Текст книги "Журнал Наш Современник №7 (2001)"

В.Ермаков • Суп из топора Раскольникова (Наш современник N7 2001)

Владимир Ермаков

СУП ИЗ ТОПОРА РАСКОЛЬНИКОВА

Старинный рецепт русской политической кухни

Что можно вырубить топором

В отечественной мифологии топор занимает особое, если не ключевое положение. Инструмент поистине универсальный, ко всякому делу сподручный. Русский мужик одним топором, без единого гвоздя умел храм поставить. Суп из топора сварить. Мог побриться. А мог и голову проломить. Это когда взбунтуется, бессмысленно и беспощадно. А того страшней, когда осмысленно, поверив в простоте иноземным мудрецам, что насилие – повивальная бабка истории. А тем более когда свои умники подзуживают: пора массам взять это дело в свои руки; нут-ка, раззудись, плечо! размахнись, рука! А в руке-то топор. Лес рубят – щепки летят. А как притомится мужик, оглянется на свое историческое творчество... да как же так худо вышло? Топорная работа. Леса родного нет, деловую древесину деловые люди к рукам прибрали да сплавили, а ему в долю кровавые мозоли да груду щепок: разводи костерок да вари суп – топор тебе оставлен. Захочет мужик выпить с горя, пойдет к деловому взаймы рубль просить под залог топора. Тот залог примет и рубль выдаст – с тем чтобы к Покрову вдвое взять по твердому курсу. А пока мужик до кабака дойдет, его инфляция походя обгонит. И вот стоит он посреди пустыря пень пнем и никак в толк не возьмет: как же так вышло – ни леса, ни топора; выпить не выпил, а весь в долгу. И душа болит. Прежде церковь духовное окормление давала; да ведь как с угара помнится... выволакивали из храма древние иконы, да хрясь угодника топором меж глаз – лики в лучину, врата в дрова...

Какое-то время духовный голод заглушает идеология. Дежурное блюдо – суп из топора Раскольникова. Рецепт прост. Берется идея революционного насилия и оттачивается до лозунга (“Смерть врагам”, “Грабь награбленное”, “Долой!” и т. п.). Погружается в пустословие, доведенное до кипения, и щедро заправляется пафосом. По необходимости добавляются крупицы здравого смысла и лавровые листики с музейных венков. Разливается в газетные формы и подается горячим на митингах. Жирные куски привилегий и льгот достаются раздатчикам и прихлебателям (по-лагерному: придуркам). Кашеварам – навар: власть.

Что можно выразить пером

Наш национальный гений в ипостаси Ф. М. Достоевского вывел коренные парадоксы бытия на поверхность конкретного существования. Да так, что ни разрешить, ни запретить их уже невозможно. (Иногда, в особенно скверные минуты истории, как-то само собой думается: лучше бы он этого не делал.) Самой главной фигуре речи своей писатель дал топор и говорящее имя. Раскольников: отсылка к трагедии церковного раскола; решимость к непоправимому рискованному действию; манифестация расщепления личности. И не только. Еще: пространство проявления персонажа – разрыв в системности. (Мир раскололся, и трещина прошла через сердце поэта...) Достоевский мучительно ведал назревший кризис русской идеи, русской государственности, русской культуры. В зияющем разрыве между Божьей правдой и революционной справедливостью восстала с топором мятущаяся тень... Бес? Грядущий хам? Пугачев с университетским образованием? Как здесь все не просто, как все не поддается упрощению! Дар художника– увеличительное стекло, обнаруживающее скрытые явления жизни. Но и – линза, посредством которой горячие головы могут зажечь массы, концентрируя идеи в образы.

Симптом хронической интеллигентности – нестерпимый зуд из всего сделать теорию. А уж когда дана установка: задача философа не объяснять мир, а изменять... тут острота тезиса опасно совпадает с острием топора.

В графе “профессия” Ленин писал: литератор.

Особенности национальной охоты

То, что для физики делает математика, для истории творит литература. Как в математической модели воссоздается в символах физический процесс, так в художественном тексте проигрывается в образах социальный прогресс. Впрочем, эта аналогия красива, но не годна: разницу представляет пропасть произвола. В зависимости от авторской позиции в виртуальной реальности былого можно углядеть что угодно. В беспринципном исполнении – чего изволите? А при захваченности идеологическим полем – что должно. (Так на смену социалистическому реализму вызревает православный.) Художник хотел бы избежать прямого социального заказа, но не рвать связи с современностью. В той или иной мере он всегда зависим от соотношения действующих сил. И прежде всего вынужден определяться по отношению к массе и к власти. История нашей литературы представляет богатый выбор программных разработок темы “поэт и гражданин”:

Пушкин: “Поэт! Не дорожи любовию народной...”

(Убит на дуэли.)

Некрасов: “Я лиру посвятил народу своему...”

(Жил трудно и умирал мучительно.)

Мандельштам: “Власть отвратительна, как руки брадобрея...”

(Погиб в лагере.)

Маяковский: “Я счастлив, что я этой силы частица...”

(Покончил с собой.)

Цветаева: “Двух станов не боец: судья – истец – заложник...”

(Покончила с собой.)

Любой выбор наказуем в той же степени, как и уклонение от выбора.

Особенности национальной охоты на охотников жить своим умом.

Хождение интеллигента по мукам

Особенности национальной трагедии России в хроническом отсутствии сильного среднего класса. Расхождение по крайностям “власть” – “масса” создало ущербную структуру общества без значительной прослойки, которая могла бы и должна быть полем компромисса, где взаимопогашаются антагонистические интересы. От расположения центра тяжести государственного корабля зависит его маневренность и устойчивость в историческом процессе. По злой иронии судьбы в пустое место нашей социальной иерархии был выпихнут слой людей, чье самосознание и самоопределение связано не с экономикой, а с культурой. Интеллигенция оказалась призванной к выполнению несвойственной ей функции и исполнила то, что вменили ей в долг, не за страх, а за совесть. А между судом по совести и судом по закону, как известно, существенная разница. У истории нигилизма был своеобразный христианский пролог. Канонизированный в образе житийной иконы, чтимый всей Россией святой Серафим Саровский напавшему на него протянул свой топор: возьми, сердечный, ужо тебе с ним сподручней будет. Стихийный разбойник не смог. Идейный революционер посмел. Отпавший от церкви, он, усвоивший религиозный фанатизм недоросль, звал Русь к топору. За его спиной вздымалась тень Раскольникова.

Самоотверженно и жертвенно поколения интеллигентов – от шестидесятников до шестидесятников – подрубали корни истории.

Сила солому ломит

А куда же власть смотрела? А как в сказке: высоко сижу, далеко гляжу. То в славное прошлое: вся Святая Русь как на ладони. То по сторонам: ишь как границы Российской империи раздались! То в светлое будущее: а там коммунизм не за горами... А в корень зреть не царское дело; завелась крамола? – искоренить, и вся недолга. Царь-плотник Петр Романов черной работой не гнушался: насобачившись владеть топором, собственноручно рубил головы оппозиции, и отнюдь не аллегорически, а в самом что ни на есть прямом смысле. Начало нового дня российской истории – утро стрелецкой казни. Откройте учебник и еще раз полюбуйтесь шедевром Сурикова... Власть прорастает во все поры общества метастазами прямого управления. Административно-хозяйственная система; да, но не только: еще и административно-культурная. Век Просвещения на нашей почве выродился и выразился в трагикомической фигуре Тредиаковского – не то придворного пиита, не то литературного лакея. В персоне Державина счастливо совместились художник и чиновник; но это исключение. Грибоедов сформулировал разрыв, случившийся в России между долгом и свободой: “Служить бы рад, прислуживаться тошно”.

Власть по природе своей есть принуждение. Импульс силы в начальном звене действует непосредственно, как жало приказа. В сложной системе волна воли ослабляется с расстоянием от властного центра. Нужен все более громоздкий механизм ее осуществления. Управленческий аппарат (номенклатура) склонен по мере привыкания к процедуре власти отождествлять себя с ней и присваивать ее в корыстных целях. Коррупция чиновничества такой же естественный процесс, как коррозия металла. Нужна контролирующая подсистема, которая в свою очередь... И т. д. Пока система не рухнет под собственной тяжестью. 1917, 1991, ...? Выход же давно известен и вроде бы прост: большая часть системы должна быть переведена на самообслуживание. Внутри государства существует общество, которое берет на себя часть обязанностей и прав. В этой среде волны, совпадающие с интересами нации и ценностями культуры, усиливаются и достигают как императив всех и каждого (кроме, конечно, антисоциальных элементов). Осознанная необходимость эффективнее внешнего принуждения. Основа общества, гарант его стабильности – средний класс. Которого практически у нас нет и не было. Только угнетатели и угнетенные. Отлученный от закона и обделенный благодатью Раскольников задается роковым вопросом: кто же он – тварь дрожащая или все-таки право имеет? Оскорбленная и униженная властью интеллигенция пошла в народ. По видимости, искупать надуманную вину перед ним, а в сущности подстрекать к мести за свою обиду. Народ сперва никак не мог взять в толк, чего от него нищим барам надоть. Фразеология революции не переводилась на фольклор. Пришлось давать наглядные примеры террора. Прежде чем люмпены встали в топоры, расстарались маргиналы от интеллигенции. Ну уж и заварили кашу...

Конь и лань в одной упряжке

Расхлебывать которую пришлось всем. Но в первую очередь оглоушенным обухом собственного топора. Победа революционной интеллигенции стала полным поражением. Преступление – наказание. Ход событий поставил ее перед альтернативой: или революционность, или интеллигентность. Еще до раскулачивания Советская власть провела раскультуривание. Две стороны медали “За участие”... в национальной катастрофе. Лишь несколько поколений прямого преемства создают коренного крестьянина и истинного интеллигента. Надо начинать сначала...

И не менее злободневная задача – спешно реформировать номенклатуру в профессиональную службу управления. Перспективы государственности зависят от успешности обслуживающей политической системы. Понятие для нас до сих пор пустое. Не случайно некогда политика в разговорном обиходе существовала как синоним некоей обходительности. Во всех смыслах. Кроме прямого. К процедуре осуществления власти сие непосредственного отношения не имело. Если только в качестве прилагательного к определенного рода преступной деятельности. Надо это понятие осваивать заново, по словарю: Политика (гр. рolitike – искусство управления государством) – деятельность общественных классов, партий, группы, определяемая их интересами и целями, а также деятельность органов гос. власти гос. управления, выражающая социально-экономическую природу данного общества.

Напрашиваются два вопроса:

1) какова же природа нашего общества?

2) осознают ли наши классы, партии, группы свои интересы и соотносят ли их с интересами общенациональными?

Ничто не дает основания полагать, что интеллигенция стала наконец ощущать себя как класс, слой или хотя бы группу, имеющую отличные от прочих интересы и преследующую особые цели. В громогласных заявлениях ведущих деятелей культуры вновь и вновь декларируются претензии на духовное водительство всех и вся, а на практике за чечевичную похлебку продается право первородства мысли. В то время как действительный статус интеллигенции – быть в оппозиции власти, но не в антагонистической, а бинарной. На философском языке бинарная оппозиция означает не противостояние, а состояние из двух взаимозависящих компонентов. Например: функциональная асимметрия полушарий головного мозга. Одно ответственно за образ мыслей, другое за логику действий. Разрыв между ними чреват шизофренией, а подчинение одного другому паранойей. Только вместе они создают полноценную систему управления организмом. В смысле же социальном поэт не должен приравнивать свое перо к штыку (к топору), а власти не подобает примерять к литературной статье статью уголовного кодекса.

В сфере культуры происходит легитимизация власти и ее оправдание. В силовом поле власти культура образует цивилизацию. Нельзя им быть в расколе.

Велика Россия, а отступать некуда

Понимание этого к нам еще не пришло. Более того, интеллигенция в массе перестает осуществлять свою прямую функцию: думать. Все больше социологи и культурологи говорят о снижении и трансформации читательской активности образованных слоев; констатируют утрату ими лидерского ощущения, интереса к современности, творческого потенциала. В самом деле – массовой культуре без боя отданы кинематограф, телевидение, концертные залы и книжный рынок (пожалуй, только театр еще держит мизансцену). Свободные художники и частные мыслители берут подряды на обслуживание любой идейной платформы, нимало не заботясь о последствиях. Уровень дискуссий падает до публицистических препирательств. В политических “бистро” готовится на скорую руку всякое мутное варево, а снимешь накипь – на дне все тот же топор. Общими усилиями маятник века качнулся от террора к беспределу. От государственной паранойи к социальной шизофрении.

Какая уж тут национальная идея! Хорошо бы как минимум национальную идентичность возвратить – то есть интуитивное ощущение русского.

Хождения во власть, как и прежние хождения в народ, – блудные похождения интеллигенции, отлынивающей от своего прямого дела: критического подхода ко всем устоявшимся институтам и застоявшимся мифам. А еще страшней хождения теоретика на рынок. Он по предубежденности своей не только старуху-ростовщицу замочить может, но и бизнес ее на себя примет, да такой процент притом выжмет с мужика, неосторожно взявшего ссуду под залог топора, что безыдейные прагматики только руками разведут. Для полемики со взломом сейфов любая остромодная теория может подойти; вот хотя бы теория открытого общества...

Уличенное в преступной несменяемости и политической невменяемости правительство переменилось в лицах и “покраснело”. Тусовка вокруг кормила власти освободилась от наиболее одиозных элементов и циничных процедур. Смена лидеров предвещает зрелость режима: меняются не имиджи, но принципы руководства. В новый век государство входит под знаком собранности – если не земли, то воли. На новом историческом витке на старт заявлена “Россия-2000”: национальная модификация государственно-капиталистической модели с центральной схемой управления. Правда, пока не ясно, какова в этой схеме функция интеллигенции: выработка программных продуктов или переработка информационных отходов?

Камней преткновения на поворотах более чем достаточно. Ободренные предыдущими кризисами радикалы, вспоенные уже пролившейся кровью, ждут своего часа и любовно оглаживают топоры под полами рубах и смокингов. В этих меняющихся условиях игры стократ вырастает важность задачи определения и обозначения настоящего центра России, чтобы заполнить его всем живым и добрым, что сохранено в народе. А интеллигенции по статусу надлежит изучать и обобщать весь наш социальный опыт, включая эксперимент социализма. Промысливать, а не промышлять.

Управлением государством сегодня и всегда следует заниматься профессиональным политикам, а не кухаркам и не – упаси Господи! – философам. И не политиканам. Своекорыстные демагоги, дорвавшиеся до кормила власти и успевшие вволю порулить, серьезно разболтали и развратили структуры управления; государство надолго оказалось если не в тупике, то в ступоре. Даже самому затупленному телевидением уму была очевидна разительная разница между Государственной Думой, выродившейся в дискуссионный клуб, стриптиз-шоу, свойскую тусовку, – и Советом Федерации, где опытные большей частью прагматики решали насущные вопросы сохранения жизнеспособности и взаимодействия регионов. Их первоочередная забота – вернуть мужику топор из заклада и дать средства на дом и на храм. Реальная политика выдвигает в лидеры новой России наиболее уравновешенных патриотов и успешных практиков. Иные теории, имеющие свободное хождение на диком идейном рынке, в условиях системного кризиса или не обеспечены золотым запасом практических результатов, либо просто фальшивы. И любая из них может быть употреблена в качестве орудия нового раскола страны вдоль и поперек. Вместо политической жизни мы рискуем снова получить идеологическую войну на смерть; Вальпургиева ночь может запросто перейти в Варфоломеевскую.

А суп из топора Раскольникова в бытовой плоскости – казарменный кулеш, лагерная баланда, серо-буро-малиновый общепитский борщ. Хватит, нахлебались...