Текст книги "Развод в 43. Не прощу и буду счастлива (СИ)"

Автор книги: Мира Спарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9

Вера

Я не собиралась подслушивать – это вышло случайно.

Просто замок открылся легко, без привычного сухого щелчка. И дверь не скрипнула, как часто бывает.

Я вообще об этом мне думала, когда заходила в прихожую…

Но теперь все эти маленькие моменты молнией проносятся у меня в голове, складываясь в картину того, как это выглядит со стороны – словно сделано намерено.

Максим говорит довольно громко.

В тишине квартиры слова отчетливо разносятся даже из его комнаты.

– Я не позволю им обижать тебя, слышишь?

Замираю я на пороге.

– Ничего не бойся. Мне плевать кто что скажет…

Мгновенно вспыхиваю, когда до меня с запоздало доходит, что я подслушиваю интимный разговор.

– Плевать кто его папа… Да хоть дедушка с бабушкой…

Останавливаюсь ошеломленная – столько в голосе сына внутренней силы и огня.

– …я никого не боюсь…

Делаю шаг вперед и спохватываюсь.

Громко кашляю, привлекая к себе внимание.

Внутри – какая-то странная смесь чувств: тревога и гордость смешались в причудливый коктейль и будоражат кровь. Аж щеки покалывает.

– Прости, мама пришла, – спокойно произносит Максим.

Он не дергается, не бросает трубку… Даже голос не понижает.

Спокоен и уверен.

Я понимаю, что мой четырнадцатилетний сын ведет себя как настоящий мужчина.

– Узнаю, как у нее прошло в школе и перезвоню тебе чуть позже, хорошо?

После паузы добавляет.

– Помни о том, что я тебе сказал.

И выходит из комнаты.

Засматриваюсь на него, словно вижу… словно вижу в другом свете.

Высокий, красивый. Со спокойным и уверенным взглядом.

Гордость разгорается во мне.

Пусть Володя несет какую угодно чушь, но я знаю точно – я воспитала замечательного сына!

– Как прошло? – по-взрослому спрашивает он.

А всю мою злость смыло нахлынувшими сантиментами, и вместо ответа я подхожу и крепко обнимаю сына.

Он немного удивлено и смущено смотрит на меня, а я честно отвечаю:

– Прости, что-то я расчувствовалась, – и улыбаюсь несмело.

Он кивает и отвечает:

– Конечно, ты ведь женщина.

Это произносится так серьезно и со знанием дела, что я не могу не улыбнуться.

– Пообщалась с твоими… – подбираю цензурные слова, как бы их назвать и не нахожу. – С директором, завучем и классная там тоже была – головой кивала.

Сажусь на банкетку и скидываю туфли.

Выдыхаю.

И отвечаю на немой вопрос:

– Ничего хорошего они мне не рассказали. Винят тебя…

Вижу, как бледнеет его лицо и сжимаются твердо губы.

Встаю.

– Давай выпьем чаю, а?

Вижу, как Максим напряжен.

Прохожу на кухню, но спиной чувствую его взгляд.

Ставлю чайник.

– Я этого так не оставлю, Максим. Я сейчас им устрою – они еще завоют и бегать за нами будут.

Открываю дверцу шкафа:

– Ты какой будешь? Черный, зеленый или фруктовый?

Молчит.

– Только мне твоя помощь нужна будет, – продолжаю. – Расскажешь мне все подробности?

Чайник бурлит кипящей водой, и только этот шум нарушает нависшую в кухне тишину.

Сможет ли он мне довериться до конца?

Этот вопрос для меня сейчас – самый-самый важный в жизни…

Аж ладони потеют, а пальцы дрожат мелкой дрожью.

– Да, мам, – как гром раздается позади, и я чуть не выдыхаю от облегчения.

И добавляет спустя долю мгновения:

– Спасибо.

Оборачиваюсь резко:

– За что?

Разводит руками.

– Ну… ты могла бы как другие – просто наказать, наорать, сказать, что драться нельзя, и это нехорошо… и все такое… А ты…

Он задумчиво опускает глаза:

– Веришь мне.

В горле встает болючий ком.

Глаза затуманиваются от слез.

Но я улыбаюсь и стараюсь скрыть это от сына – не хочу смущать его своей излишней чувствительностью и мягкостью.

– Пф! – фыркаю я нарочито весело. – Они еще слезами умоются и пожалеют, что с нами связались!

Максим несмело улыбается и напряжение по чуть-чуть уходит из его глаз.

Разливаю кипяток по чашкам.

– Я тебе фруктовый сделала, – говорю, и он кивает в ответ.

Мне становится так легко и приятно на душе!

Как в погожий осенний денек ранней осенью, что я даже на какое-то мгновение забываю про Володю и его измену.

А может быть сознание просто таким образом пытается защитить себя от сильного стресса.

– Ты хотела рассказать что-то про папу, – сын возвращает меня в суровую реальность, и моя улыбка застывает.

Сжимаю чашку так сильно, что чуть не раскалываю ее. До боли в пальцах и не обращая внимания обжигающую температуру.

Киваю и пытаюсь собраться с мыслями.

Но замок входной двери на этот раз предельно громок.

Щелкает, как пистолетный выстрел в тишине.

Вздрагиваю. Максим спокоен.

Дверь отворяется в наш дом возвращается Владимир.

Я напряжено застываю, а Максим поворачивается ко входу на кухню.

Через мгновение Владимир появляется в дверях.

Высокий. Широкоплечий. Огромный.

Заполняет собой дверной проем и вползает к нам, как грозовая туча.

Глаза мечут молнии.

Бледный, с сжатыми губами и напряженными желваками.

И его появление не предвещает ничего хорошего…

Глава 10

Вера

Съежиться.

Моя первая реакция – съежиться.

Сжаться в комочек и опустить глаза под его взглядом.

Но это только первая. Непроизвольная. Естественная.

Неправильная.

Я не буду отводить взгляд.

И не отвожу.

Легкая дрожь тут же начинает поколачивать тело. Становится холодно даже после горячего чая.

Поднимаюсь ему навстречу и делаю шаг вперед.

Бояться должна не я.

– Что у вас стряслось? – сверлит меня темными глазами. – Что за паника? Мне из школы пол дня трезвонят не переставая.

Молчание.

Тишина.

Густая. Липкая. Наполненная угрозой.

– Ну? – касается плеча Максима. – Так и будем молчать? Что натворил-то?

– Максим, иди в свою комнату, пожалуйста, я хочу поговорить с папой.

Максим поднимает глаза – из-за стола на меня смотрит напуганный ребенок.

– Подожди-подожди, – прерывает меня Володя. – Я вообще-то вопрос задал. Какая еще своя комната?

Подхожу еще ближе.

Меня окутывает аромат.

Запах.

Его запах: аромат разгоряченного тела, смешанный с ноткой свежего, колкого парфюма.

Знакомый до боли… привычный.

Хочется добавить – родной, но уже нет.

Как отрезало.

К нему примешивается что-то еще. Что-то сладковато-приторное.

Как запах гниющих на земле яблок.

Он провонял ей…

И этим лишил себя права командовать в доме.

– Я работаю, – начинает медленно добавлять оборотов злости Владимир. – Вкалываю. Деньги зарабатываю. Все для вас – для семьи…

– Видела я как ты вкалываешь, – тихо говорю я и тут же громче добавляю: – Максим! Иди в комнату.

Перевожу взгляд на Владимира и говорю:

– А для тебя я все уже приготовила. Идем.

Его голова чуть заметно отстраняется, как недавно от пощечины.

Впивается в меня взглядом и бледнеет.

– Что ты имеешь в виду?

Я уверена, что все он давно понял и только тянет время пытаясь собраться с мыслями.

– Идем, – просто отвечаю я и иду на него.

Он вынужден отстраниться и встать боком, чтобы пропустить меня.

Максим выскальзывает вслед и идет в свою комнату.

Направляюсь к балкону и показываю на пухлый чемодан:

– Забирай и уходи.

Владимир застывает на месте у меня за спиной.

От такого соседства мне неуютно.

Мороз пробирает по коже – я больше ему не доверяю. Не верю и жду подлости в любой момент.

Удара в спину я сегодня уже дождалась, больше подставляться не намерена.

Чуть прохожу вперед и разворачиваюсь – хочу видеть его, отслеживать движения.

– Ты че устраиваешь-то?

Голос дрожит от ярости и злости.

– Че за цирк, твою мать?

От грубости слов становится еще страшнее.

Вижу, как сверкают недобрым огнем глаза и сжимаются кулаки.

– Совсем ахринела что ли?

Надвигается на меня.

– Ты здесь больше жить не будешь. Иди куда хочешь – к Карине, Марине, Алевтине или кто там у тебя еще есть из любовниц…

– Замолчи! – рявкает он. – Что ты несешь? Какие еще Марины-Алевтины? Совсем с ума сошла на фоне… – обрывает фразу.

А я словно получаю под дых.

Знаю, что он хотел сказать, но не договорил.

Губы словно слипаются, не позволяя сделать вдох – носом втягиваю воздух и противную вонь гнилых яблок.

Сердце стучит в груди, раскалывая ребра.

– Выкидыша, ты хотел сказать?

– Нет, я этого не хотел говорить.

Молчим.

Мгновение долгое, растягивается словно патока.

– Трус, – выплевываю ему в лицо.

Он удивляется еще раз.

Видимо, мое предназначение на сегодня – удивлять мужа.

Но, как говорится, есть один нюанс.

– Да-да, – повторяю я. – Трус ты. Больше и никто.

Его лицо идет алыми пятнами.

– Трус и слабак, – продолжаю добивать его правдой. – Не хватило смелости признаться и уйти? Или силенок не хватило удержаться?

– Да что ты такое несешь? – устало и раздраженно отмахивается Владимир. – Что за манера из всего драму делать? Трагедию, а?

Собирается с силами, и это видно – чтобы пойти в наступление.

– Я – мужик! Ясно?

Усмехаюсь вместо ответа.

– Я вкалываю, как проклятый, чтобы у вас все было. Ты хоть представляешь каково мне?

– Конечно. Я же за тобой замужем была пятнадцать лет, забыл?

Морщится, как от зубной боли.

– Не ерничай. Ты просто не понимаешь, что значит быть мужчиной. Настоящим мужчиной…

– Ты тоже, – перебиваю его.

И этот удар пробивает его броню по полной – лицо искажается от ярости и обиды.

– Все! – рявкает он. – Закончили бабий треп!

Я же спокойна и холодна.

Усмехаюсь только, но это защитная реакция скорее:

– Закончили, – соглашаюсь. – Вон чемодан – забирай. И радуйся, что я не успела его выкинуть с балкона, как хотела. На развод подам сама.

Делаю шаг вперед и становлюсь вплотную к нему.

От вони чужой женщины просто выворачивает, но я должна сказать ему последние слова с максимально близкого расстояния – чтобы наконец дошло до этого самовлюбленного эгоиста:

– Пошел вон из моей жизни!

Глава 11

Вера

Интересная штука жизнь – как быстро все может измениться на противоположное.

В один момент.

Кажется, щелчок пальцами и любимый человек превращается в объект ненависти и презрения.

Владимир нависает надо мной – огромный, пышущий яростным жаром и злобой.

Я не отвожу глаз – смотрю на него.

Знаю на его лице каждую морщинку, каждый изгиб.

Знаю и люблю.

Любила.

Совсем еще недавно любила, кажется, больше жизни…

– Ты не много ли на себя берешь? – выдавливает он с бешенством. – Совсем охренела гнать меня из моей же квартиры?

Стискивает кулаки. Надвигается.

Я могла бы даже испугаться.

Могла бы, но не стану – вместо страха подарю ему лучше презрение.

Только этого он и достоин. Не больше.

– Переживешь, – отвечаю я спокойно. – Вали к своей любовнице. Здесь ты все равно не останешься.

– И кто мне запретит? – усмехается, но глаза сверкают опасным огнем.

– Я, – стараюсь говорить спокойно, но голос все же дрожит от напряжения.

Между нами вот-вот вспыхнут молнии.

Напряжение – густое, почти осязаемое… Не может не взорваться.

Он нагнетает еще больше – придвигается близко-близко, почти вплотную, так что я чувствую тепло его тела и задыхаюсь от чужого запаха.

Поднимает к моему лицу сжатый кулак с белыми, неровными зубцами костяшек.

– Женщина не будет мне указывать… – переводит взгляд мне за спину и замолкает.

Резко оборачиваюсь и вижу в коридоре Максима.

Бледный – без единой кровинки в лице. Кулаки сжаты, руки опущены вниз, но тело сковано напряжением.

Владимир беззвучно выругивается и отступает назад.

Быстро переводит взгляд с сына на меня, рывком хватает чемодан и, распахнув дверь, выходит в подъезд.

Дверь хлопает, словно гром так и не разразившейся грозы.

Дрожа, выдыхаю. Хватаю воздух обескровленными губами, а потом бросаюсь на балкон и распахиваю окна – выветрить гнилую вонь.

Сын безмолвно стоит в коридоре и смотрит на меня, потом идет к двери и закрывает ее на внутренний замок. Тот, который не открыть снаружи.

– Понимаешь, сынок, – начинаю я. – Об этом не легко говорить…

Его взгляд прямой, светлый и, господи, так похож на взгляд Володи в молодости, что это просто рвет мне сердце крючьями.

– Ты уже взрослый и можешь сделать выводы сам. Как и принимать решения и нести за них ответственность.

Сглатываю – во рту стремительно пересыхает.

– У твоего папы появилась другая женщина… – выдавливаю я из себя, не опуская глаз.

Мне жутко стыдно: за себя, за него… за Володю… Но от этого я ненавижу его еще больше.

– Другая женщина?

Киваю и подхожу к нему ближе.

– Да. Так бывает, сынок. Теперь папа будет жить отдельно.

Он хмурит лоб, словно не до конца понимает то, о чем я говорю.

– Он от нас уходит?

Нервный смешок вылетает из груди.

– Ну, технически, не совсем так, – глупо посмеиваюсь я, но ничего не могу с собой поделать. – Как ты мог видеть – его выставила я. Он, наверное, предпочел бы остаться…

Максим еще раз кивает.

– Любовница что ль?

Поджимаю губы.

– Не знаю, Максим, какие у них планы друг на друга. Мне не интересно. Но фат остается фактом – мы с твоим папой расстаемся.

Максим невозмутим. Переваривает.

Он вообще спокойный, задумчивый. Чувствительный.

– Но мы всегда останемся твоими родителями – этого ничто не изменит.

Он все еще молчит.

Сердце ускоренно отбивает хронометраж.

Жду его реакции. Не буду врать – его поддержка для меня желанна, но… влиять на его решение и отношение я не хочу.

Он взрослый – пусть сам сделает выводы и примет решение. Каким бы оно ни было.

Секунда тянется за секундой.

Ноги словно окаменели…

– Мам, – после долго молчания начинает Максим.

– Что, сынок?

– Получается, он предал тебя. Он – предатель, – и поднимает на меня глаза.

Под его взглядом я не могу сдержать слез.

Сжимаю пляшущие губы, твержу себе:

– Не смей! Прекрати! Ты – сильная! Сильная!

Но это слезам все равно – они текут, прокладывая соленые дорожки по щекам, освобождая сердце от боли и напряжения.

И в тот же момент сын заключает меня в объятия и прижимает к себе.

Прячу лицо у него на плече и плачу.

Плачу-плачу, избавляясь от сложного и горького коктейля чувств, взамен получая облегчение.

Сколько проходит времени – я не знаю.

Но отстранившись от него я чувствую главное: жизнь – продолжается, и я – не одинока.

А это уже очень и очень много.

Достаточно для меня.

– Ну и денек сегодня, да? – хрипло смеюсь, смущенно утирая глаза.

Огромные и красивые глаза Максима стали еще больше и раскраснелись, но он держится – мой маленький мужчина.

Хотя… далеко уже не маленький – как настоящий мужчина больше многих в этом мире.

– Может устроим сегодня вечер плохой еды? – подмигиваю я ему. – Закажем пиццу или бургеры… Кажется мы заслужили немного вредного удовольствия.

Он кивает и несмело улыбается.

Я привлекаю его к себе и еще раз обнимаю.

Шепчу на ухо:

– Спасибо сынок, – и иду на кухню.

– Что ты больше хочешь? – кричу.

Нужно себя чем-то занять, даже если это просто заказ доставки по телефону.

– Я бы поел пиццу, – отвечает Максим и продолжает: – Ма, иди отдохни – я сам закажу, – и добавляет: – А то ты опять что-нибудь напутаешь с геолокацией.

И смеется – пока негромко и несмело, но хотя бы так.

Я смеюсь в ответ – водится за мной такой грешок. Почему-то только именно с доставками фастфуда.

Благодарно киваю и иду в спальню.

Голова раскалывается, а сил просто нет.

Ложусь и глаза сами закрываются.

Но перед тем, как я почти погружаюсь в сон, слышу жужжание мобильника.

Опять!

Закончится этот день когда-нибудь?

Глава 12

Вера

Хочется просто завопить:

– Оставьте меня в покое!

Свернуться калачиком и отвернуться к стенке.

Голова раскалывается, а глаза слипаются.

Но я – человек обязательный.

Часто даже в ущерб себе.

Протягиваю руку и достаю телефон.

Смотрю на экран – Елена Александровна.

Сердце неприятно сжимается от тревоги – зачем это свекровь звонит?

И тут же отпускает – Володя ушел совсем недавно, и она еще не может ничего знать о произошедшем.

Только если он не позвонил и не пожаловался ей.

А он все же не такого типа мужчина. Такие, как он не жалуются. Они стискивают зубы и напрягают жилы.

Терпят, исходя кровавым потом.

А потом, если нагрузка оказывается слишком велика, ломаются.

Просто в один момент…

Так что нет, свекровь может звонить по какому угодно поводу, но только не из-за нашего разрыва.

Выдыхаю медленно.

Общаться совсем не хочется.

Не могу сказать, что у нас натянутые отношения… Нет, совсем нет.

Вполне обычные… умеренно нейтральные – вежливо целуем друг друга в щеки, помогаем, делимся рецептами и новостями, но… близко мы так и не сошлись.

Она не тот человек, к которому я приду с горем или серьезной заботой.

– Здравствуй, Вера…

Голос свекрови слабый, усталый и такой жалостливый, что сердце невольно проникается жалостью.

– Здравствуйте, Елена Александровна.

В то время, как я наполняюсь жалостью и состраданием, чертенок на другом моем плече шепчет тихонько:

– Не расслабляйся. Не надо. Этот звонок не спроста…

Но у меня нет уже сил быть настороже – я просто жду.

– Ты на работе? Не занята? А то я поговорить хотела.

И не дожидаясь моего ответа, продолжает:

– Ты сегодня вечером сильно занята? У Марии Леонтьевны в выходные юбилей – родня съедется, родственники из Астрахани прилетят…

Я вообще ничего не понимаю.

Кажется, с моими мыслительными способностями что-то произошло непоправимое: какие родственники? Какой юбилей? О чем она вообще и причем тут я?

– К-какая Марья Леонтьевна? – выдавливаю наконец я.

Свекровь смеется таким смехом, будто говорит: ой, ну ладно, брось прикидываться, но милостиво объясняет:

– Ну как же, Верочка, Марья Леонтьевна – моя соседка. В прошлый ваш приезд она приносила вам пирог с вишней…

– Вспомнила? – добавляет строгости в голос Елена Александровна.

С этим у нее быстро – она в прошлом учитель в школе.

Алгебра и геометрия – через горнило ее воспитания прошло не одно поколение детей.

– Да, вспомнила.

– Так вот, Верочка, мы с Марией Леонтьевной переоценили свои силы и нам очень нужна помощь в подготовке…

Я все еще туго соображаю. В ушах что-то бухает, а слова с трудом продираются через головную боль.

– В подготовке? – переспрашиваю я.

– Да, в подготовке, – повторяет Елена Александровна, но уже чувствуется, что начинает терять терпение. – Приготовить и накрыть на стол.

И добавляет:

– Она так распереживалась, что мы не успеем. Так распереживалась, бедняжка! Говорит, стыд-то какой! Что люди скажут? Что подумают? И, знаешь, я ее прекрасно понимаю. Хорошая хозяйка такого позволить себе не может.

Не знаю, что и ответить.

Разве, что спросить: а я-то тут причем?

– Ну я и сказала ей, чтобы не переживала! Чего переживать-то правильно?

– Правильно, – киваю я на автомате.

– Со всем можно справиться, нужно только взять себя в руки и не ныть понапрасну. Правильно?

– Правильно…

А сама думаю, каким удивительным образом ее слова перекликаются с моей… нашей с Володей ситуацией.

Будто это знак какой-то.

Права Елена Александровна – сдаваться и унывать нельзя…

В мои мысли врывается тихий голосок свекрови:

– …Верочка обязательно поможет…

– Что-что, подождите?

Словно выныриваю из-под толщи воды – успеваю выцепить только часть предложения.

– Ты что, меня не слушаешь, Верочка?

Притворно ослабевший голосок свекрови тут же наливается строгостью и силой.

– Слушаю, Елена Александровна…

И сама не понимаю, как в моем голосе появляются просительные нотки.

Тут же сжимаю губы и одергиваю себя – мне не за что извиняться и не у кого просить прощения.

– Не отвлекайся, пожалуйста, когда я говорю, – одергивает меня словно расшалившуюся ученицу.

Раздается звонок в дверь, и Максим бежит к двери встречать курьера.

Из коридора тут же тянет ароматом свежеиспеченного хлеба, чем-то мясным, безумно теплым и уютным.

Я понимаю, что между ужином с сыном и мной стоит только строгая Елена Александровна…

Но резко обрывать разговор все же не хочется – не хочу грубить одинокой женщине.

А ее авторитарные замашки… Что ж, они меня не трогают. Почти.

– Кто это там пришел? – слух у Елены Александровны не смотря на то, что ей за семьдесят – еще ого-го! – Володя?

– Нет, – говорю. – Курьер.

И совершаю оплошность – говорю честно:

– Пиццу принес…

– Ох все эти ваши пиццы! Дрянь одна и химия. Лучше бы борщ сварила…

– Суп есть, – отвечаю и чувствую нарастающее раздражение, – но мы с Максимом решили побаловать себя пиццей…

– Одно баловство и деньги на ветер… Ладно, это пусть Володя решает…

Я не успеваю подумать, что именно должен «решать Володя», как Елена Александровна продолжает:

– Я сказала Марье Леонтьевне, что ты обязательно нам поможешь в пятницу вечером с приготовлениями. Мы будем тебе так благодарны. И Максима, конечно, возьмешь с собой – нечего ему дурью маяться, тоже дело найдем – мало ли, в магазин понадобится сбегать или еще что. Взрослый уже – помогать нужно старшим…

Я лежу в кровати раздавленная и усталая.

Именно физически – стресс не проходит даром для организма и поглощает слишком много сил.

Но после этих слов, произнесенных в ультимативной форме, я резко поднимаю на кровати.

– Приходите сразу после работы. Я тебе еще эсэмэску скину если что купить нужно будет…

Внутри нарастает волна гнева и раздражения.

Но прежде чем я успеваю что-то ответить на это любезное приглашение, Елена Александровна вновь опережает меня:

– Так, Верочка, подожди…

Будто это я ей звоню с просьбами.

– …тут по второй линии Володенька звонит. Перезвони мне позже, – и кладет трубку.