Текст книги "Летний ангел"

Автор книги: Монс Каллентофт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

24

Мама, папа.

Я вижу вас в доме и вижу, что вы горюете. Но я не слышу, что вы говорите, – отчего вы такие грустные? Что произошло? Вы волнуетесь за меня? Не волнуйтесь, я просто вышла ненадолго.

Но мне кажется, что я больна.

И что я сплю.

Когда проснусь, я приду домой.

Мама лежит на кровати, а ты, папа, бродишь туда-сюда по веранде – тебе, должно быть, жарко на солнце.

К вам только что приходили, я видела женщину. До этого она приходила ко мне и так странно на меня смотрела – почему? Она положила вам на стол фотографию, но мне не хотелось на нее смотреть.

Кто-то снимал меня. Я слышала жужжание объектива.

Я в машине «скорой помощи».

Значит, я заболела?

Я лежу в полиэтиленовом мешке, но сейчас мне не настолько тесно, как раньше. Нахожусь в задней части машины, которая предназначена для пациентов. Вижу саму себя лежащей там – как я могу это видеть? Я парю, мама и папа, в этом сне я могу пребывать в нескольких местах одновременно.

Я одинока и, наверное, очень больна – иначе почему мне снятся такие странные сны?

Мама и папа.

Мне одиноко и страшно.

Вы или кто-то другой должны помочь мне.

Но только не грустите.

Я очень скучаю без вас, и это стремление к вам никогда не прекратится, где бы вы ни оказались, где бы я ни оказалась.

– Ну вот, все позади.

Зак не отрывает глаз от дороги, но Малин хорошо знает его и понимает: сейчас он хочет действовать, совершить что-нибудь конкретное, а не болтаться «словно больной пес», как он сам это называет.

– Что мы теперь будем делать? – спрашивает Малин.

– Нанесем визит Луисе Свенссон. Где она живет? У тебя вроде бы было записано.

Малин достает из кармана джинсов бумажку, полученную от Виктории Сульхаге.

– Виктория Сульхаге говорит, что это любительница жесткого секса.

– Едем к ней. Какой там адрес?

– По-моему, это какой-то хутор возле Римфорса.

– Отлично, едем туда немедленно, пока Свен Шёман не придумал еще одно совещание.

Она хочет возразить: разве это правильно? Против нее ничегошеньки нет, может, лучше оставить ее в покое?

Но Малин не произносит этого вслух.

– Сейчас мы займемся этой любительницей жестких приемов, – говорит Зак.

Его бритая голова кажется непроницаемой скорлупой. Как и зеленые глаза, если кому-нибудь случится вывести его из себя.

– Что ты думаешь по поводу Петера Шёльда и Натали Фальк? Они будут горевать, когда обо всем узнают? – отращивает он.

– Наверняка, – откликается Малин. – Может быть, теперь Натали Фальк расскажет то, что ей известно.

– Как ты думаешь, что она скрывает?

– Нечто.

– Пойди угадай, – вздыхает Зак.

Малин думает о Петере Шёльде и его отце, об их заговоре молчания.

Зак включил хоровую музыку на полную мощность.

Их окружают лес, сосны и ели, они едут по дороге наугад. Только через несколько километров роща расступается, выпускает на пустой выжженный луг, где высокая трава пожелтела и полегла от солнца. За лугом дорога опять ныряет в лес, потом снова по обе стороны открывается простор – на этот раз невспаханное поле с потрескавшейся землей. Позади поля виднеется усадьба, красный двухэтажный дом с пристройками по бокам – фасад, много лет не видавший ремонта, облупился и запылился.

В этом месте собрана тоска всего мира по дождю.

Они паркуют машину на гравиевой площадке перед усадьбой.

Три овчарки с лаем кидаются навстречу. Когда музыка резко обрывается, собачий лай становится оглушительным; овчарки подскакивают к окнам, показывают зубы – Малин видит, как течет слюна. Они охраняют свою территорию. Кто вы такие? Вы чужие? Прочь отсюда, иначе мы убьем вас, убьем.

Но вот раздается голос – грубый женский голос, перекрывающий лай собак:

– Успокойтесь. Тихо.

И собаки повинуются, отходят, и Малин видит женщину – высокую, не ниже метра восьмидесяти, одетую в грязный зеленый комбинезон, с маленькой крестьянской кепочкой на голове, которая едва прикрывает коротко остриженные волосы.

Ее черные глаза полны гнева.

Сколько ей – сорок пять? Пятьдесят?

«Жизнь тебя обижала, – думает Малин, открывая дверь машины, – а теперь ты мстишь всем подряд».

Женщина, стоящая перед ними на невысоком склоне, ведущем к усадьбе, в ярком свете солнца кажется еще внушительнее. Луиса, или Лолло, Свенссон, фермер, проживающая в одиночестве в лесах Римфорса, на хуторе Скугалунд, с собаками, поросятами и несколькими кроликами в клетках в качестве единственных спутников жизни.

Малин и Зак показывают свои документы. Собаки ворчат на ступеньках крыльца, готовые атаковать в любую секунду.

– Ну и чего вам надо?

– Ваше имя было названо во время следствия, – отвечает Малин, – и мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Лолло Свенссон подходит ближе. Собаки показывают зубы.

– Какое еще следствие, черт подери?

– По делу об изнасиловании девушки в парке Тредгордсфёренинген. А сегодня еще одна девушка обнаружена убитой на пляже в Ставсеттере.

– Вам на меня накапал кто-то из девчонок? Наговорили обо мне всякого дерьма? Наверняка. Большинство баб ничем не лучше мужиков.

– Я не имею права назвать…

– Прекрасно понимаю, госпожа полицейский. Так что у вас ко мне за вопросы?

– Что вы делали ночью со среды на четверг?

– Я была дома.

– В одиночестве?

– Нет, эти животинки составили мне компанию. – Лолло Свенссон показывает на овчарок на крыльце. – Но они ведь не могут рассказать, чем мы с ними занимались?

– И никто другой не может подтвердить, что вы находились дома?

Лолло ухмыляется.

– Вы были знакомы с Тересой Эккевед?

– Нет.

– Вы знакомы с Натали Фальк?

– Тоже нет. Никогда не слышала этого имени.

– А Lovelygirl? Прозвище Lovelygirl вам что-нибудь говорит?

Никакой заметной реакции.

– Lovelygirl? Не знаю никакой Lovelygirl.

– Стало быть, ты любишь жесткий секс? – медленно произносит Зак. – Что это значит? Жесткий секс с юными девушками? Так?

«Черт тебя побери, Зак!» – думает Малин, но не вмешивается – он знает, что делает.

Однако Лолло Свенссон не поддается на провокацию.

– Я не имею ко всему этому никакого отношения.

– Ты любишь их привязывать, резать, стегать плеткой? Вот что тебе по вкусу – да, Луиса?

– Если у вас больше нет ко мне вопросов, то отправляйтесь восвояси.

– Но вот однажды ты привезла сюда девочку, но все пошло не по плану – с вибратором, не так ли? Или она убежала, когда ты закончила с ней, а?

Лолло Свенссон делает три шага назад, чтобы показать, что беседа окончена. Словно говорит: «Я все сказала, чертовы легавые, дальше крутитесь сами».

– Я должна заняться свиньями, – произносит она. – Свиньи не могут без ухода, они очень беспомощны. Настоящие слабаки.

– Мы можем осмотреть сараи? Дом?

Малин ожидает ответа.

– Вы спятили, инспектор Форс. Чтобы я пустила вас в дом без ордера на обыск? Глупая шутка.

– Вы знаете девушку по имени Юсефин Давидссон? Или Тересу Эккевед?

Голос Малин звучит сухо и сурово. Блузка липнет к телу – можно себе представить, до чего жарко Лолло Свенссон в ее комбинезоне. И вдруг ее округлая, но статная фигура ссутуливается.

– Я…

– И ты занималась тут с ними жестким сексом, – продолжает Зак. – Привезя их сюда, заманив. Чем? Обещаниями угостить спиртным? Показать собак? Покатать на лошадях? Есть у тебя лошади?

Ответа не последовало.

– Ты всегда используешь вибратор, когда трахаешься с девочками?

Услышав, как Зак произносит слово «вибратор», Малин вдруг понимает, что они упустили нечто очень важное касательно вибратора.

Но что?

Лолло Свенссон поворачивается к ним спиной, уводит собак в дом, а Малин и Зак остаются рядом с «вольво» на склоне возле хозяйственных построек. Вокруг запах летнего леса и тишина с привкусом одиночества – столь явным, что от него стынет даже нестерпимо жаркое лето.

25

Машина нервно подпрыгивает на ухабах.

– Что ты думаешь?

Голос Зака звучит спокойно, без того наигранного, провоцирующего возбуждения, как несколько минут назад.

Лес обступает машину плотной стеной, сотни оттенков зеленого и желтого умоляют о дожде.

– Даже не знаю, – отвечает Малин. – Не перестаю удивляться тому, что скрывается в лесах вокруг этого города.

Она вспоминает зимнюю вылазку в связи с делом Бенгта Андерссона и братьев Мюрвалль и даже сейчас ощущает тот парализующий холод, высасывающий воздух из легких, когда она заставляла себя идти вперед среди деревьев, на голоса смерти и зла в глубине леса.

– Да уж, не перестаешь удивляться.

– У нас есть основания для обыска?

– Наверняка. Не так много и нужно, учитывая, что произошло. Возможно, хватит и того факта, что она отказалась нас впустить.

– Мне очень любопытно, что же кроется в этом доме, – задумчиво произносит Малин.

Юные девушки.

Их тела, мертвые и живые, плывущие, как медузы, в вечно кипящей воде, словно зовущие: достаньте нас, помогите нам, унесите нас отсюда!

Туве далеко-далеко, на другом конце земного шара, в раю, но и там есть свои змеи – исламисты и их насилие.

Отогнать ее образ.

Янне.

Он бежит по берегу, сердце неистово бьется в груди. Он всегда в пути, всегда спешит куда-то прочь.

– Я хочу знать, что скрывается в этом доме, – говорит Малин.

– Я тоже, – откликается Зак.

И в эту минуту у Малин звонит мобильный телефон. На дисплее – номер Карин Юханнисон.

В кабинете Карин увлажнитель воздуха на полу гудит наперегонки с портативным кондиционером. Влажность сошлась в неравной схватке с холодом, однако совместные усилия двух приспособлений делают кабинет Карин самым приятным местом из всех, где Малин довелось находиться в последние недели, – несмотря на отсутствие окна и горы книг, отчетов, папок и журналов на письменном столе, на полках и на полу.

Малин и Зак примостились на жестких деревянных стульях для посетителей, сама же хозяйка кабинета сидит, откинувшись на спинку дизайнерского черного футуристического кресла, наверняка купленного ею за собственные деньги, как и увлажнитель и кондиционер.

– Красивое кресло, – говорит Малин.

– Спасибо, – отвечает Карин. – Это работа Оскара Нимайера, заказала по Интернету из Южной Америки, на каком-то бразильском сайте.

– Эти аппараты ты тоже там купила? – спрашивает Зак. – Они так гудят – явно произведены в странах третьего мира.

Карин игнорирует колкость Зака и переходит к служебным делам, ради которых они приехали.

– Тереса Эккевед подверглась пенетрации, то есть сексуальному насилию. Я не обнаружила спермы, зато нашла такие же остатки краски, как в теле Юсефин Давидссон. С большой вероятностью могу сказать, что мы имеем дело с одним и тем же преступником.

– Помогать бедным – дело хорошее, не так ли? – не смог удержаться Зак.

По его глазам Малин видит, что он сожалеет о сказанном и чувствует себя дураком, но Карин даже ухом не ведет, будто не слышала.

– Вторая жертва тоже тщательно отмыта, – продолжает Карин, – но если ее скоблили щеткой, то это сделано с большой осторожностью. На коже я обнаружила следы хлорки. Как и у Юсефин Давидссон. Раны промыты спиртом или той же хлоркой, кроме того, преступник обработал их края тонким острым предметом, возможно скальпелем, но точно сказать не берусь.

– Как у Юсефин Давидссон? – спрашивает Зак.

– Нет, там они просто промыты. А у этих подровняли края.

– Подровняли?

– Да. Раны на голове и теле не смертельные. Девушку задушили. Земля под ногтями идентична земле возле пляжа – это говорит о том, что ее убили прямо там.

– То есть тело не перевозили?

– По всей видимости, нет.

– Значит, она сама пошла туда с этим человеком? – уточняет Малин.

– Этого я не могу знать.

– Ее мать упомянула, что она иногда ездила туда на велосипеде, – задумчиво произносит Зак. – Возможно, Тереса просто поехала искупаться вечерком?

– Как долго она пролежала в земле? – спрашивает Малин.

– Думаю, около недели. Может быть, на пару дней больше, точнее нельзя определить.

«Тереса, что ты там делала? – думает Малин. – Поздним вечером, одна?»

Зло сорвалось с привязи.

Боже, храни нас!

Боже, храни всех девушек, которые остались этим летом в Линчёпинге!

– Тебе удалось выяснить, откуда эти частицы краски?

Зак выражается четко и ясно – отложил в сторону шпильки против Карин, спрятал раздражение где-то в глубине души.

– Понятия не имею. Но это один и тот же предмет, вне всяких сомнений. Определить производителя краски не удалось. Видимо, он не очень известен на шведском рынке. Но преступник в обоих случаях один, будьте уверены.

– Технический отдел проверяет разные виды вибраторов.

– Хорошо, – кивает Карин. – Но их море. Так мне кажется.

– Что-нибудь еще?

– Никаких остатков спермы, ни волос, ни кожи, ни ткани! – Карин не скрывает разочарования.

Ее злит, что она не может им больше ничего дать – ничего конкретного, что могло бы навести на след, за что можно зацепиться мыслью в погоне за тем загадочным злом, которое бродит по городу.

– Дьявол! – сердится Малин.

– Вы возьмете его, – говорит Карин.

– Если это вообще «он», – отвечает Малин.

На парковке перед управлением полиции и зданием криминалистической лаборатории, где находится кабинет Карин, отчетливо заметен дым от пожаров. Теперь горят леса к северу от Юнгсбру, огонь распространяется – экстренные выпуски «Эстнютт» и четвертого канала рассказывают о продвижении огня.

Может быть, это поджоги?

Но кто мог это сделать?

Почему леса загораются во многих местах одновременно?

Зак садится на водительское место.

Остановившись у двери машины, Малин слышит, как он проклинает жару, сама на минутку закрывает глаза, стараясь мысленно проследить запах дыма, стелющийся над городом. Видит внутренним взором, как зной припечатывает к асфальту немногочисленных людей, они крошечные, как черные точки. Мысленно она проплывает дальше над равнинами, выжженными полями и голубеющим Роксеном, видит огонь, пожирающий лес, прорывающийся сквозь чащу, перекидывающийся с одной кроны на другую в неудержимом танце, который уничтожает все на своем пути – но и создает возможности для новой жизни.

Янне, который хотел бы быть дома, рядом с другими пожарными, который только и мечтает о том, чтобы натянуть свою защитную форму и кинуться в кипящую задымленную тьму, чтобы спасти то, что еще можно спасти.

– Малин, ты весь день так будешь стоять?

«Сажа, – думает Малин. – Грязь. Сколько времени пожарные отмывают свои лица после такого дня?»

– Малин!

Она выходит из задумчивости, садится в горячую и душную машину.

Я мертва.

Бороться бесполезно.

Полиэтилен, несмотря на сплошную черноту, похож на пленку для хранения продуктов, он больше не может удержать меня здесь, да и изначально не мог, но в нем я почему-то чувствовала себя защищенной. Я ощутила свою свободу, когда вдруг оказалась у вас, мама и папа, увидела ваше отчаяние, когда хотела рассказать вам, что я все же существую, несмотря ни на что, и у меня в каком-то смысле все в порядке, хотя мне по-прежнему страшно и грустно оттого, что моя жизнь оказалась такой короткой.

Но что такое время?

Мне легко говорить.

Мама и папа.

Я знаю, что для вас время потечет медленно. Ничто так не замедляет время, как боль.

А ваша боль никогда не пройдет.

С годами она изменит цвет, оставит след на ваших лицах, по ней мир будет судить о вас.

Вы будете скорбеть, мама и папа, и в этом есть утешение. Потому что если вы скорбите обо мне, то вы – это немножко я, а если вы – это я, то мы вместе. Правда?

Папа, я хочу утешить тебя.

Когда мне станет хорошо, я сообщу вам.

Только один человек может погасить мою тревогу, и она знает об этом.

Я взлетаю к небу.

Зной, мучающий всех вас, мне не страшен. От жары здесь не остается и следа.

Я парю над машиной, заглядываю в лицо Малин Форс. С каждым днем ее синие глаза становятся все более усталыми, хотя она не подозревает об этом, но и все больше светятся уверенностью.

Только скорбь остается неизменной.

И страх, который она без устали пытается прогнать.

Они направляются к прокурору, одному из тех, кому выпало работать летом, – он не в восторге от необходимости явиться в офис в воскресенье вечером. Тот же прокурор чуть раньше отказался от предложения Свена Шёмана взять на себя ответственность за предварительное следствие – сказал, что они могут продолжать работать сами, пока не придут к чему-нибудь.

Малин переговорила со Свеном по телефону, он одобрил их желание еще поработать с Луисой Свенссон: «Проведите обыск, только не ездите туда одни – кто знает, что она может выкинуть, если вы и впрямь на пути к разгадке».

Свен сказал также, что они наконец-то – «чертовски поздно из-за этих треклятых отпусков» – получили выписку о звонках с мобильного телефона Тересы Эккевед. Выяснилось, что она часто звонила Натали Фальк, иногда Петеру Шёльду, а еще родителям – и больше никому. «Похоже, она была очень одинока», – сказал Свен. Технический отдел пока не получил ответа ни от Yahoo, ни от Facebook, занят тем, что бьется над идентификацией вибратора. Быстрый поиск в Интернете выдал ссылки на девятьсот производителей.

Малин думает о Юсефин Давидссон. Об идее насчет гипноза, которую пока не применяли на практике. Надо взяться за это дело.

Прокурор – недавно назначенный молодой человек по имени Турбен Эклунд.

Малин смотрит в окно машины, но вместо города видит свое лицо, свои глаза, их взгляд и задумывается, что меняется в этом взгляде с годами. Вдруг ей становится страшно, холодок пробегает по жилам и капиллярам, ледяной и острый нездешний холодок. «Это не мое лицо в окне, – думает она, – это лицо Тересы Эккевед». И Малин знает, чего та хочет, о чем взывает ее белая безжизненная кожа, прозрачные бесцветные глаза.

Губы шевелятся.

Что произошло?

Кто?

Что, почему?

Только ты, Малин, можешь помочь мне обрести покой.

Образ тут же исчезает, опять появляется хорошо знакомое собственное лицо Малин. Черты, которые она привыкла воспринимать как данность.

Юсефин Давидссон натягивает на себя тонкую белую простыню, не желает смотреть на свои повязки и думать о ранах, но знает, что они там есть, хочет она того или нет.

Ощущает химический запах больничной палаты, боль, о происхождении которой не помнит. Но она понимает, что эти воспоминания, погребенные где-то в глубине души, очень важны.

Она могла уехать домой еще в пятницу, но предпочла остаться на выходные, и ей разрешили. Врач поняла ее, когда она сказала, что ей так нравится покой.

Она смотрела телевизор в холле, читала на сайтах «Корреспондентен» и других газет про убитую девушку, которую нашли возле пляжа в Стюрефорсе.

«Надо все же разобраться с моей памятью», – думает Юсефин Давидссон. За окном бледнеет предвечернее небо, голубое и пустое, как память. Но воспоминания где-то хранятся – они проходили по биологии, что память сродни электрическому прибору, который можно включить, и что человек при определенных обстоятельствах способен вспомнить все, произошедшее с ним в течение жизни.

Но хочу ли я вспоминать?

Боюсь ли я, что он – или она, или они – появятся снова?

Нет. Меня давно бы уже не было на свете, если бы они этого желали.

Больничная подушка мягкая, такая мягкая, и Юсефин закрывает глаза, засыпает, хотя палата залита ярким светом.

– Без проблем. Я немедленно выпишу ордер на обыск.

Голос Турбена Эклунда столь же нейтрален, как и его кабинет в здании суда первой инстанции на площади Стураторгет, а его узкое серое лицо украшено необъяснимым двойным подбородком.

– Как продвигается расследование? – интересуется он.

– Потихоньку, – отвечает Малин.

– Летом у нас исключительно мало народу, – продолжает Турбен Эклунд. – Поэтому пусть ответственность за предварительное расследование пока остается в руках вашего начальства.

– Нам это подходит, – кивает Зак.

«Юрист, – думает Малин. – Что за профессия? Почему кому-то вообще приходит в голову ее выбрать? Турбен Эклунд – мой ровесник, а выглядит как старый дядька».

Часы с черным циферблатом на некрашеной кирпичной стене, белые стрелки показывают 17.25.

И вдруг Малин пронзает одна мысль.

«В глазах молодых девушек я тоже тетка. А после сорока уже и до могилы рукой подать, не так ли?»

26

Позади них едет черно-белая полицейская машина.

Вечер медленно опускается над дорогой, и лес приобретает свой утраченный зеленый цвет, фальшивый оттенок – как незаточенный нож.

Они с Заком – впереди на «вольво», трое полицейских в форме едут во второй машине. Двое из них только что закончили обучение – парни с могучими мускулами, источающие уверенность, что они в состоянии покончить со всяким дерьмом в обществе. Малин не понимает, как парни такого типа просачиваются через приемную комиссию – наверное, они знают все правильные ответы. Она сама видела в Интернете сайты для желающих поступить в полицейскую академию: «Вот что они хотят от тебя услышать». Естественно, ответы такие, какие нужно, и если ты в состоянии неплохо сыграть свою роль, все проходит гладко.

Третий полицейский – старый верный Петтерссон, работающий на полставки из-за проблем со спиной. Иногда Малин замечает, как он мучается, как растопыривает пальцы, пытаясь отвести в них боль, чтобы хоть как-то ее вытерпеть.

Имен двух качков она не помнит, да и не собирается запоминать – кто знает, надолго ли они задержатся? Такие обычно стремятся в Стокгольм, Гётеборг или Мальмё – вот там настоящая жизнь.

Усадьба просвечивает сквозь деревья.

Подозревает ли хозяйка, что мы вернемся?

Замела следы?

Сбежала?

– Я и Форс стучим в дверь, вы выходите и ждете у машины, – диктует Зак остальным по рации. – Понятно?

Тишина. Собачьего лая не слышно.

Где же собаки?

– Да, – раздается затем ответ Петтерссона.

– Отлично, – говорит Зак и останавливает машину возле дома.

Они выходят.

Странная тишина.

Они идут к крыльцу.

Малин держит ордер на обыск.

Она сбежала в леса?

Что там, внутри?

Тайная комната?

Малин оглядывается через плечо.

Позади в ожидании, в боевой готовности стоят Петтерссон и два качка в закрытой синей униформе. Зной по-прежнему давит, но солнце скрылось за пристройками, так что жара переносима.

– Комната пыток, – шепчет Зак. – А вдруг у нее там настоящая комната пыток?

Малин стучит кулаком по белой деревянной двери.

Никто не открывает.

А вдруг изнутри кто-то наводит на них оружейный ствол?

Может быть. Все может случиться. Эта мысль стремительно проносится в голове у Малин: вспоминаются случаи с американскими полицейскими, которые приезжали на заброшенные фермы и получали пулю в голову, происшествие с коллегой, застреленным в Нючёпинге каким-то психом. Малин знала этого полицейского, он учился на год позже ее в академии, но близко они не общались.

Она еще раз стучит в дверь.

Снова тишина.

Лишь шуршание леса, живых деревьев вокруг.

– Наверное, сбежала, – говорит Зак. – Или затаилась внутри.

– Мы вышибем дверь, – говорит Малин.

– Ты сначала проверь, заперта ли она, – усмехается Зак.

Малин медленно подносит руку к дверной ручке, поворачивает ее вниз – и дверь открывается, словно кто-то специально оставил ее незапертой. Словно кто-то хотел, чтобы они вошли.

В холле тряпичные коврики, деревянная скамья на недавно оциклеванном дубовом полу.

«Все такое чистое, ухоженное», – думает Малин.

В доме тихо.

Она заходит в холл. Зак позади нее, она ощущает его горячее дыхание и знает, что он делает прочим знак рассредоточиться вокруг дома, а одному остаться охранять дверь, быть готовыми ворваться внутрь, если что-нибудь случится.

Кухня.

Любовно отремонтированная – видимо, оставшаяся с сороковых годов, кафель в цветочек, опять тряпичные коврики. Вечерний свет красиво падает тонкими лучами через кружевную штору на окне. Кофейник включен на плите, кофе готов, в духовке что-то печется, запах свежих булочек окутывает кухню. Малин видит на столе противень, накрытый полотенцем, – под его изгибами явно скрываются ароматные пшеничные хлебцы.

– Что за чертовщина? – восклицает Зак.

Малин шипит на него. Они проходят дальше в дом, в гостиную, где работает телевизор. И в этой комнате тоже возникает ощущение остановившегося времени.

На письменном столе компьютер.

По скрипучей лестнице они поднимаются на второй этаж. Стены облицованы шпоном, тут и там развешаны трехцветные литографии, изображающие бескрайние поля с тракторами. В спальне, единственной комнате на втором этаже, стены выкрашены в белый цвет, лучи солнца падают через сводчатое окно, на натертом полу снова тряпичные коврики, и все сияет чистотой, словно хозяйка дома пытается за счет этого что-то прогнать – или что-то создать.

– Она где-то здесь, – шепчет Зак.

– Да, она где-то рядом, – отвечает Малин. – Я это чувствую. Она совсем близко.

Малин направляется вниз по лестнице, открывает дверь в подвал – запах масла нарастает с каждым шагом.

Масляная котельная, ярко-зеленая. Помещение идеально чисто. На полочке – моющие средства, но никакой хлорки.

Металлическая дверь, чуть приоткрытая, наводящая на мысль о бункере.

Малин указывает на дверь.

Зак кивает.

Малин распахивает дверь, ожидая увидеть Лолло Свенссон свисающей с потолка, в окружении атрибутов средневековых пыток – по контрасту с комнатами наверху, с этой патриархальной крестьянской идиллией.

И тут она видит ее.

Та сидит за столом для пинг-понга, заваленным куклами, яркими деревянными и мягкими игрушками. На ней тонкое розовое платье.

На полке – кукольный домик. Вдоль выкрашенных белой краской бетонных стен составлены штабелями картонные коробки.

Лолло Свенссон улыбается им – это совершенно другой человек, суровые черты лица смягчились, во всем теле, в котором Малин только что ожидала обнаружить душу убийцы, ощущается покорность.

Возможно ли это?

В твоем теле – душа убийцы?

– Я знала, что вы вернетесь, – шепчет Лолло. – Спустилась сюда и стала ждать. Ждала, что вы придете.

«Душа убийцы, – думает Малин. – Она есть в каждом из нас».