Текст книги "Вишневый сад для изгнанной жены дракона (СИ)"

Автор книги: Мира Влади

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 23

Раэль

Прошло две недели с того дня, как я вырвал Айрис из лап Сэйвера. Две недели с тех пор, как её сад признал её – и, возможно, меня. Всё было тихо, почти умиротворённо, если не считать шорохов опасности, что таились в каждом углу.

Айрис просила меня остаться. Не словами – её молчание, её взгляд, её ладонь, мягко лежащая на округлившемся животе, говорили громче любых мольб. И я хотел. Всеми частями своей души, даже теми, что забыли, как быть человеком, а не зверем, что дремлет под кожей. Но судьба не спрашивает, чего ты хочешь. Она бьёт в грудь, как кулак.

Утро началось с письма. Гаррет молча протянул мне свёрнутый пергамент, запечатанный грубой сургучной печатью с оттиском колеса. Лазаро. Его почерк я узнал бы из тысячи – чёткий, скупой, но напряжённый. Я разорвал печать и вчитался:

«Караван с товаром стоит под столицей. Нас не пускают. Нужен пропуск. И, боюсь, не только. Ты знаешь, кого должен защищать. И против кого идет борьба. Пришло время выйти из тени».

Он не писал прямо, но я слышал между строк. Речь шла не о варенье или сиропах. Слишком много глаз следило за нами, слишком много слухов кружило вокруг сада Айрис. А ещё – он знал. Лазаро, этот хитрый торговец с повадками лиса, знал мою суть – сын Императора, изгнанник, дракон. Единственный за пределами дворца и поместья, кто держал мой секрет и молчал. Потому что понимал, что значит честь.

Айрис спала, когда я уходил. Лунный свет падал на её лицо, делая его мягким, почти детским. Лист бумаги дрожал в моих пальцах, пока я писал:

«Отбыл по делам торговли. Лазаро застрял на таможне. Разберусь – и сразу вернусь. Береги себя и малыша. Пусть сад поёт тебе, пока меня нет».

Я не стал говорить, что лечу в столицу. Что не просто решаю проблему с пропуском, а собираюсь ворваться в Империю не как тень прошлого, а как пламя, что сожжёт все маски. Её сердце не выдержало бы правды. Не сейчас.

Ночь была ясной, звёзды сияли, как осколки льда. Я вышел во двор, чувствуя, как ветер шепчет о переменах. Кожа натянулась, кости затрещали, жар разлился по венам, как раскалённая лава. Я стал драконом – чёрным, с синими прожилками, что мерцали в темноте, как вены земли. Крылья распахнулись с глухим хлопком, поднимая пыль, и я взмыл в небо, оставляя поместье позади. Небо разрезало крыло. Я скользил по облакам, моя чешуя пульсировала магией – настороженной, живой. Я был тенью ночи, костью старого мира, и каждый, кто смотрел на меня снизу, знал: драконы ещё не вымерли.

К утру столица развернулась подо мной, как полотно: шпили башен, переплетения крыш, дым из пекарен, звон колоколов. Дворец возвышался, сверкая холодным золотом. Я спикировал во внутренний двор.

Приземление потрясло мрамор – когти оставили глубокие борозды, стражники посыпались с постов, кто-то выронил алебарду. Один из пажей закричал и шлёпнулся в фонтан. Я едва не усмехнулся. Превратился на ходу – когти втянулись, чешуя стекла по коже, обнажив лицо человека. Мое лицо.

– Ваша Светлость? – выдохнул старший охранник, его голос дрогнул. Он знал меня еще со временем, когда я был юнцом. – Принц Раэль⁈

– Да, – ответил я, расправляя плечи. – Я вернулся. Надеюсь, вы ещё помните, как приветствовать драконов.

Лазаро ждал у городских ворот. Его караван стоял, окружённый бюрократами, как загнанная овца. Телеги были гружены бочками и корзинами, от которых пахло вишней – терпко, сладко, с ноткой чего-то живого. Он ухмыльнулся, увидев меня, его обветренное лицо озарилось хитринкой.

– Быстро ты, – сказал он. – Пропуск достанешь?

Я шагнул к начальнику заставы, предъявил лицо и имя. В кармане плаща лежала копия родовой печати – медальон, что я носил с детства. Несколько слов, угроза рёвом – и лицензия была у нас. Но этого было мало.

– Провези товар во дворец, – сказал я Лазаро. – В столовые, погреба. Пусть лечатся. Это будет милостью, что стала возможной только с подачи той, кого они сами изгнали.

Он кивнул, и его люди понесли бочки с вишнёвым морсом и сиропами по улицам. Я заметил, как слуги из дворцовых кухонь забрали часть груза, и усмехнулся про себя. Пусть пьют. Пусть сладость вишни станет солью на губах тех, кто захочет её искоренить.

Мы остались наедине у одной из телег. Лазаро посмотрел на меня, прищурившись.

– Раэль… Ты понимаешь, что рискуешь всем?

– Я и защищаю всё, – ответил я тихо. – Каждый лист сада, каждый всхлип Айрис во сне. Пусть Император посмотрит мне в глаза. Я больше не стану прятаться.

Слуги шептались, пока я шёл по коридорам дворца. Мне не пришлось долго спрашивать – новости сами липли ко мне, как мухи к мёду. Сэйвер не выходил из покоев. Говорили, он усилил охрану, кричит о ведьмах в зеркалах, слышит шёпоты в стенах. Требует сжечь поместье Айрис.

Я сжал кулаки, чувствуя, как чешуя проступает под кожей. Сначала метка. Потом Айрис. Теперь сад. Он хочет стереть всё, что не может контролировать.

– А Император что думает на этот счет? – спросил я у одной из служанок, что теребила фартук.

– Его Величество предпочел позицию невмешательства, – ответила она, понизив голос. – Ходят слухи, что он не до конца верит в то, что леди беременна именно его внуком.

Я скрипнул зубами. Очень в духе отца. Но это мне только на руку, осталось время, чтобы предотвратить неприятные последствия.

Я тотчас попросил аудиенции.

Тронный зал встретил меня холодом и тишиной. Камень под ногами помнил больше крови, чем любая битва. Отец сидел в мантии, как статуя, его седые волосы спадали на плечи, а глаза – золотые, как у брата, но жестче, старше – впились в меня с недоверием. Гвардейцы у стен напряглись, но я шагнул вперёд, не опуская взгляда.

– Сын, – сказал он, и в зале повисла мёртвая тишина. – Ты вернулся.

– О, ты вспомнил, что я твой сын? Это обнадеживает, – парировал я. – Но я здесь не для того, чтобы клянчить родительское внимание. Я вернулся, дабы претендовать на трон.

Он нахмурился, пальцы сжали подлокотники трона.

– Сэйвер считает, что ты изменник. Ты покинул Империю, оставив честь на дороге.

– А он её задушил, – бросил я. – Но я не о нём. Я об Айрис. Об его изгнанной жене, что носит моего племянника. Который вполне вскоре может стать моим сыном.

Отец замер, его взгляд стал острым, как клинок.

– Ты хочешь сказать, она теперь твоя? – на его лице ни единой эмоции удивления. Он знал то, о чем говорила старуха Эдвина, не понаслышке.

Знал и никому не рассказывал.

– Я ничего не хочу сказать, – отрезал я. – Я утверждаю. Она моя истинная. Я её чувствую. И если ты или кто-то ещё попытается навредить ей – я сам сожгу этот дворец, чтобы защитить её и всё, что ей дорого.

Император не ответил сразу. Слуга подал ему кубок – тот самый, что я просил наполнить вишнёвым морсом. Он отпил, и что-то изменилось. Линии на его лице смягчились, пальцы расслабились. Он смотрел в сторону, в окно, будто видел тень прошлого.

– Я слышал, её родители укрывали мага, – вдруг сказал он тихо. – Они нарушили закон.

– Или просто не жили в угоду твоей трусости, – процедил я. – Скажи правду, отец. Кем была моя мать?

Тишина. Только стук моего сердца и его тяжёлое дыхание.

– Это не твоё дело, – отрезал он, но голос дрогнул.

– Тогда я сделаю его своим, – бросил я.

Он встал, мантия шелестела, как змея.

– Делай, что хочешь, сын мой. Но помни: дракон, что тянет слишком сильно за корни, может обрушить своё древо.

Я поклонился – чуть, с насмешкой.

– Тогда придётся посадить новое.

Я остался во дворце. Вечером, в старой комнате, где когда-то спал до изгнания, я взял перо и написал Айрис – аккуратно, нежно, как касался её кожи. Говорил, что всё спокойно. Что скоро вернусь. Что столица тепло приняла ее вишневую продукцию. И что скучаю по ней. По запаху ее кожи, теплу ее тела, трепетному сердцебиению. Улыбке. О, боги, да по всему!

Но улететь к ней сейчас – значит проиграть не просто битву, а войну. Я не позволю никому причинить боль Айрис. И сделаю все возможное для того, чтобы не допустить даже возможности этой боли. Даже если мне придется сгорать от тоски вместе с ней, будучи разделенными расстоянием. Я справлюсь. Нет, мы справимся.

Магически созданная мною птица унесла письмо в ночь, а я лёг на жёсткую кровать, глядя в потолок. Сэйвер сходил с ума, отец скрывал тайны, а я был здесь, в сердце Империи, готовый перевернуть всё ради неё. В этом городе росла буря. И я был её глазом.

Глава 24

Айрис

С тех пор как Раэль улетел, я каждую ночь слушала ветер. Не для того, чтобы услышать шум его крыльев – я знала, он не вернётся так скоро, знала это так же ясно, как чувствую биение собственного сердца.

И всё же я ловила в шелесте деревьев отголоски его присутствия. Будто сад, этот живой, дышащий зверь, вплетал его голос в свои ветви – тёплый, глубокий, чуть хриплый, шепчущий: «Я рядом. Я вернусь».

Словно он оставил мне не только письмо, но и часть своей души, спрятанную в листве, в корнях, в терпком запахе вишен, что пропитал воздух.

Но тревога всё равно грызла меня. Его письма приходили почти каждый день, прилетая с магическими птицами, чьи крылья трепетали, как мои нервы. Они были короткими, написанными наспех, резким почерком, что я так любила – каждая буква словно вырезана когтем. Но в них была забота, мягкая, как его ладонь на моей щеке.

Он рассказывал о столичных хлопотах – о суете торговцев; о том, как вишнёвый морс, что был сделан из год нашего сада, теперь пьют даже во дворце; как слуги шарахаются от него, боясь его больше, чем я когда-то боялась его драконьей сути. Писал, что скучает – так сильно, что, кажется, чувствует мой запах через расстояние, что считает дни до встречи, отсчитывая их, как удары сердца, что мечтает снова коснуться моего живота, где растёт наша с ним маленькая буря, наш кусочек хаоса и света.

Я улыбалась, читая, прижимая пергамент к губам, будто могла вдохнуть его тепло, но сердце не отпускало. Тёплые слова были ложью – не полной, но острой, как шип, что прячется в цветке. Он отлучился не ради торговли, не ради Лазаро и его телег. Раэль бросился в сердце Империи, туда, где его имя покрыто пылью изгнания и ядом старых ран.

Я молилась, шептала в темноту, чтобы он не геройствовал, чтобы не бросался в пламя ради меня, ради нас. Но Раэль – он из тех, кто рвёт когтями путь, даже если впереди только жар и пепел. Иначе жить не умеет.

Беременность проходила тяжело. Спина ныла безжалостно, каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице, будто кто-то вбивал туда гвозди. Ноги дрожали, слабые и непослушные, как у новорождённого жеребёнка, а ребёнок шевелился всё чаще – то мягко, как шепот волн, то резко, болезненно, словно удар маленького кулачка под рёбра. Усталость накрывала меня, тяжёлая и липкая, как мокрое покрывало после дождя, пропитанное холодом и сыростью. В груди кололо, остро и внезапно, будто кто-то сжимал моё сердце когтистой лапой, не давая вздохнуть полной грудью.

Но хуже всего были странности в саду. Он стал будто бы живым, и это пугало меня больше, чем собственная слабость.

Утром я вышла на крыльцо, цепляясь за перила, чтобы не упасть, и заметила, как одна из вишен наклонилась ко мне. Не от ветра – воздух был неподвижен. Её ветви дрожали, словно в лихорадке, тонкие и хрупкие, будто протягивали ко мне руки в молчаливой мольбе.

Я застыла, глядя на неё, и, повинуясь какому-то порыву, подняла ладонь. Пальцы коснулись пустоты, но я почувствовала ответ – тепло, живое, текущее, как кровь по венам, как прикосновение кого-то родного. Оно пробежало от кончиков пальцев к сердцу, мягкое и настойчивое.

В ту же секунду в доме раздался грохот. В кухне с полки рухнули тарелки, их звон смешался с треском стекла, окна задрожали, а один из бокалов, стоявший на столе, треснул прямо на моих глазах – тонкая трещина побежала по хрусталю, как молния по небу. Я отпрянула, хватаясь за косяк, а в груди заколотилось так, что я едва не задохнулась.

Слуги замерли в ужасе.

Мира, что мела пол, выронила метлу и перекрестилась, её губы шепнули:

– Ведьма… – её голос был тихим, но я услышала, и это слово ударило меня, как пощёчина.

Я не ведьма. Я не хотела быть ведьмой. Я просто не понимала, что теперь живёт во мне, что растёт под моей кожей, рядом с ребёнком, что связывает меня с этой землёй сильнее, чем я могла вынести.

Сад дышал со мной – я чувствовала его вдохи в своём теле, его пульс в своих венах. Когда я плакала от тоски по Раэлю, пряча лицо в его письмах, соцветия на деревьях вяли, их лепестки опадали, как слёзы, оставляя голые ветки.

А когда я улыбалась, перечитывая его строки о том, как он скучает, они оживали, распускались ярче прежнего, наполняя воздух сладким ароматом.

Сад отвечал на мои эмоции, отражал их, как зеркало, и я боялась этого – боялась, как ребёнок боится грома, что раскатывается над головой, обещая бурю.

Вороны появились через три дня после ухода Раэля. Сначала одна – чёрная тень, что сидела на ветке и смотрела на меня немигающими глазами. К вечеру их стало больше. Они кружили над поместьем, каркая так громко, что я вздрагивала, роняя все из рук. Их крики резали уши, врывались в голову, как предостережение, как зов.

С каждым днём их становилось всё больше – чёрные силуэты усеяли ветви, крыши, заборы, следя за мной с высоты. Их глаза блестели в сумерках, как угли, и я чувствовала их взгляд на своей спине, даже когда закрывала ставни.

Сад будто знал больше, чем я. Он шептал – в шорохе листвы, в скрипе ветвей, в тихом стоне земли под ногами, – но я не понимала слов. Они были чужими, древними, полными смысла, который ускользал от меня, как дым.

А потом судьба решила, что моих страхов и одиночества недостаточно.

Через два дня после очередного кошмара к нам прибыли родственники Эстер. Ворвались в поместье, как стая хищников, почуявшая добычу, не потрудившись даже постучать. Тётка Миральда, высокая и сухая, словно вырезанная из старого дуба, шла первой – прямая, как жердь, с лицом ястреба и взглядом, что мог бы пробить брешь в броне. За ней ковылял её брат Дориан, плотный, медлительный, с глазами-бусинами, поблёскивающими жадным блеском. Их сопровождала нота удушающего мускусного запаха и лица, натянутые в фальшивые улыбки – вежливость как театральная маска.

– Графству нужна глава, Эстер, – начала Миральда с порога, даже не взглянув на меня. Голос её был холодным, как сталь, что годами лежала под снегом. – Ты не можешь вечно сидеть здесь, в этой… деревне. Довольно ребячества!

– Садись в карету и уезжай обратно, старая карга, – отозвалась Эстер, даже не повернувшись. Она стояла у камина, налив себе бокал воды, как будто ее тётка не вломилась, а пришла на чаепитие. – Я повзрослела с тех пор, как впервые увидела тебя. А это было, прости, до того, как ты выжгла последние остатки человечности из себя.

Я подавилась смешком, но Миральда не смеялась. Её глаза сузились, и она прошипела:

– Ты – единственная прямая наследница графства. Ты должна…

– Я никому ничего не должна, – Эстер повернулась, и её взгляд был ледяным. – Я здесь по собственной воле. Айрис – моя подруга, и я не брошу её одну. Особенно сейчас.

– Она не одна, – вставил Дориан с лицом, как варёная репа. – У неё есть слуги. Можешь оставить ей своего телохранителя. Этого… хмурого с мечом.

– Не советую тебе так отзываться об Эдгаре, Дориан. Видят боги, поплатишься, – бросила Эстер. – Это не обсуждается.

– Мы и не обсуждаем! – рявкнула Миральда. – Ты поедешь с нами. Сегодня. Не вынуждай нас…

– Что? Насильно потащите? Попробуй, и узнаешь, как дерётся графиня. Я тебе в глаза вишнёвой костью пульну, и не моргну, – Эстер вскинула подбородок. – Я здесь, потому что это мой выбор. Мой, Миральда. И ни ты, ни твой поджарый братец не станете указывать мне, где быть.

Я шагнула ближе, сердце стучало в ушах, как барабан перед бурей.

– Это из-за приказа наследного принца, да? Он прислал вас, чтобы забрать Эстер? Думает, если лишить меня последней поддержки, я сдамся?

Миральда фыркнула. Она даже не удосужилась ответить – её лицо стало пустым, каменным. Но её молчание говорило громче слов.

– Айрис, – прошептала Эстер, оборачиваясь ко мне, – я не поеду с ними. Пусть подавятся своим графством. Пусть ищут себе другую марионетку.

Но в глазах у неё промелькнула тень… не страха даже – смятения. Я знала, как много для неё значила память о доме. Знала, как легко можно ударить туда, где тонко. И эти двое знали это тоже.

– Ты не понимаешь, – сжал губы Дориан, – ты не имеешь права отказываться. Документы уже подписаны. Если ты не поедешь, мы заявим о недееспособности. Отдадим графство в чужие руки.

Тут Эстер замерла. Я видела, как она выдохнула медленно, стиснула зубы, и… сжала кулаки.

– Хорошо, – сказала она. Голос был ровным, но губы побелели. – Я поеду. Сегодня. Но не потому, что вы меня переубедили. А потому что это мой выбор – защитить своё наследие от таких, как вы. И я вернусь. Я всё равно вернусь. Айрис – подожди меня.

– Я не хочу, чтобы ты уходила… – прошептала я, но она уже шагала к выходу, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Не покорённая. Временно отступившая.

Миральда схватила её под руку, словно опасаясь, что она передумает, и вытолкала за дверь – собираться. Не прошло и часа, как они все дружной, вместе со слугами Эстер, гурьбой удалились.

А позже одна из нанятых мною слуг принес мне записку после уборки комнаты, что была спрятана под однушку. Почерк графини.

«Не вини себя. Это война. Мы ещё увидимся. Э.»

Я прижала её к груди. И не смогла сдержать слёзы.

Я винила. Винила себя за слабость, за то, что не остановила их. Винила Сэйвера – его тень витала над этим отъездом, его злоба, его желание стереть всё, что я люблю. Всё было слишком вовремя, слишком точно, чтобы быть случайностью.

Я осталась одна – если не считать слуг, что шептались за моей спиной, и Гаррета, чьё молчаливое присутствие было единственным якорем в этом пустом доме.

Глава 25

Боли усилились, как будто ребёнок внутри меня решил пробить себе путь наружу раньше времени. Каждый толчок был сильнее прежнего – резкий, словно удар молнии, он вышибал воздух из лёгких, заставляя меня задыхаться. Я хваталась за края стола, за спинку стула, за что угодно, лишь бы не упасть, но ноги подгибались, дрожа от усталости. Мира, с её суровым лицом и вечным недовольством, заметила, как я бледнею, и нахмурилась.

– Прилягте, госпожа, – сказала она, её голос был твёрд, как камень. – Вам надо поберечь себя.

– Я не могу, – выдохнула я, сжимая кулак. – Мне нужно…

Я сама не знала, что именно, поэтому не договорила.

Мира покачала головой, но промолчала, уходя за водой. Я осталась стоять, чувствуя, как ребёнок бьётся под сердцем, а сад зовёт меня – тихо, настойчиво, как голос, что доносится из-под земли. Он не позволял мне быть слабой, не давал укрыться в постели и забыться. Его сила тянула меня к себе, как магнит, и я не могла сопротивляться, даже если хотела.

В ту ночь, когда боль стала невыносимой, а тьма за окнами сгустилась, я повернулась к Гаррету. Он чистил нож у камина, его движения были размеренными, почти медитативными.

– Найди Эдвину, – попросила я, мой голос дрожал, как лист на ветру. – Пожалуйста.

Он кивнул, не задавая вопросов, и ушёл в ночь, оставив меня с садом и тенями. Три дня я ждала, считая часы, прислушиваясь к карканью ворон и шороху листвы. Три дня, полных боли и страха, когда ребёнок толкался всё яростнее, а я чувствовала, как силы утекают из меня, как вода из треснувшего кувшина.

Гаррет вернулся на закате третьего дня – весь в дорожной пыли, с усталыми глазами, но с лёгкой улыбкой, что редко появлялась на его лице. За ним шла она.

Эдвина стояла на пороге, как чёрная ворона, что спустилась с небес. Её сухое, морщинистое тело было закутано в тёмный плащ, что развевался, как крылья, а посох в её руке стукнул о пол с глухим звуком, от которого задрожали доски. Лицо её было изрезано временем, как старая кора, но глаза – все такие же живые, горящие, как угли в костре, – впились в меня с такой силой, что я невольно отступила. Она не поздоровалась, не улыбнулась, просто шагнула вперёд, и её тень легла на меня, длинная и кривая.

– Ты опять избегаешь того, что в тебе, – сказала она, её голос хрипел, как ветер в голых ветвях, а взгляд скользнул к моему животу. – Сад ждёт не страха, а принятия.

Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается.

– Я не знаю, что он хочет, – прошептала я, мой голос был слабым, почти потерянным. – Он… слишком живой. Я не понимаю его.

Эдвина шагнула ближе, её посох снова стукнул о пол, и я вздрогнула.

– Он часть тебя, девонька, – сказала она, её слова были тяжёлыми, как камни, падающие в глубокий колодец. – Не ты в нём гостья, а его сила в тебе. С того дня, как твой гнев и любовь воскресили первую вишню, с того дня, как ты дала ему жизнь. Ты – Хранительница. Это не подарок, что можно принять или отвергнуть. Это бремя, что легло на твои плечи. Прими его, или погибнете оба – ты, сад и тот, кто растёт в тебе.

Её слова звучали как приговор, как древнее заклинание, от которого не уйти. Я слушала, чувствуя, как они впиваются в меня, но внутри всё ещё сопротивлялась, цепляясь за остатки той Айрис, что не знала магии.

– Я не хочу этой силы, – сказала я, и слёзы обожгли глаза, горячие и горькие. – Она чужая. Она пугает меня. Она… она убьёт меня.

Эдвина усмехнулась – сухо, коротко, обнажив редкие зубы.

– Эта сила спасёт тебя, если примешь, – ответила она, её голос смягчился, но остался твёрдым. – Слушай его. Дыши с ним. Он не враг. Он – твоя кровь.

Старушка шагнула ко мне, её рука – тонкая, как ветка, но сильная – схватила мою ладонь и прижала её к груди, туда, где билось моё сердце, быстрое и испуганное.

– Чувствуй, – шепнула она, её дыхание пахло травами и землёй. – Он поёт тебе.

Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от её взгляда, от её слов, от всего. Сначала была только тишина – тяжёлая, давящая – и боль в теле, что пульсировала в такт толчкам ребёнка. Но потом я услышала.

Шорох листвы, мягкий и нежный, как колыбельная, что пела мне мать в детстве. Пульс земли, глубокий и ровный, что бил в унисон с моим, как второе сердце. Тепло, что поднималось от корней к ветвям, обволакивало меня, текло по венам, как солнечный свет. Сад звал меня – тихо, настойчиво, с любовью, которой я не ожидала. Но страх был сильнее, он держал меня, как цепи, не давая ответить.

Той ночью мне приснился сад, но это был не тот сад, что я знала. Он горел – жадно, неистово, как зверь, пожирающий добычу. Пламя поднималось от корней, красное и золотое, лизало стволы вишен, оставляя за собой чёрные, обугленные кости. Ветви рвались с треском, как ломаются сухие кости, их сок шипел в огне, испаряясь в едкий дым, что щипал глаза и горло. Листья сгорали прямо у меня на руках – я пыталась их удержать, сжимала в ладонях, но они рассыпались в пепел, горячий и невесомый, ускользая меж пальцев, как последние слова прощания.

А над поместьем кружили все те же вороны – их было сотни, не меньше, может, тысячи, их крылья сливались в чёрное облако, что закрывало небо. Они каркали, низко и протяжно, как похоронный колокол, что бьёт по мёртвой деревне, и этот звук резал душу, заглушая всё.

Я кричала, чувствуя, как горло срывается в хрип, но мой голос тонул в их криках, растворялся в этом хаосе перьев и огня, как капля в бурлящем котле. Бежала через сад, спотыкаясь о корни, что вылезали из земли, как руки мертвецов, но пламя гналось за мной, а вороны пикировали, их когти мелькали в дюймах от моего лица.

Я проснулась с криком, рваным и слабым, хватая ртом воздух, словно утопающий, что вынырнул из глубины. Простыни были мокрыми от пота, волосы прилипли к вискам, а сердце колотилось так, что я чувствовала его удары в горле. Комната была тёмной, только лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя серебряные полосы на полу.

Я повернула голову к окну – и замерла. В щели мелькнула тень ворона, чёрная и резкая, как вырезанная из бумаги. Его глаз блеснул, поймав свет, и на миг мне показалось, что он смотрит прямо в меня – не просто птица, а вестник, что принёс весть из сна. Я сжала одеяло, чувствуя, как холод пробирает кожу, и поняла: это не просто сон. Это было предупреждение, выжженное в моей душе, как клеймо.

Утро пришло с тяжёлым стуком копыт, что отдавался в земле, как удары молота по наковальне. Я проснулась от этого звука, ещё чувствуя жар сна на коже, и с трудом поднялась с кровати, цепляясь за спинку, чтобы не упасть. Ноги дрожали, ребёнок толкнулся под рёбрами, и я поморщилась, прижимая руку к животу. Опираясь на стену, я вышла во двор, где холодный воздух ударил в лицо, прогоняя остатки ночного морока.

И тогда я увидела их – троих гвардейцев, что стояли перед домом, словно тени смерти, вырванные из тьмы. Их чёрные доспехи поблёскивали в утреннем свете, отполированные до мрачного сияния, а на нагрудниках алел герб Империи – дракон, обвивший меч, символ власти и беспощадности.

Капитан возвышался над остальными, его лицо, высеченное из камня, было неподвижным, как маска – ни следа жалости, ни тени сомнения. В руках он держал свиток, перевязанный красной лентой, и его пальцы в латных перчатках сжимали его с холодной уверенностью.

– Леди Айрис Виридорн, – начал он, и его голос прогремел, как раскат грома над пустошью, глубокий и властный, от которого задрожали стёкла в окнах. – Во исполнение указа, переданного через канцелярию Его Светлости, вас обвиняют в незаконном использовании магии в пределах Империи. Поместье объявлено источником неконтролируемой силы и подлежит уничтожению. Вам даётся день на эвакуацию. Завтра в полдень отряд вернётся и сожжёт все это место до основания.

Я стояла, как вкопанная, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Слова падали на меня, как камни, каждый – тяжёлый, острый, раздавливающий остатки надежды. Мира вышла следом и сжала мой локоть – её пальцы были холодными, но крепкими, как корни старого дуба. Гаррет шагнул вперёд, его рука легла на рукоять топора, висящего на поясе, но я подняла ладонь, останавливая его. Дыхание вырывалось короткими рывками, горло сжалось.

– Кто подписал указ? – прошептала я, и мой голос дрожал, слабый и тонкий, как нить, готовая порваться.

Капитан опустил взгляд к свитку, но не развернул его снова, словно ответ был выжжен в его памяти.

– Указ прошёл через канцелярию наследного принца Сэйвера, – сказал он, не поднимая глаз. – Его Величество Император не выказал слова против.

Как Раэль мог это допустить? Он обещал мне защиту, обещал, что его присутствие во дворце удержит их всех – Сэйвера, Императора, их жадные лапы – подальше от сада, от меня.

Я представляла его там, в тронном зале, с его темным взглядом и голосом, что заставляет стены дрожать, но этот свиток в руках гвардейца – доказательство, что его руки не дотянулись до канцелярии.

Неужели дела во дворце идут хуже, чем он писал?

Если его влияния не хватило, чтобы остановить этот указ, значит, он сам в клетке – скованный цепями дворцовых интриг, или хуже, преданный теми, кому доверял.

Раэль, где ты? Почему я не слышу твоих крыльев в небе? Я осталась одна против огня, а ты… ты не смог его погасить.

Слова капитана повисли в воздухе, как слабый луч света в темноте, но я не могла за него ухватиться. Я отпустила выдох – холодный, долгий, дрожащий, – и посмотрела на сад.

Он замер, как живое существо, затаившее дыхание. Ветви вишен больше не шевелились, цветы сжались, словно закрыли глаза, а воздух стал тяжёлым, пропитанным их страхом, их паникой, их гневом. Я чувствовала это в груди – сила вишневого сада кричала внутри меня, ее корни сжимали моё сердце так же, как ребёнок сжимал мои рёбра. И мой собственный гнев рос, горячий и живой, переплетаясь с его.

– Мы не уедем, – сказала я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал твёрдо, как удар стали о сталь. – Мы останемся. И будем защищать то, что нам принадлежит. Если Империя хочет сжечь мое поместье, пусть я ни в чем не виновата, – пусть попробует. Но это не значит, что я не дам отпор. Это мой дом.

Капитан посмотрел на меня – впервые его глаза встретились с моими. В них не было злобы, только усталость и тень чего-то, что могло быть уважением. Он кивнул, коротко и резко, как солдат, исполняющий приказ, и повернулся к своим людям.

Они развернули коней, копыта снова ударили по земле, и вскоре их силуэты растворились в утреннем тумане. Он не был врагом. Он был посланцем – орудием в чужих руках.

Я не выдержала – ноги подкосились, и я упала на ступеньки крыльца, хватаясь за перила. Холод камня пробрал меня до костей, но я не чувствовала его. Всё, что было во мне, – это сад, его зов, его боль.

Гаррет присел рядом, его тень легла на меня, тяжёлая и надёжная. Его рука, большая и шершавая, легла мне на плечо, и впервые я увидела в его лице не каменную маску, а человека – с морщинами тревоги у глаз, с теплом, что он редко показывал.

– Мы не позволим это сделать, – сказал он тихо, его голос был низким, как гул земли. – Это место теперь и наш дом.

Я кивнула, не находя слов.

Эдвина вышла из дома, её шаги были лёгкими, но посох стукнул о землю с такой силой, что я вздрогнула. Она остановилась передо мной, её плащ колыхнулся, как крылья ворона, а глаза – живые, горящие – впились в меня, как крючья.

– Решайся, девонька, принять силу али нет, – шепнула она, и её голос был как шорох листвы перед бурей. – Или все решат за тебя. Время уходит.

Я подняла взгляд к вишням. Их ветви дрожали, тонкие и хрупкие, как нервы, натянутые до предела. Цветы раскрывались медленно, словно глаза, что смотрят в лицо смерти и всё же не сдаются. Сила пульсировала в моей груди, тёплая, как кровь, но пугающая, как бездна, что зовёт шагнуть в неё. Она была там – ждала, дышала, шептала моё имя.

Завтра всё решится. Если я не приму её, потеряю всё – сад, ребёнка, себя. Айрис из прошлого, слабая и сломленная, умерла в тот момент, когда я сказала «нет» их указу. Завтра в полдень, под крики ворон и запах дыма, родится кто-то новый – тот, кто сможет держать эту силу в руках. Или сгорит вместе с ней.