Текст книги "Город падших ангелов (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

Соавторы: Семен Гражданцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Я положил трубку, посмотрел на продавца и сказал:

– Спасибо.

Тот кивнул, а потом вдруг спросил:

– Это ваша машина, да?

– Да, – только и оставалось кивнуть мне.

– Похоже, что вы крепко кому-то насолили.

– Это уж точно, – мне не оставалось ничего, кроме как выдохнуть.

Ясное дело, что это не проводка коротнула – в машине было все в порядке, Билл ее досконально проверил, да и рацию мне установили нормально. Да и бензин из-под капота лился явно не случайно. Понятное дело, что это поджог. И, кажется, я даже знаю, кто его устроил.

Вопрос только в том, покушение это, или меня просто пугают. Скорее всего просто пугают, потому что если бы хотели убить, то убили бы. И сделали бы это иначе – руками бандитов, которые легко возьмутся за дело за несколько тысяч долларов.

С другой стороны, у Гольдберга наверняка есть люди покруче, чем какие-нибудь уличные бандиты. Настоящие профессионалы.

Выходить и смотреть, как горит мой «Крайслер», мне не хотелось, было тяжело. Но все-таки пришлось. Я вышел на улицу и снова крикнул:

– Отойдите! Отойдите, он сейчас взорвется!

И в действительности, как только я это сказал, машина взорвалась, разбросав во все стороны осколки.

Глава 22

Смотреть на то, во что превратилась моя «Пятая Авеню», было почти физически больно. Хоть немного радовало только то, что перед операцией по захвату Крауза я вытащил из бардачка запасные магазины к Беретте, да так и таскал их в карманах куртки – все забывал выложить. А то сейчас бы еще и патроны рвались, разлетаясь во все стороны.

Зато пачка стяжек сгорела, которую я совсем недавно в оружейке выцыганил. И рация. Еще одна. Вот же холера.

Пожарные приехали быстро – даже десяти минут с момента звонка не прошло. Но тушить было уже особо нечего, неизвестные поджигатели постарались на славу, и машину очень быстро полностью объяло пламенем. Пожарные размотали рукав и вдвоем начали активно поливать остов моего «Крайслера» водой, а водитель побежал подсоединять второй шланг к гидранту. Я про себя порадовался, что не стал оправдывать свою лень значком детектива и поставил машину в стороне, а не у гидранта. Иначе сейчас вышел бы охренительный конфуз.

Смотреть на то, что осталось от моей машины, не хотелось, и я уставился на автомобиль пожарных. Выглядел он на самом деле интересно – большой, угловатый, с кучей хромированных элементов. Память Соко подсказала мне, что это модель от «Американ ЛаФранс», хотя я понятия не имел, зачем ему вообще понадобилась эта информация. Автоцистерна чем-то напоминала наши пожарные «КамАЗы», скрещенные с машиной из «Охотников за приведениями». На последнюю она, правда, походила не формой кузова, а скорее отдельными элементами – хромированными деталями, двойными фарами. В общем, американским духом тех времен. Мне показалось, что даже для нынешнего восемьдесят девятого года пожарный автомобиль выглядел чуть старомодно. А потом я вспомнил «ЗИЛы», которые нет-нет, да встречались в российских пожарных депо даже в последние годы моей прошлой жизни, и мысленно извинился перед «ЛаФрансом».

А еще между кабиной и цистерной в нем была установлена блестящая нержавейкой насосная станция с вентилями, какими-то ручками и целой кучей приборов со шкалами – подозреваю, что манометров. Я хотел было подойти поближе, чтобы рассмотреть ее получше, но капитан пожарного расчета вежливо, но уверенно попросил меня свалить и не путаться под ногами. Ну да – даже если тут спешить особо некуда, это не значит, что ребятам не понадобится ехать на следующий вызов, а я тут нос свой сую.

К тому моменту, как «Крайслер» удалось полностью потушить, приехали коллеги из отдела поджогов на черном «Шевроле Каприз», явно служебном. Их, к моему удивлению, было аж трое. Первый сразу же пошел к командиру пожарного расчета, второй, в котором я без труда опознал криминалиста, достал длинный металлический щуп и отправился ковыряться им в останках машины. А третий ходил за первым, как неприкаянный – стажер, что ли?

Я подождал десять минут, стоя у стены недалеко от сгоревшего «Крайслера», и ко мне, закончив опрос пожарных, подошел первый из троицы. Он оказался невысоким брюнетом в синей рубашке, примерно моего возраста.

– Джефф Ларсон, поджоги – представился он мне неформально, протянув руку. Я пожал его ладонь, вгляделся в лицо – оно было мне смутно знакомо. Наверняка пересекались в участке.

– Майк Соко, нравы, – ответил я ему в той же манере.

– Мда уж, сочувствую тебе, Майк, – сказал он, покачав головой.

Я лишь пожал плечами – а чего тут скажешь.

– Скажи честно, наш профиль, или не стоит тратить время? – спросил он.

– Ваш, – кивнул я, вздохнув, – я видел, как из-под капота течет бензин. Машина была в идеальном состоянии, там не могло ничего лопнуть. К тому же ему не обо что было воспламениться – тачка перед этим уже минут пятнадцать стояла заглушенная. Очаг был под капотом, но огонь появился почти сразу. Да и распространился подозрительно быстро, честно говоря.

– Думаешь, облили и подожгли? – недоверчиво посмотрел на меня детектив.

– Это уже вам предстоит выяснить, Джефф, – пожал плечами я. – Я в поджогах ни бум-бум. Говорю, что видел. Но то, что это не проводка загорелась – это точно.

– Это ж кому ты так дорогу перешел? – спросил Ларсон.

– Да мало ли у детективов врагов. Тебе ли не знать, – пожал я плечами.

Говорить ему о Гольдберге я счел лишним. Во-первых, ему это ничего не даст, потому что работал наверняка наемный человек. А во-вторых, мне не хотелось, чтобы вслед за «Крайслером» мне еще и дом сожгли. От расследования я все равно не откажусь, но работать придется тихо.

– Да как сказать, – сказал Джефф. – Мне вот еще ни разу ничего спалить не пытались.

– Все приходит с опытом, – пожал я плечами.

– Да тьфу на тебя, – махнул рукой детектив, отвернувшись.

Он пошел обратно, что-то сказал парню, которого я опознал как стажера, и тот полез в машину – взялся за рацию. Эвакуатор вызывают, значит, восприняли мои слова всерьез – заберут машину на полицейскую стоянку, будут исследовать, искать следы поджога.

Я постоял еще немного, размышляя о своих дальнейших действиях. Потом подошел к оформляющему какие-то бумаги Ларсону.

– Джефф, слушай, вы же из участка сюда приехали? Ты не видел – наши уже вернулись с операции?

– Ваши? – Ларсон на секунду задумался. – А-а-а, нравы? Да, они часа полтора назад приехали, притащили человек тридцать задержанных, весь участок на ушах.

– Спасибо. А не подскажешь, где ближайший телефон-автомат?

– Подскажу, – кивнул Джефф. – По Пармели на юг, потом перейти через Гейдж, и там сразу увидишь магазин. Вот там на стене висит. С четверть мили отсюда.

Он подумал немного, а потом сказал:

– Тебе если в участок надо, ты можешь подождать – мы через час-полтора, как с эвакуацией закончим, туда поедем. Можем тебя подбросить.

Я прикинул и решил, что лучше попробую дозвониться до Ника. А если не получится – уже с ребятами из поджогов поеду.

– Спасибо, – ответил я. – Сейчас напарнику позвоню. Если не дозвонюсь, то вернусь и поеду с вами.

– Как хочешь, – пожал плечами Ларсон.

Я пошел по указанному коллегой маршруту и через десять минут действительно нашел телефон. Опустил монетку, набрал рабочий номер Ника – благо блокнот со всеми записями был у меня во внутреннем кармане и не сгорел вместе с машиной.

Ждать ответа пришлось долго, но в итоге я услышал в трубке чуть запыхавшийся голос:

– Николас Касселс, отдел нравов полиции Лос-Анджелеса.

– Ник, это я, Майк.

– Майк? – голос Касселса звучал чуть ошарашенно. – Что-то случилось на проверке лицензий?

– Ага… – протянул я, – типа того. Забери меня отсюда, а? По дороге все расскажу.

– Конечно, – чуть потерянно ответил Ник. – А «отсюда» – это откуда?

Я огляделся.

– Я на парковке у магазина на углу Пармели и Восточной Гейдж.

– Ладно, скоро буду, – сказал он и вдруг опомнился: – А с твоей машиной что?

Я поморщился, вопрос был прямо под ребра.

– Ник, приезжай пожалуйста, я тебе лично все расскажу.

– Да, конечно, – ответил напарник. – Выезжаю.

– Спасибо, – сказал я и повесил трубку.

Захотелось зайти в магазин и взять бутылку виски, но я тут же одернул себя – это были мысли Соко, а я так проблемы никогда не решал. Я вообще понимал, что алкоголь в сути своей – достаточно сильный депрессант, и пить его, когда у тебя плохое настроение – это как тушить пожар бензином. Эффектно, но не эффективно.

Я был сторонником употребления алкоголя только в качестве катализатора веселья. Когда у тебя уже хорошее настроение, и ты хочешь, чтобы тебе в моменте стало еще веселее. А заливать им проблемы, печаль или усталость – прямая дорога к самым деструктивным формам алкоголизма с последующей смертью в канаве.

Так что я зашел и взял себе холодную стеклянную бутылочку колы и шоколадный батончик. Вот сахар – это как раз то, что мне сейчас нужно. Поможет разогнать мозг, да еще и подкинет дешевую порцию гормонов радости. Потому что именно радости у меня прямо сейчас был острый дефицит. Моя машина, ну твою мать…

Когда я доел, допил колу и выбросил тару в ближайший мусорный бак, на тротуаре у входа остановился знакомый красный «Порше». Я подошел, открыл дверь и плюхнулся на сиденье.

– И снова здравствуйте, – невесело усмехнулся я. – Сколько времени?

Я не увидел на приборке машины Ника часов, а наручные я так и не купил еще со времен аварии на «Шевеле» – как-то привык смотреть время на панели «Крайслера».

– Половина второго, – ответил Касселс, недоуменно глядя на меня.

– Ладно, поехали пока в участок. У тебя там наверняка с бумагами завал. Помогу тебе немного.

Ник кивнул и тронул «Порше» с места, свернув с Гейдж на Пармели.

– Так что случилось-то? – спросил он. – И где твоя машина?

– А вон она, – я указал рукой в окно.

Мы как раз проезжали перекресток с Шестьдесят Четвертой, на которой сгоревший остов моего «Крайслера» грузили на эвакуатор. Ник аж притормозил.

– Да ну на хрен… – он повернулся ко мне. – Что произошло?

Я рассказал напарнику свою немудреную историю. Он слушал, и с каждым словом все больше хмурился. Когда я закончил, Ник покачал головой, но ничего не сказал – мы как раз въехали на стоянку рядом с участком.

– А у вас как операция прошла? Говорят, тридцать человек арестовали?

– Двадцать восемь, – машинально ответил Касселс, а потом спросил: – А ты откуда знаешь?

– Слухами земля полнится, – ответил я.

Ник посмотрел на меня странно, но снова ничего не ответил. Он вообще после моего рассказа в основном молчал и хмурился.

Мы пошли в участок, где я взял у Ника часть документов, чтобы помочь быстрее разобраться с оформлением. Особо сложного ничего не было – парни провели задержания сразу в четырех маленьких бордельчиках, расположившихся прямо в жилых домах. Хитро, на самом деле – арендовать большие дома, минимум на четыре спальни, и размещать там девочек. Только по уму, конечно, стоило бы переезжать почаще, а организатор всего этого пожадничал – то ли дома снимал на длительный срок, чтобы сэкономить, то ли хотел известность среди клиентуры заработать. Вот и заработал – коллеги накрыли всю сеть, и его самого в придачу.

Заводить дела, оформлять протоколы допросов и готовить документы к передаче в суд я умел, тем более что уже делал это после своего первого рейда на бордель. Так что Ник отправился в комнату для допросов – на его совести была еще пара задержанных с точки, на которой он руководил захватом. А я уселся за печатную машинку. Бумажная работа оказалась не самым худшим вариантом, чтобы отвлечься от случившегося днем.

Через полтора часа Ник присоединился ко мне в рабочем кабинете, тоже принявшись оформлять документы. Но особо мы не разговаривали – напарник выглядел предельно серьезным, да и у меня настроения болтать не было.

К половине шестого мы более-менее разобрались со всеми срочными вопросами – впереди были выходные, так что просто закрыть папки и уйти было нельзя.

Я хотел было обратиться к Нику с просьбой, но он опередил меня:

– Поехали, отвезу тебя домой. Не на автобусе же ехать, ей богу.

Я пожал плечами – именно об этом я и хотел попросить.

Мы снова сели в «Порше».

– А как ты в среду на работу поедешь? – спросил меня Ник, когда мы выехали с парковки.

– На «Шеветте», – пожал я плечами. – Как знал – не стал его продавать.

Ник поежился – не очень он любил мою старую машину.

– Как будто его бы кто-то купил, – пробормотал он себе под нос.

Я был с ним не согласен, но возражать не стал. Решил, что «по цене металлолома купили бы» – так себе аргумент.

– А ты вообще сможешь на нем ездить после «Пятой Авеню»? – спросил Касселс.

Я невесело усмехнулся.

– Ник, такие машины – это как дешевое пиво. Ты можешь много лет пить «Гиннес», но потом, открыв бутылку «Жигулевского» ты снова почувствуешь себя молодым. Бедным, с плохим вкусом, но молодым.

– Что за «Джигульёвское»? – с трудом выговорил Касселс.

А, ну да, откуда урожденному американцу знать о бюджетных сортах русского пива.

– Ну, это как… – я попытался подобрать аналогию, но не смог – и моя, и Соко молодость прошла в Союзе, так что я понятия не имел, что тут пьют подростки. – Вот ты что пил с друзьями по малолетству, когда у вас не было денег на нормальное пиво?

Ник задумался.

– Наверное, «Олд Инглиш Восемьсот». Но это было один раз, и меня потом рвало. С тех пор я предпочитал или совсем не пить, или все же насобирать на «Будвайзер» или хотя бы «Пабст Блю Риббон».

– Ну, «Жигулевское» у нас не было прямо настолько плохим, просто дешевым и не слишком вкусным. Хотя в моей молодости нам казалось, что оно очень даже ничего.

Я не питал странной ностальгии по пиву в Союзе и России в девяностых. По мне так оно было… и слава Богу, что было – иначе не скажешь. Просто в те времена сравнивать еще было особо не с чем, вот нам и казалось, что оно хорошее. Но я, в отличие от многих, помнил не только эмоции от употребления, но и вкус – и он был… посредственным. Хоть и не прямо плохим.

Ну и в истории о том, что вот тогда-то пиво было из настоящего солода, а сейчас это практически порошок «Юпи» с водой, я тоже не верил. Особенно после того, как узнал, что это у нас в Союзе придумали перебраживать игристые вина не в бутылках по классической технологии, когда дрожжи дают сложный вкус и правильную газацию, а заливая дешевое вино в огромные резервуары под давлением, просто чтобы ускорить процесс и удешевить технологию. Якобы чтобы сделать «Советское шампанское» народным напитком.

– Так, а при чем тут пиво-то? – не понял Касселс.

– При том, что некоторые вещи могут быть не очень хороши сами по себе, но пройти с тобой через многое. И благодаря этому ты начинаешь испытывать к таким вещам теплые чувства.

Ник посмотрел на меня странным взглядом.

– Странные вы ребята, русские… – произнес он.

Я лишь усмехнулся в ответ. Какое-то время мы ехали молча, но потом он вдруг повернулся ко мне.

– Майк.

– Да? – спросил я, предвкушая непростой разговор.

– Ты ведь понимаешь, что это уже не намек, а прямое предупреждение?

– Понимаю, – кивнул я.

– Они ведь уже звонили тебе на работу? – спросил он.

Все-таки слышал, зараза. А сделал вид, что нет. Видимо, ждал, что я сам расскажу.

– Да, – только и оставалось признаться мне.

– Левандовски нам тоже запретил на пушечный выстрел приближаться к Гольдбергу, особенно пока идет внутреннее расследование, – он помолчал немного и продолжил: – Шутки кончились, Майк. Ты понимаешь, что продолжать расследование после такого предупреждения – это самоубийство?

Я немного помолчал, потом ответил:

– Понимаю.

Я в действительности понимал. Но понимал также и то, что если сейчас врублю заднюю – больше никогда не смогу смотреть на себя в зеркало.

– Давай пока посидим тихо. Дело передано в окружную прокуратуру – они разберутся. Если ты так хочешь копать сам – давай дождемся хотя бы окончания внутреннего расследования. А потом я поговорю с лейтенантом – возможно, он санкционирует дальнейший сбор доказательств, выделит еще ресурсы…

Ага, выделит. Хрен на воротник он нам выделит, а не ресурсы. Но вслух сказал другое:

– Хорошо. Давай пока не будем лезть в это дело.

Да. Нику в действительности не нужно лезть туда. И никому, кроме меня, не нужно. Я не повторю собственной идиотской ошибки из прошлой жизни и не подвергну своих близких опасности.

Ник посмотрел мне в глаза. Долго, внимательно, даже от дороги отвлекся, хоть мы уже и свернули на гравийку возле трейлерного парка. По его лицу было видно – он понял, что я соврал. И понял, что я это понял. Но ничего не сказал. И я был ему благодарен за то, что он уважал мое решение и мой выбор.

Мы подъехали к трейлеру, попрощались. Когда я открыл дверь и вылез наружу, он вдруг окликнул меня:

– Майк.

Я оглянулся, еще не успев захлопнуть за собой дверь.

– Будь осторожен, – сказал Ник с очень серьезным лицом.

Я лишь кивнул и закрыл за собой дверь. Обязательно, дружище. Других вариантов у меня, в общем-то, и нет.

Глава 23

Ночью я много думал о том, с чего начать мое, по сути, новое расследование против Гольдберга. Я вообще много об этом думал в последние дни. И в итоге мне пришла мысль – а может ли быть так, что Крауза запугали?

Просто как бы я ни прикидывал, ни сопоставлял возможные цифры – его поведение никак не укладывалось у меня в голове. Даже если адвокаты сделают все возможное и невозможное, если купят всех, кого только можно купить – меньше пятнадцати ему вряд ли дадут. А скорее все двадцать пять – преступление произошло на глазах у двух детективов, и этого из дела уже никак не выкинуть.

И даже показания Роуз не понадобятся – хватит и нас с Ником. Да, с ней ему бы дали чуть больше, но не кардинально. Судя по тому, что изначально Крауз относительно легко согласился на сотрудничество – сидеть вместо Гольдберга ему вообще не улыбалось. Значит, о какой-то невероятной лояльности говорить не приходилось.

А деньги… Ну серьезно, о какой сумме должна идти речь, чтобы заставить человека отправиться в тюрьму до старости? Краузу тридцать шесть лет. Это значит, что даже при самом лучшем раскладе он выйдет на свободу только когда ему стукнет пятьдесят один. А то и все шестьдесят. И куда потом эти деньги девать? В гроб? Жены у него нет, детей тоже, если верить информации из полицейской базы. Даже если ему двадцать миллионов пообещали… Ну не мог я представить, что взрослый мужик обменяет остаток молодости на деньги.

А значит, мне нужно было с ним поговорить. Но с этим как раз была огромная проблема – вместе с исключением из дела признательных показаний, адвокаты Гольдберга добились также судебного запрета на мое приближение к Краузу. И теперь я не мог подходить к нему ближе, чем на сотню ярдов. А последствия нарушения судебного запрета могли быть очень серьезными – вплоть до увольнения из полиции и тюремного срока, пусть и не особо большого. Особенно если за дело возьмутся адвокаты Гольдберга.

Однако не попробовать было глупо – что-то подсказывало мне, что не мог Крауз так легко стать агнцем на заклании во имя своего босса. Его или обманывают, обещая подмазать кого нужно и вытащить из тюрьмы, или банально запугивают. И в обоих случаях был очень большой шанс, что я смогу убедить его снова дать показания. В конце концов, пообещаю протолкнуть его в программу защиты свидетелей. В его ситуации это более чем возможно – его показания станут ключевыми по делу.

Ну и в конце концов – это был самый простой и надежный способ засадить Гольдберга. Учитывая то, что все остальные варианты, судя по всему, грозили мне пулей в башку, шесть месяцев тюрьмы за нарушение судебного запрета уже не казались чем-то страшным.

Сначала возникла мысль позвонить ему по телефону. Но ее я отбросил сразу – был шанс, что адвокаты Гольдберга только этого и ждут, и все разговоры в доме Крауза банально пишутся. А звонок тоже считается нарушением судебного запрета, и с записью разговора я уже никак не отбрехаюсь в суде. А если я приеду тайно, и меня увидит только сам Крауз – его показания будут против моих, а это уже кое-что. Особенно учитывая, что сейчас судьи в США лояльны к полицейским.

Где сейчас Дэниел Крауз я прекрасно знал – судья выпустил его из камеры не просто так, а под домашний арест. Все данные охранника, в том числе и адрес, у меня есть – я ведь делал на него запрос, и самое важное выписал в блокнот. Значит, оставалось выбрать только время визита.

Но тут тоже все довольно просто – раннее утро. В это время у него дома с очень большой вероятностью не будет ни гостей, ни адвокатов. А на улице не будет лишних свидетелей, которые смогут заметить меня. Идеальный момент для тайного визита.

Поэтому в три часа ночи я встал, покормил животных, наскоро перекусил сам, сел в «Шеветт», с болью посмотрев на порядком помутневший пакет вместо бокового стекла, и поехал. В голове крутились мысли о том, что я сейчас могу совершить одну из самых больших ошибок в новой жизни.

Однако я гнал их прочь – не вязался в моей голове образ Крауза с человеком, способным поставить на своей жизни крест за деньги. А если ему угрожают, шантажируют или обманывают – я найду, что ему предложить. Ведь пусть даже отодвинутый от этого дела, но я все еще детектив Департамента полиции Лос-Анджелеса. А значит, руки у меня в некоторых вопросах даже длиннее, чем у людей Гольдберга.

Ехать было далеко, ведь жил Крауз, вполне ожидаемо, в Голливуде. Застройка здесь заметно отличалась от привычного мне одноэтажного Южного Централа. Многоэтажек здесь было куда больше – это я заметил еще когда впервые приехал сюда за Сарой. Она ведь тоже жила в квартире, а не в доме. Ну еще бы – недвижимость здесь стоила очень дорого, вот люди и экономили, как могли.

Так что примерно в начале пятого я, ревя глушителем, проезжал мимо многочисленных многоэтажек. Машину пришлось бросить за три квартала – слишком уж «Шеветт» с его «модифицированным» выхлопом привлекал внимание, особенно в это время. Так что я припарковался на обочине среди машин местных жителей, поднял повыше воротник куртки и пошел по улице в поисках нужного адреса.

Жил Крауз на Ромейн-стрит, однако я от греха подальше двигался по параллельной улице – Элеанор-авеню. Просто на тот случай, если кто-то из прихвостней Гольдберга все же решит приехать проведать охранника в столь ранний час. Было бы глупо вот так вот случайно спалиться. Так что периодически приходилось переходить по переулкам на Ромейн, чтобы свериться с табличками на воротах и узнать, не дошел ли я до нужного адреса. Одно хорошо – слежки за мной точно не было – на пустых ночных улицах я бы моментально заметил хвост.

Минут через двадцать поисков нужный дом все же нашелся. И к моему удивлению, это был именно частный дом – не многоэтажка. Причем вполне симпатичный, хоть и не поражающий размерами. Просто добротный одноэтажный дом квадратов на девяносто, отделанный белой штукатуркой. Даже с участком, хоть и совсем крошечным – земля в Голливуде стоила невменяемых денег. А неплохо охранник устроился.

Обошел дом по широкой дуге, но ничего интересного не увидел – света в окнах не было, что и немудрено – сейчас не было и пяти утра, если судить по непроглядно-черному небу. Да, множество фонарей неплохо освещало улицу, но на востоке не было и намека на светлеющее небо. А светать в сентябре начинает примерно в половине шестого – это я знал точно, не раз просыпался в это время на работу. А само солнце из-за горизонта покажется где-то в половине седьмого, может чуть позже.

Я огляделся – людей на улице не было от слова совсем. Тогда я подошел ближе и снова обошел дом, усиленно делая вид, что просто шагаю по своим делам. Не заметил ничего, кроме чуть приоткрытого раздвижного окна в одной из комнат. Попытался заглянуть в щель прямо из-за забора, но внутри было темно.

Тогда я понял – время пришло. Чем дольше я тут шастаю, собираясь с мыслями, тем больше шансов, что меня кто-нибудь заметит. Все возможные аргументы для этого разговора я уже продумал, пока ехал сюда. Если у меня и есть шанс застать Крауза одного дома, чтобы поговорить, то это сейчас.

Я подошел и постучал в дверь – звонка не было. Свет не зажегся, и никаких звуков изнутри не донеслось. Видимо, Крауз спит в дальней от входа комнате и не слышит. Постучал еще раз – настойчивее. Потом еще раз – так, что уже рисковал привлечь внимание соседей. Никакой реакции.

Его что, дома нет, что ли? Да не может такого быть, он же под домашним арестом. Неужели сбежал? Черт, а ведь о такой вероятности я не подумал. Гольдберг вполне мог предложить своему охраннику за молчание путевку на волю – вывез его куда-нибудь через границу Мексики по козьим тропам, и ищи-свищи его теперь где-нибудь в Тихуане.

Однако оставался шанс, что настороженный Крауз просто не подходит к двери, опасаясь того, кого нелегкая принесла в такое время. С другой стороны – соблюдение условий домашнего ареста ведь должны были проверять, и такая проверка могла нагрянуть в любое время дня и ночи. И Крауз обязан был открыть им дверь.

Но уходить, не проверив наверняка, мне не хотелось. Потому что оставался еще один вариант – самый плохой.

Я подергал ручку – заперто. Обошел дом и направился к приоткрытому окну, которое видел с улицы. На всякий случай достал из кобуры Беретту, локтем сдвинул створку до конца и аккуратно, наступив на подоконник сперва одним коленом, потом вторым, забрался внутрь. Осторожно отодвинул штору, осмотрелся. Внутри было темно, но свет фонарей проникал в окна, к тому же глаза более-менее привыкли к тусклому освещению.

Передо мной предстала кухня – небольшой стол, белая скатерть, несколько белых же тканевых салфеток, разложенных хаотично. Современная бытовая техника, но при этом, что забавно, такая же микроволновка, как у меня. Ничего необычного.

Я осторожно, стараясь ступать бесшумно, направился в следующую комнату. Прошел по коридору и оказался в просторной гостиной. И сразу же нашел в ней Крауза. Который, очевидно, никаких показаний мне дать уже не сможет.

Потому что Крауз висел посреди гостиной в петле. Другой конец веревки уходил к потолку, к креплению для боксерской груши. Сама груша валялась рядом, а возле нее – опрокинутый деревянный стул. Да твою же мать.

Крауз представлял собой жуткое зрелище. Его лицо было темным, практически черным, жутко отекшим. Глаза с полопавшимися капиллярами вылезли из орбит, потемневший язык торчал изо рта. На руках даже в темноте были отчетливо заметны трупные пятна. И запах… На кухне он ощущался слабее из-за открытого окна, и я, сосредоточенный на осторожности, заметил его не сразу. Но сейчас к горлу подступило, и я с трудом сдержал в себе вчерашний ужин. Черт возьми, к этому запаху невозможно привыкнуть.

Судя по состоянию тела – висит он тут уже дня два-три. Как раз с той самой пятницы, когда его освободили под залог. Вот, значит, как Гольдберг добился его молчания… Теперь картинка сложилась.

Я торопливо огляделся вокруг и, не увидев ничего полезного, быстрым шагом двинулся обратно на кухню. Если это сделали люди Гольдберга, а сомнений в этом у меня не было никаких, то улик я здесь не найду точно. А вот оставить их могу запросто – не знаю, как сейчас с этим обстоят дела, но в мое время опытный криминалист мог найти отпечаток пальца, потожировой след или волос в самых неожиданных местах. А я ни хрена не мастер заметать следы, поэтому валить отсюда нужно немедленно.

Вызывать полицию нельзя, иначе станет ясно, что я нарушил судебный запрет. И об этом узнает не только судья, но и Гольдберг. И тогда мне будет плохо. Я наскоро схватил со стола белую тканевую салфетку, подумал о том, чего мог тут коснуться. В доме – ничего, я даже в окно залезал, держа в руках пистолет, а раму отодвигал локтем. Разве что шторы, но с нее отпечатки не снять.

Быстро вылез из окна, все так же не касаясь ничего руками и стараясь не трясти башкой, чтобы с нее не падали волосы. Закрыл за собой створку, все так же толкнув ее локтем, и быстро пошел ко входной двери – я брался за ручку. Тщательно протер ее, убрал салфетку в карман и вышел с территории. Вернулся на Элеанор-авеню и быстро пошел прочь от дома Крауза.

Нужно было линять из Голливуда, и как можно быстрее. Небо на востоке начало едва заметно светлеть. Дошел до «Шеветта», завел его и поехал в сторону Карсона. Вроде бы никто меня не видел.

Вот ведь дерьмо. Мало того, что главный свидетель мертв, так ведь я сейчас на полном серьезе рисковал получить не только наказание за нарушение судебного запрета, но и обвинение в убийстве – факт визита есть, мотив тоже.

Благо в пятницу и субботу я почти все время был в участке и на виду – у меня есть алиби на большую часть обоих дней. С другой стороны – я ведь уезжал провожать Роуз, прямо с работы. Вот холера.

Оставалось надеяться, что при обыске помещения криминалисты не найдут ничего, что могло бы вывести их на меня. Правда и в то, что они найдут что-то, что выведет их на Гольдберга, я тоже не особо верил. Если уж его люди решили инсценировать самоубийство, то вряд ли оставили полиции подарки в виде улик.

Надеюсь, они хотя бы за мной во время визита в дом не следили. Хвост на пустой дороге я бы заметил сразу, а вот если они выставили наблюдение за домом откуда-нибудь из окрестных строений…

Еще было очень обидно, что не удалось обыскать дом, но это, очевидно, было плохой идеей – я бы обязательно где-нибудь да наследил. Хотя бы теми же волосами – на мне ведь никакого головного убора не было.

Да и с моим везением нельзя было исключать вероятность того, что прямо во время обыска нагрянет проверка условий домашнего ареста. И тогда объяснить мое нахождение в доме с трупом того, к кому я не имею права подходить на сто ярдов, было бы крайне проблематично.

На дорогах стало появляться все больше машин, а сумерки редели с каждой минутой – солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта. Я приехал в трейлерный парк как раз с рассветом – обратный путь занял чуть больше времени.

Меня слегка потряхивало. Всю дорогу мозг судорожно думал, где еще я мог наследить. Но прогнав в голове все свои действия на несколько раз, я убедился, что все должно быть нормально. Но оставалось еще одно дело.

Я вошел в трейлер, достал из заначки сто баксов, убрал в бумажник. Перекусил, дожидаясь нужного времени. А к девяти часам сел и поехал в другой конец Карсона – в обувной магазин. Там выбрал новые ботинки, похожие на мои – классические, но не совсем туфли. Из хорошей коричневой кожи. Убедился, что они хорошо сидят на ноге и в них будет удобно много ходить. Отдал семьдесят с мелочью долларов за пару и двинулся обратно. В паре кварталов остановился возле какого-то магазинчика, вошел в переулок и выбросил свои старые башмаки в мусорный бак.