо зависит от степени уникальности товара – реальной или внедряемой в сознание потребителей при помощи системы торговых марок – и также снижается от верхних “этажей” к нижним), но и с тем, что на основе этих принципов затем формируются технические и поведенческие стандарты, дающие совершенно фантастическое конкурентное преимущество тому, кто эти стандарты первоначально формирует. Это преимущество так велико и обеспечивает такие прибыли, что позволяет говорить о получении своего рода ренты, аналогичной горной, сельскохозяйственной, интеллектуальной и т.д.

Наиболее эффективной, как показывает практика, оказывается разработка стандартов мышления (стереотипов) и поведения, а уже только потом технологической деятельности. Соответственно, главными технологическими принципами, наиболее важными с точки зрения обеспечения национальной и корпоративной конкурентоспособности, являются именно связанные с формированием сознания и организацией управления. Технологии стратегического планирования и кризисного управления являются примером наиболее успешного практического воплощения этих принципов.

Однако само по себе их практическое воплощение в непосредственно реализуемые технологии переводит нас на второй “этаж” технологической пирамиды. Производители продуктов этой группы также непосредственно контролируют процесс их реализации, хотя и в значительно меньшей степени, чем представители первого “этажа”. Ведь, в отличие от новых технологических принципов, технологии сами по себе в достаточно больших объемах регулярно поступают на открытые рынки, хотя продажа их обычно и носит неполный характер, касаясь не самой собственности на них, но лишь права их использования и, иногда, ограниченного тиражирования.

Третий, четвертый и последний, пятый, уровни технологической пирамиды образуют производители товаров, в той или иной форме использующие разработанные на втором уровне “ноу-хау”. Эти уровни плавно перетекают друг в друга по мере упрощения и снижения степени уникальности производимых товаров: от уникальных потребительских товаров, сложного технологического оборудования и высококвалифицированных услуг, поступающих на открытый рынок, но позволяющих производителю полностью контролировать его, – к просто сложным и на последнем, пятом уровне, образующем фундамент пирамиды, – к однородным “биржевым”, обычно сырьевым товарам или продукции первого передела, рынки которых в наибольшей степени контролируются потребителями и являются поэтому наименее стабильными. Ориентация на них производителя или страны традиционно и вполне заслуженно рассматривается как серьезный фактор стратегического риска.

Распределение стран по “уровням” описанной технологической пирамиды в соответствии с традиционными представлениями носит достаточно устоявшийся характер. Единственной страной мира, в массовом порядке и в различных сферах продуцирующей новые технологические принципы, являются сегодня США, в меньшей степени – Великобритания. Соответственно, первый “этаж” технологической пирамиды занимают “полторы страны”: США и, отчасти, Великобритания.

Концентрация их ресурсов на наиболее эффективных видах бизнеса, связанных с созданием новых технологических принципов, заставляет рассматривать все остальные потенциально доступные для них виды деятельности как расточительную трату сил и средств. Именно с этой точки зрения следует оценивать постепенный стихийный сброс менее эффективных производств в другие страны.

Следует подчеркнуть многообразие форм, в которых осуществляется такой сброс в условиях глобальной конкуренции, и его неявный характер. Это отнюдь не только прямая передача относительно примитивных технологий и вывод производственных подразделений транснациональных корпораций с территории Соединенных Штатов. Наиболее существенным, хотя и наименее пока заметным, рычагом структурной перестройки американской экономики является именно концентрация всех ресурсов (как стихийная, так и сознательно направляемая государством) на развитии наиболее эффективной деятельности – создании новых технологических принципов.

Такая концентрация ведет к относительному оскудению ресурсного потенциала (не только материальному и финансовому, но в первую очередь организационному и интеллектуальному) традиционных, менее эффективных видов бизнеса, что способствует постепенному и обычно трактуемому совершенно неправильно снижению показателей его собственного развития.

Инструментом выдавливания из американской экономики относительно неэффективных видов бизнеса, расточающих всегда ограниченные ресурсы и приносящих упущенную прибыль, является глобальная конкуренция. Осуществляемая ею структурная перестройка экономики выражается не только в стагнации ряда технологически простых отраслей собственного материального производства, но и в отставании американских представителей второго и третьего “этажей” технологической пирамиды в производстве целого ряда сложнотехнических товаров и технологий от своих ближайших конкурентов. Достаточно указать, например, что США уступают Европе по качеству систем мобильной связи, Европе и Японии – по качеству автомашин, Японии – по ряду компьютерных технологий (в частности, американские фирмы так и не освоили производство сверхтонких жидкокристаллических экранов, развернутое японскими корпорациями еще три года назад).

Однако принципиально важно, что это отставание вызвано не невозможностью, а в первую очередь ненужностью повторения или превышения уже достигнутого кем-то результата. Американской экономике не нужно производить лучшие в мире автомобили или компьютеры по той же причине, по которой директору корпорации или нобелевскому лауреату не нужно уметь лучше всех в мире чинить канализацию: это не их профессия, они владеют значительно более эффективными способами зарабатывания денег и при возникновении нужды просто оплатят услуги соответствующих специалистов, зарабатывающих на порядок меньше, чем они.

По социально-политическим причинам, а также вследствие высокой инерционности общественных процессов американская экономика не может быстро избавиться от производящих упущенную прибыль производств низших “этажей” технологической пирамиды (а некоторые из них – например, сферу бытовых услуг – вынуждена будет сохранять всегда). Но постепенность структурной перестройки американской экономики не должна затемнять ее однозначности.

Уже на этом наиболее простом примере (так как он касается только двух стран первого “этажа” технологической пирамиды) наглядно видно несовпадение технологического и традиционно-географического, странового разделения труда. На более низких “этажах” технологической пирамиды путаница усугубляется: достаточно указать, что нет практически ни одной страны, находящейся исключительно на втором или исключительно на третьем “этаже”, так как разработка технологий оказывается теснейшим, практически неразделимым образом связана с производством сложнотехнических товаров. Точно так же пятый, последний уровень технологической пирамиды – производство сырьевых товаров и продукции первого передела – оказывается “склеен” с четвертым, так как даже экспортно ориентированные страны, как правило, перерабатывают часть добываемого сырья для собственных нужд, в том числе и в тех случаях, когда это считается невыгодным с чисто экономической точки зрения.

Конкуренция внутри уровней технологической пирамиды ведется за рынки сбыта; чем выше уровень – тем менее интенсивна эта конкуренция по описанным выше технологическим причинам. Между уровнями технологической пирамиды конкуренция ведется за ресурсы, причем большая эффективность каждого более высокого уровня делает эту конкуренцию заведомо безнадежной для менее развитых участников. “На уничтожение” ведется именно эта конкуренция. Именно она становится наиболее значимой с точки зрения международного развития, именно она подразумевается в первую очередь под “глобальной” конкуренцией.

9. Превращение конкуренции в орудие уничтожения ее слабейших участников свидетельствует о вырождении конкуренции. Другой признак вырождения конкуренции – возникновение на едином мировом рынке глобальных монополий, почти не поддающихся регулированию государствами и международной бюрократией (последние были бессильны даже перед лицом традиционных производственных ТНК; сейчас же им противостоят во многом неформальные – и, соответственно, в принципе почти не поддающиеся даже обычному наблюдению – финансово-информационные группы).