Текст книги "Развод в 43. Не прощу и буду счастлива (СИ)"
Автор книги: Мира Спарк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Глава 52
Владимир
Отхожу от двери. Пошатываюсь, как пьяный.
Неужели все?
Неужели я не смогу достучаться до нее?
Делаю несколько шагов. Останавливаюсь – сердце сдавливает вполне ощутимой физической болью.
Душу выворачивает.
Что же я не так сказал?
Растерянность.
Впервые в жизни я не знаю, что делать дальше.
Просто какое-то отупение.
Не могу отпустить ее. Не могу отказаться от нее, от семьи – понимаю это отчетливо, абсолютно ясно, но и… подступиться тоже не могу.
Она не дает мне шанса. Не слышит никаких слов. А я ведь стараюсь быть искренним, делаю первые шаги.
Поднимаю руку, сжимаю пальцы в кулак и с силой разрубаю воздух.
Хочется разломать что-то. Разрушить, раскурочить – выпустить ярость.
Вскидываю голову и ухожу, пока не натворил дел.
Бреду до машины словно во сне. Сажусь за руль. Завожу.
Из динамиков льется какая-то музыка – не слышу и не вижу ничего.
Надо ехать домой к маме. Ужинать как-то, спать ложиться.
Набираться сил и вновь действовать, но… Сейчас я полностью опустошен. Словно полководец, который проиграл генеральное сражение.
Твою мать, и тоскливо-то как! Аж выворачивает наизнанку.
Ну неужели мне всю жизнь расплачиваться за эту дурацкую интрижку? Неужели из-за этой ерунды жизнь пойдет под откос?
Приезжаю к маме, открываю дверь своим ключом.
– Володя? – зовет мама и выходит в прихожую.
В гостиной работает телевизор, теплый свет льется из проема, а мне… мне становится еще более тоскливо.
– Что случилось, сынок?
– Ничего, мам, все нормально.
Всплескивает руками.
– Да на тебе лица нет.
Больше всего не люблю эти мамины глаза – в них жалостливое беспокойство. И это выражение меня с детства пугает – она смотрела также, когда я болел. А я очень не хотел расстраивать маму и всячески старался делать вид, что мне лучше, чем есть.
Годы прошли, а привычка осталась.
– Да ничего, мам. Правда, – прячу глаза.
– Домой ездил?
Ничего-то от нее не скроешь.
Вздыхаю и киваю.
– И что она?
Молчу. Скидываю обувь, вешаю пальто – стараюсь выиграть время.
– Не молчи, сынок.
– Ну а что сказать, мам? Уж, наверное, я бы не с таким лицом пришел, если бы мы нормально поговорили…
Раздражение выплескивается на ни в чем не повинного человека – маму. Она точно не виновата в моих неудачах.
– Что ж она, даже выслушать тебя не хочет?
Молчу.
Не хочу этого разговора. Ничего не хочу. Выпить только.
– Совсем она о семье не думает, – продолжает мама и шлепает на кухню.
Включает свет, ставит тарелку на стол.
Сажусь, взъерошиваю волосы пятерней.
Голова раскалывается и… выть хочется от безнадеги.
– Ну как так можно? Не понимаю, – достает половник и наливает суп. – Семья ведь все-таки…
– Мам, – устало перерываю ее, – давай не будем.
– А что не будем? Что не будем? Разве я не права.
Голова пылает. Обхватываю ладонями пульсирующие виски.
– А я тебе скажу прямо, сынок…
Не надо мне ничего говорить… Мне надо понять, додумать, прочувствовать…
– Гордыня это! Я человек старой закалки. Пожила, людей видела – гордыня это как есть. Разве я не права?
Не хочу даже отвечать…
– Нет, мам, – неожиданно сам для себя произношу, – не права.
Мама замирает с половником в руке. Оборачивается.
– Это… это... – не могу выразить словами то, что чувствую. – Это, мам, не гордыня и не обида.
– Да как ты можешь так говорить сынок! – капли супа разлетаются по кухне незамеченными. – Ты оступился, ты мужчина. А она – женщина. Это женская мудрость и умение – семью хранить. Мужа беречь, а она что? Чай, не девочка – соображение должно быть…
– Прекрати, мам, – поднимаю лицо и встречаюсь с ней взглядом. – Не говори о ней так. Нет на ней никакой вины, слышишь?
Боль концентрируется где-то в верхней части головы, привнося необычайную, жесткую ясность в мысли.
– В чем же ее вина, если это я сломался?
Мама непроизвольно прижимает половник к груди и испуганно смотрит.
Не понимает.
Как и я не понимал еще час назад.
– Она ребенка нашего потеряла, – подаюсь вперед.
И говорю это не маме.
Говорю это себе.
– Понимаешь? Потеряла нашего ребенка, а что сделал я?
– Такое бывает, сынок. На все воля Божья. Ты-то в чем виноват?
– В предательстве, мам. Я предал ее. В самый тяжелый момент нашей жизни я ее предал. Ушел уже тогда, когда вроде и был рядом.
– Да что ты такое говоришь, Володя? Она же тебя сама выгнала! Она! Не ты…
– Нет, мама, – поднимаюсь и подхожу к маме вплотную. – Но и это не самое страшное.
Улыбаюсь горько, а в горле ком. Я, здоровый взрослый мужик, стою со слезами на глазах.
– А что? – шепчет мама.
– Я хуже Иуды, – отвечаю. – В своей слабости я ее обвинил. Добил после предательства, понимаешь?
Мама замирает.
По глазам вижу, что старается понять, но… материнская любовь сильнее.
Она простила бы мне что угодно. И это правильно.
А вот Вера не простит. И это тоже правильно.
– Мам, я тебя очень люблю. Но не говори о Вере никогда плохо. Ее я тоже очень и очень люблю.
Разворачиваюсь и у порога бросаю через плечо:
– Я не буду есть, мам.
Глава 53
Владимир
Утро разрывает настойчивое жужжание мобильного на толе возле кровати.
С трудом разлепляю глаза.
Состояние такое, будто вчера водки выпил или дубиной по голове получил.
Может лучше бы и получил – шишка поболит-поболит и пройдет, а вот с Верой мы…
Телефон зудит и зудит.
Противно, мерзко, заставляя меня возвращаться в реальный мир.
И кому я мог понадобиться с утра?
Рабочие дела все поставлены на паузу, а вопрос моего ухода – чисто технический.
Плевать. Буду спать дальше.
Усталость заполняет меня словно свинцом.
Не хочу вставать. Не буду ни с кем разговаривать…
Но телефон, зараза, не унимается.
Протягиваю руку и нащупываю мерзкий аппарат.
Номер не знакомый.
Мошенники, наверное… Что-то заставляет меня смахнуть по экрану.
– Здравствуйте… – голос не знакомый.
– …меня зовут Анатолий Ефремович Кужелин. Я представляю интересы Веры Александровны Абрамовой в бракоразводном процессе…
Ледяной пот прошибает меня.
Это все по-настоящему.
Господи, по-настоящему.
Стискиваю зубы, чтобы не закричать.
В глазах темнеет.
– Слушаю вас, – хриплю в трубку и откашливаюсь.
– Я бы хотел предложить вам встречу и обсудить аспекты этого процесса. Мирно, цивилизованно…
– Что вы хотите? – переспрашиваю.
В голове ужасная каша. Боль простреливает.
Ясно бьется только одна мысль: я теряю Верю. Я теряю Веру.
Это правда. Это чертова правда.
Хочется завыть, зарычать и… придушить этого адвокатишку – гиену, которая кормится на людском горе.
– Встретиться, – спокойно повторяет адвокат. – И обсудить детали.
– Не хочу ничего, – провожу ладонью по лицу. – Не нужны мне никакие детали.
– Но, постойте, проще же обо всем договориться, чем доводить дело до суда и прочих разбирательств.
– Не будет суда. Ничего не надо – оформите все в интересах Веры. Я все подпишу. Оставляю ей все…
В трубке повисает молчание.
Оно тянет и рвет мне душу, как и разговоры о деньгах.
Да плевать я хотел на все деньги мира!
– Вы уверены? – вежливо осведомляется адвокат.
– Абсолютно. Делайте, – кладу трубку и бросаю телефон на кровать.
Он соскальзывает по одеялу и падает на пол – плевать.
Почему-то именно этот разговор о разводе с адвокатом ставит для меня точку.
Глупость какая-то, но это так.
Апатия достигает апогея.
Если она ставит точку, то… я сделаю ее началом нового отсчета.
Поднимаюсь на постели. Кожу покрывает еще не высохший липкий пот.
Она хочет развода? Пусть так. Я дам ей его.
Но это не значит, что все закончено – это только штамп в паспорте.
Я все еще могу быть рядом. Все еще могу и стану добиваться ее прощения.
Какой-то внутренний реактор разгорается, смывая свинцовую усталость.
Вскакиваю с кровати и бегу в душ – мне срочно, безумно срочно нужно смыть с себя все… это.
Включаю воду и залезаю еще под холодные струи. С наслаждением фыркаю и отплевываюсь. Втягиваю ноздрями влажный, пахнущий чистотой воздух.
Осознание кружит голову.
Я не смогу все исправить.
Это невозможно.
Мысль эта – кристально ясна в сознании.
И как я раньше этого не понимал?
То, что произошло – уже не исправишь. Раны нанесены, но я… я могу постараться загладить причиненное зло. Помочь исцелить раны.
Не знаю хватит ли жизни, энергии, возможностей на то, чтобы это сделать, но я не остановлюсь.
Кто бы видел меня со стороны, подумал бы, что я сошел с ума: стою под ледяной водой, дрожу и смеюсь.
Что-то внутри сломалось окончательно.
Говорят в таких случаях – шоры с глаз упали.
Выхожу из душа, растираясь жестким полотенцем.
Поднимаю мобилу с пола – три пропущенных.
Хмурюсь, вроде же ясно сказал адвокату, чтобы он готовил документы?
Перезваниваю.
– Владимир Германович Абрамов? – вместо приятного баритона женский голос.
– Да, это я.
– Какая удача, что вы нам перезвонили, – радуется девушка, а я ничего не понимаю. – Я HR партнер холдинга «Мост», и мы узнали, что вы, в данный момент, находитесь в поиске работы.
Хмурюсь еще сильнее – вообще-то я не нахожусь ни в каком поиске. Себя если только.
– Откуда у вас такая информация? Я до сих пор…
– Да-да, Владимир Германович, мы в курсе про незаконченные отношения с предыдущим работодателем, но вас нам крайне рекомендовали и вот – я спешу с предложением, – девушка кокетливо смеется, – чтобы вас не успели перехватить.
– С каким предложением? Честно говоря, ничего не понимаю.
– Мы предлагаем вам должность управляющего директора на нашем предприятии с релокацией в Москву. Детали вышлю вам оффером при вашей заинтересованности.
Неожиданно. И, не буду врать, приятно.
Чувствовать себя востребованным, за которым бегают в то время, как я еще не успел уволиться…
Да, это определенно тешит самолюбие.
– Только, Владимир Германович, решение вам нужно принять очень быстро…
Глава 54
Владимир
– Пришлите, пожалуйста, официальный оффер, – говорю я, и голос звучит чужим, деревянным. – Но я принципиально согласен.
– Конечно! Отправляю в течение часа! Мы так рады, что вы с нами! – щебечет hr-партнер.
Вешаю трубку.
Принципиально согласен.
Вот что я сказал. Но что это значит? Это значит, что я – трус. Я не могу отказаться от этой соломинки, брошенной мне вселенной в момент полного краха. И я не могу заставить себя ухватиться за нее.
После разговора в голове стоит гулкое, навязчивое эхо.
Одна мысль, четкая и беспощадная, как приговор: если соглашусь и уеду – потеряю ее навсегда.
Не «может быть», не «вероятно».
Навсегда.
Москва сотрет меня из ее жизни, как ненужную опечатку.
Там я стану абстракцией – «бывший муж, который хорошо устроился».
А здесь… Здесь я хоть боль, хоть проблема, хоть призрак – но я есть. Я часть ее ландшафта.
Нужно действовать. Сейчас. Пока еще есть время и не все возможности исчерпаны.
Час спустя я сижу в кабинете Анатолия Ефремовича Кужелина.
Передо мной стопка документов и его спокойный, профессиональный взгляд.
– Вы подтверждаете свое добровольное согласие на передачу всей доли в квартире по адресу… Вере Александровне Абрамовой?
– Да.
– Вы согласны с условиями…
– Согласен со всеми условиями. Где поставить подпись?
Я роняю автографы, не вчитываясь.
Мне плевать на проценты, на оговорки.
Пусть заберет все.
Это не жест отчаяния – это попытка заполнить долг.
Не ей, а себе. Чтобы смотреть в зеркало и не отводить глаз.
Потом – банк. Перевожу все накопления.
Цифра на экране кажется абстрактной. Это не деньги. Это годы жизни, стресса, амбиций.
Я нажимаю «подтвердить».
На ее счет падает вся моя финансовая история.
Теперь у нее – свобода. У меня – пустой счет и странное, щемящее чувство легкости, как после сложной операции.
Возвращаюсь в пустую квартиру. Мамы нет дома, и это к лучшему.
Тишина давит. На почту уже пришел оффер.
Я открываю его. Зарплата, бонусы, опцион, служебное жилье в Москве… Шикарно. Идеально. Спасение. На экране компьютера – билет в новую жизнь.
В телефоне вибрирует сообщение.
От нее.
Сердце падает в пятки, потом взлетает в горло.
«Спасибо за деньги. Они пойдут на Максима. На его учебу».
Коротко. Сухо. Деловито.
Ни единого намека на эмоцию.
Не «зачем?», не «это слишком».
Просто – констатация. Принятие дара как должного. Меня будто окатывают ледяной водой. Я думал… Что я думал? Что она расплачется? Позвонит? Это такая жалкая иллюзия, что меня воротит от самого себя.
Иду в магазин. Покупаю бутылку дорогого виски. Ставлю ее на стол напротив распечатанного офера. Два пути. Бутылка – это путь в никуда, в забвение, в петлю жалости к себе. Офер – путь в блестящее, одинокое будущее.
Сижу и смотрю на них.
Напряжение внутри нарастает, клубится, ищет выхода.
Рука тянется к бутылке. Пальцы обхватывают холодное стекло.
Так просто.
Открутить. Налить. Выключиться.
Я резко отодвигаю бутылку. Она с глухим стуком съезжает по столу. Нет. Не сегодня. Не так.
Вместо этого я вскакиваю, хватаю ключи и вылетаю на улицу.
Мне нужно ее видеть. Сейчас. Не просто для разговора. Для… свидетельства. Чтобы увидеть ее глаза, когда я скажу о своем решении.
Мчу, как одержимый туда, где еще недавно был мой дом. Стучу в ее дверь. Стучу не как раньше – властно, а нервно, отрывисто.
Она открывает не сразу. Потом щелчок замка. Она в леггинсах и просторной футболке, без макияжа. Выглядит… выглядит офигенно.
– Володя? – в ее голосе удивление и легкая настороженность.
Никакого страха. Уже никакого.
– Можно? На минуту.
Она молча отступает, пропуская меня в прихожую. Не предлагает пройти дальше. Мы стоим, как два чужих человека.
– Мне… Мне предложили работу. В Москве. Хорошую. Руководящую. Но… нужно переезжать, – выпаливаю я, следя за ее лицом.
Ничего. Ни вспышки в глазах, ни гнева, ни боли.
Только ее спокойная, глубокая усталость.
– Поздравляю, – говорит она ровно.
– Я… Я думаю принять. И уехать, – продолжаю я, вгрызаясь взглядом в ее лицо, ища хоть трещину, хоть отсвет чего-то.
И – вот оно.
Она чуть вздрагивает. Не телом, а веками. Ее взгляд на секунду уплывает в сторону, потом возвращается ко мне. Это мгновенное замешательство. Неравнодушие? Нет, слишком сильно. Но… растерянность. Значит, мое возможное исчезновение – все еще событие для нее. Не радостное и не грустное – но событие. В моей груди вспыхивает крошечный, трепещущий огонек надежды.
Молчит.
– Делай как считаешь нужным, Володя, – ее голос возвращает меня в реальность.
Реальность, в которой я для нее уже почти окончательно чужой человек.
Огонек хлопает, как на сильном ветру и вот-вот потухнет.
– Прощай, – бросаю я в пространство и разворачиваюсь к выходу.
Она не отвечает.
Я выхожу на лестничную площадку, и дверь за мной тихо закрывается.
Не захлопывается. Закрывается.
Спускаюсь по лестнице, этот огонек надежды внутри гаснет, оставляя пепелище.
Я дохожу до своей машины, уже почти смирившись.
– Пап!
Резкий, молодой голос Максима разрезает тишину двора. Я оборачиваюсь.
Он стоит в нескольких метрах, в куртке нараспашку, дышит тяжело, будто бежал.
Его лицо не читаемо – не гнев, не просьба. Нечто твердое, решительное.
Он делает шаг ко мне.
– Пап, – повторяет он, и в его голосе слышится не детская требовательность, а что-то взрослое, не терпящее возражений. – Подожди. Нам нужно поговорить.
Глава 55
Владимир
– Привет, сынок, – протягиваю руку.
Вижу мелькнувшее замешательство в глазах сына. Сердце сжимается, но он все-таки отвечает на рукопожатие.
– Ты говорил с мамой?
Киваю:
– Угу.
Если это можно назвать разговором.
– И… как вы?
Как мы? Этот вопрос тяжелой плитой лежит на душе. Как мы… да никак. Кажется, она просто стерла меня из жизни.
Пожимаю плечами:
– Знаешь, сынок, мама очень… обижена на меня. Ей нужно время, и поэтому между нами все непросто.
Максим засовывает руки в карманы и хмурится.
Деловито так, по-взрослому.
Когда успел так вырасти?
– Пап, к маме тут какой-то тип подкатывает. На черном майбахе.
Ощущение будто сердце останавливается
– Что? – переспрашиваю.
В ушах звенит, и это точно не к богатству.
Я просто в растерянности.
– Угу, – Максим повторяет меня непроизвольно. – Вообще-то я знаю его – это отец одного из тех козлов из школы.
– Каких козлов? – продолжаю тупить, а сердце разгоняется все быстрее.
– Ну, помнишь, ты еще разобрался? – нехотя объясняет Максим. – Не знаю, пап, что ты делать будешь, но…
А теперь он превращается из взрослого парня снова в обиженного, напуганного ребенка.
– Я разберусь, сын.
Он вскидывает голову и смотрит на меня.
В глазах – недоверие и… надежда.
– Ну, не знаю.
– Давай присядем, сынок, – обнимаю его за плечи и тяну к лавочке возле подъезда.
– Как у тебя с этими… козлами?
Он молчит. Ковыряет истрепанным кроссовком асфальт.
– Как с девочкой этой…
Твою мать, как ее зовут? Давай, Вован, напрягай мозги, ты знаешь – надо просто вспомнить.
Вика, Алена? Юля! Точно!
– С Юлей.
Максим быстро поворачивается ко мне и тут же опять опускает голову. Вздыхает.
– Поссорились?
– Да нет, – нехотя отвечает Максим. – Просто она упрямая. Не слушает меня.
Молчу. Жду пока он сам начнет.
Прохладный воздух обжигает легкие. Испарина на лбу – холодит.
В жизни у меня все рушится, утекает словно песок сквозь пальцев, а я…
Мне сейчас хорошо сидеть на этой лавочке рядом с сыном и разговаривать.
Давно мы так не говорили.
Если вообще говорили когда-то…
– Хочет бросать школу после девятого. Курсы какие-то себе втемяшила в голову и слушать ничего не хочет.
Качаю головой.
– А ты что?
– А я говорю, что надо доучиться, потом институт – профессия нужна, а не ее глупости. Только время потеряет.
Невольно усмехаюсь – сколько в нем прагматизма.
Хорошо он не замечает этого и продолжает усиленно ковырять твердый асфальт.
– Я ведь прав, пап? Правильно же говорю?
Поднимаю лицо к небу. Плотные, тяжелые, они будто бы едва плывут по небу и вот-вот сыпанут снегом.
– Ты не замерз?
Качает головой.
– Ты говоришь правильно, но и ее тебе надо слушать. Не всякому человеку стоит идти проторенным путем, понимаешь?
Смотрит на меня – не понимает еще.
– Ты пойми, сынок, женщину поддерживать нужно. Ты для нее – как стена, за которой и спрятаться можно, и опереться. Ты только не придави ее.
С сыном о таких вещах говорить непросто и просто одновременно.
Хочется передать мудрость свою, да есть ли она у меня? Опыт хотя бы, мысли.
– Не знаю, поймешь ли ты меня сейчас. Я пытаюсь донести: не будь тем, кого еще ей нужно преодолевать – их и так в жизни достаточно и встретятся такие люди еще не раз. А будь тем, благодаря кому она сможет все преодолеть. Расцвести…
– Пап.
– А?
– А ты для мамы кто?
Замираю на мгновение.
В точку.
Философствуешь, Володька, а сам…
Так стыдно перед сыном, перед собой… хуже, чем в грязи вымазался.
– Я для мамы предатель.
Сын вздрагивает.
– Я ошибся, сын. Очень и очень серьезно. Я отступил и не сделал в отношении твоей мамы того, о чем даю советы тебе.
– Почему пап?
Вздыхаю. В груди сжимается.
– Наверное, я зациклился на себе и оказался слишком слаб. Вот и оступился.
Молчим.
Опять запрокидываю голову и смотрю в небо.
– Оказался слаб, оступился и предал ее. Самого дорого мне человека. А так, сынок, мужчина поступать не может.
Горько признавать ошибки. Да еще и перед сыном.
Во рту вкус пепла, а внутренности будто перекручиваются.
– Теперь все потеряно?
Молчу.
На этот вопрос я не могу ему ответить.
– Пап, – зовет Максим. – Па-па.
Поворачиваюсь.
– Ты же не отступишься? Ты же не совершишь эту ошибку во второй раз.
– Нет, сын. Не отступлю.
Привлекаю его к себе и прижимаю к груди.
Целую в макушку и часто моргаю.
– Я верю в тебя, пап. Я на твоей стороне.
– Спасибо, сынок. Спасибо.
Украдкой промакиваю уголки глаз рукавом.
– Беги домой, а то замерзнешь.
Он кивает, поднимается.
– Спасибо, пап.
– Нет, сын, это тебе спасибо, – протягиваю ему руку, и он крепко пожимает ее.
Как настоящий мужчина.
Идет быстро к подъезду, а я спохватываюсь:
– Максим, подожди!
Подбегаю:
– Скажи-ка мне фамилию того, на майбахе…
Глава 56
Владимир
Звоню Сереге. Это мой знакомый в органах.
Ну, как знакомый – деловой партнер, если так можно выразиться.
На определенном этапе карьеры у любого серьезного управленца волей-неволей появляются такие знакомые.
Через Серегу можно было решить некоторые вопросы, скажем так, неформально, и сейчас его помощь мне была необходима.
– Сергей Саныч? Приветствую, Абрамов.
– Здорово-здорово, Володя.
– Серега, я знаю, ты человек занятой, поэтому не буду ходить вокруг да около – помощь твоя нужна.
– По-омощь? – тянет Сергей, и внутри все недобро сжимается.
Знает уже, что я не директор в ближайшем будущем, вот и сомневается – дружок-то он не мне был, а должности моей.
– Ну, выкладывай, что там у тебя.
Подавляю вздох облегчения.
Сергей Саныч не дурак – понимает, что директор вчера, легко станет директором завтра. Просто в другом месте. И дружить по полной можно будет снова.
Так зачем ломать выстроенную коммуникацию?
– Человечка одного пробить надо. Кто такой, чем живет…
– Глубоко копать? – хмыкает Серега.
– Да нет. Так, общую инфу дай мне, да и все.
– Ну давай, бомби, что там за человечек тебя так заинтересовал?
Не нравится мне цепкая ехидная интонация работника общественной безопасности – как бы он мою заинтересованность не использовал против меня, но обратиться мне больше не к кому.
– Волынский Антон Николаевич, бизнесмен какой-то, ездит на черном майбахе…
– Понял, – хмыкает Серега. – Как срочно надо?
– Вчера.
– Жди звонка, – говорит Серега и, не прощаясь кладет трубку.
Прислоняюсь к своей машине и запрокидываю голову.
Ледяной вечерний воздух обжигает кожу.
Засовываю руки в карманы.
И что дальше? Ну, узнаю я кто это. Ну, поговорю – отстанет от Веры.
Это важно. Бесспорно.
Но мы с ней как дальше? Мне уехать и все?
Смотрю на нашу панельку, на теплый желтый свет из окон и чувствую себя песчинкой.
Кленовым листом на дороге.
Мое место там, с ними. Рядом с женой и сыном.
Достаю телефон и набираю сообщение HR-партнеру:
«Добрый вечер. Вынужден отказаться от вашего предложения».
Не колеблясь, отправляю – без них никуда я не поеду. Не смогу.
Не смогу я без Веры жить.
Сажусь в машину.
И надо было честно ей во всем признаться, а не пытаться манипулировать отъездом.
Что за позиция тоже такая детская? Она что ли за мной должна бегать и упрашивать не уезжать?
Злюсь на себя. Противен я себе.
Завожу авто и выруливаю со двора.
Но как исправить то, что уже сделано? Подарками? Цветами? Словами?
Поступками? Да, но какими? Как я могу доказать ей, что безумно, все также сильно люблю ее, и в моей измене нет ее вины – только моя?
От напряженного обдумывания голова начинает раскалываться.
Скажи ей хотя бы правду, твою мать! Вспыхивает мысль в сознании, и тут же вибрирует телефон.
Протягиваю руку – Серега.
– Да, Сергей Саныч, слушаю.
– Пробил я твоего человечка…
– Что? Уже?
– Да человек он видный, так что не сложно было… – усмехается Сергей. – Так что за эту услугу обойдемся банькой с шашлыком-коньячком, да девочками.
– Без проблем. Скажешь, когда – организую досуг.
– Человечек твой – бизнесмен крутой. С такими я бы дружить хотел…
Пауза.
– А ты? – задает вопрос.
Не понимаю куда клонит.
– У меня к нему личное дело, и только. Никакого бизнеса.
– Ну да, ну да, – вздыхает Серега. – Понял-понял. Ну в общем кратенько инфу я тебе скину сообщением. А баньку ты на следующей недели в субботу организуй, лады?
– Заметано. Спасибо, Серега.
– Обращайся, – и опять не прощаясь кладет трубку.
Чуть погодя прилетает смс.
Притормаживаю на остановке. Начинает сыпать то ли дождь, то ли мелкая ледяная крупа уже…
Проглядываю информацию: учредитель того-то, владелец сего-то, связан с тем-то и тем-то…
Да, серьезный человек – знатная шишка.
Но это только придает мне решимости провести с ним беседу.
И тут меня пронзает мысль: а вдруг Вера предпочтет меня ему? Что если так?
Осознание это просто ошарашивает.
Словно дубиной по голове.
Сжимаю губы.
Я буду бороться. За Веру, за семью, но она… она имеет после всего выбор. И это справедливо.
Только, Володька, это не имеет большого значения, потому что ты в лепешку расшибешься, но как и много лет тому назад, сделаешь так, что она выберет тебя!
Читаю дальше и…
Да он женат!
Стискиваю корпус телефона до жалобного скрипа.
Этот козел подкатывает к моей жене, имея законную… какую там по счету? Третью супругу!
Бросаю телефон на панель.
Резко выруливаю и надавив на газ мчу к его дому.
Самое время поговорить с этим Антоном Николаевичем по-мужски.
