Текст книги "Муж моей подруги (СИ)"
Автор книги: Мила Младова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Глава 17
2014
Я часто задавалась вопросом, в какие неприятности попали бы мы с Кирой, если бы позволили нашему плохому поведению усиливаться с каждым годом, но летом, когда нашим детям исполнилось по шесть лет, мы разорвали порочный круг. Тем летом мои родители решили погостить у нас в Сочи, чтобы подольше побыть со своей внучкой и со мной. Когда мы все собрались, мы были такой веселой, болтливой компанией, что у меня не было ни минуты даже подумать о какой-нибудь такой тусовке.
В то лето Кира с Володей и Митей поехали в Испанию. Я ужасно скучала по ней, скучала по возможности позвонить ей и пожаловаться на некоторые раздражающие привычки моих родителей. Когда они уехали, мы снова начали разговаривать по десять раз на дню, наверстывая упущенное.
Говорят, что у близких подруг или женщин, которые проводят много времени друг с другом, месячные начинаются в одно и то же время. Полагаю, именно из-за этой причуды природы мы с Кирой почти одновременно обнаружили, что мы обе беременны, и у обеих роды будут в мае.
В течение той зимы и приближающейся весны мы с Кирой были близки, как сестры. Мы были на той стадии, когда наш вес и шевеление новой жизни внутри заставляли нас чувствовать себя величественными.
Кира хотела девочку, я хотела мальчика. Мы мечтали о совместном отдыхе в Сочи с нашими малышами. Мы представляли, как будем читать нашим детям сказки или прогуливаться по залитым солнцем улицам с колясками, а старшие дети будут держать нас за руки и есть мороженое.
У меня начались схватки ночью 11 мая, на три дня позже положенного срока. В три часа меня разбудила сильная судорога, и я сразу поняла, что происходит.
Некоторое время я лежала в постели, отсчитывая время схваток – с интервалом в три минуты – по зеленым цифрам на наших электронных часах, пока мне не стало слишком неудобно лежать неподвижно. Поэтому я тихо встала, зная, что не разбужу Максима; к этому времени он уже привык к тому, что я выскальзываю из постели по ночам, чтобы пописать или что-нибудь съесть.
Ночь была теплой. Окна были открыты. Я постояла мгновение в детской, просто улыбаясь. Это была красивая комната, где все ждало своего часа: пеленальный столик, кроватка, игрушки.
Когда родилась Рита, наша жизнь была настолько бурной, что у нас не было времени на то, чтобы нормально оборудовать детскую. Да и денег на это тоже не было. Рита не страдала от этого, на самом деле она ничего не замечала, но я с нетерпением ждала, когда сделаю все как полагается. Мы попросили УЗИста не говорить, мальчик это или девочка, поэтому комната была оформлена в желто-зеленых тонах. Я держалась за перекладину кроватки во время затяжных схваток, а затем дотронулась до мягкого, как облако, желтого одеяла, сложенного в изножье кровати. Всего через несколько дней здесь будет спать наш малыш!
– Скоро увидимся, – сказала я ему.
Я заглянула в комнату своей дочери, пока она спала. Очарованная моей беременностью, Рита стала подражать мне: засовывала себе подушку под майку, переваливалась, вздыхала и сидела, раздвинув ноги, точно так же, как это делала я. Она решила не ходить так в школу, за что я возблагодарила судьбу, но, вернувшись домой, она бежала в свою комнату, чтобы снова соорудить себе живот.
Медленно ковыляя из комнаты Риты, я напомнила себе, что мне еще раз придется пережить сильнейшую боль. Мое тело этого не забыло. И все же, как ни странно, мне нравилась мысль о том, что придется пройти через роды снова.
На кухне я оперлась о стол для поддержки, пыхтя и отдуваясь. Теперь схватки возникали с интервалом в две минуты и были еще сильнее. Второй ребенок появляется на свет быстрее первого, таково было общее правило.
Я разбудила Максима, позвонила Нине Александровне, нашей соседке и практически третьей бабушке Риты. Она жила в квартире напротив и настояла на том, чтобы мы звонили ей днем и ночью. Всего через несколько минут она была у нас дома.
– Мы обещали Рите, что она не пойдет в школу в тот день, когда у нас родится ребенок, – сказала я Нине Александровне. – Она любит есть манную кашу без комочков на завтрак… Можете включить ей телевизор, просто проконтролируйте, пожалуйста, чтобы программа была приличная.
– Сделаю все в лучшем виде, – сказала Нина Александровна, похлопав меня по плечу. – Не переживай. Храни тебя Господь.
К тому времени, как мы сели в машину, я была охвачена такой безжалостной болью, что даже не могла говорить с Максимом, а только выдыхала «Да» каждый раз, когда он отчаянно спрашивал, все ли у меня хорошо. Когда мы приехали в больницу, волна тошноты захлестнула меня, и меня сильно вырвало.
Эти роды протекали гораздо быстрее, чем первые. Как только медсестры сняли с меня уличную одежду и переодели в больничный халат, все мое тело выгнулось дугой, и я поняла, что вот-вот рожу. В этот раз мы с Максимом решились на партнерские роды. Он весь трясся от нетерпения.
Он взял меня за руку.
– Я люблю тебя, Юленька.
Я схватила его руку и сжала.
– Я тебя тоже.
Боль достигла пика. Мое зрение затуманилось. Медсестра приложила что-то к моему животу.
– Я не слышу сердцебиения, – сказала она, затем поднялась волна боли, и я перестала что-либо понимать.
– Вы можете что-нибудь сделать? – спросил Максим.
– Не мешайте, папаша, – пробормотал врач.
Я, которая могла делать пять вещей одновременно, оказалась в ловушке у сильной боли и могла делать только одно: терпеть. Мне нужно было, чтобы все замедлилось. У меня было ужасающее чувство, что все выходит из-под моего контроля. По движению кровати подо мной я почувствовала, что меня везут в родовую. Я не видела ничего кроме огромного серого пятна.
– Ребенок, – позвала я Максима.
– С ним все будет хорошо, – сказал Максим.
– Я не могу.
– Ты все можешь!
– Слишком больно.
– Сердцебиение отсутствует, – сказала медсестра.
– Показалась головка, – сказал врач.
Максим все еще держал меня за руку. В его глазах блестели слезы.
– Ты герой, Юля, ты настоящий герой!
Доктор приказал:
– Тужься, – и, сделав глубокий вдох, я сжала руку Максима и сделала еще один, последний толчок.
Облегчение нахлынуло на меня подобно волне. По мере того, как стихала боль, вернулись другие ощущения: ноги дрожали, горло жгло, живот казался тяжелым.
В комнате воцарилась странная тишина. Затем раздалось тихое бормотание, и что-то вроде тумана окружило меня, когда Максим повернулся к врачу и спросил:
– Мальчик или девочка?
– Это мальчик, – сказала медсестра.
Но доктор уже ушел, пересек комнату и склонился над чем-то.
Максим отошел от меня. Направился к врачу. Я не могла слышать ни его слов, ни слов доктора, но по самому тону их голосов я поняла, что что-то пошло не так.
– Что происходит? – крикнула я.
На другом конце комнаты Максим издал мучительный стон.
– Максим? Где мой ребенок?
Я приподнялась и оперлась на локти.
Подошла медсестра и взяла меня за руку.
– Не волнуйся.
– Что происходит? Мой ребенок…
Ко мне подошел врач. Он положил свою теплую руку мне на плечо.
– Мне жаль.
– Я не понимаю. Дайте мне моего ребенка.
– Ты потеряла ребенка, дорогая, – сказала медсестра, касаясь моей другой руки.
– Но это больница, – закричал Максим. – Вы врач! Сделайте что-нибудь.
– Ребенок не дышал, когда родился. Мы не смогли его реанимировать.
Я стряхнула руку медсестры.
– Отдайте мне моего ребенка.
Они так и сделали.
Они вложили в мои руки идеального ребенка – маленького мальчика с миниатюрными пальчиками на руках и на ногах, с черными ресницами, каштановыми волосиками, с темно-синей кожей
– О Боже, – всхлипнул Максим. Слезы текли по его лицу. Он стоял рядом со мной, почти согнувшись пополам от горя.
– Подождите, – снова сказала я. Я посмотрела на своего маленького мальчика, моего идеального ребенка. – Прошлой ночью он шевелился. Прошлой ночью я почувствовала, как он шевелится.
Я прижалась лицом к его лицу и обхватила рукой его крошечную головку.
– Иногда такое случается, – сказала медсестра.
– Но почему? Я сделала что-то не так? Это моя вина?
Я провела руками по спинке своего малыша, пытаясь согреть его.
– Нет, в этом никто не виноват.
– Я должна была приехать в больницу раньше?
Вот и все; я была так уверена в своих детородных способностях, такая самодовольная, ждала до последнего момента, – и была наказана за это.
– Мы не знаем, почему это происходит.
Я посмотрела на своего сына.
– Малыш, – прошептала я ему. – Малыш, пожалуйста, просыпайся.
– Мне очень жаль, – сказал доктор. – Мы оставим вас наедине с ним на несколько минут.
– А что потом? – спросила я.
Он отвел от меня взгляд.
– Потом мы его заберем.
Глава 18
18 августа 2021 года
Больница, в которую мы поедем, находится в Краснодаре. Максим сажает нас на электричку.
– Прости, что я не могу поехать с тобой, – говорит Максим.
– Не переживай, все хорошо, – говорю я ему, полная бравады перед нашим сыном.
День ясный, птицы щебечут, и ничего не предвещает беды.
Через несколько часов мы выходим из электрички и садимся на такси до больницы. Мы открываем тяжелые больничные двери и оказываемся внутри.
Вестибюль большой, просторный и красочный, на стенах нарисованы герои известных детских мультфильмов, глаза Вани загораются. Сначала он бежит к большому аквариуму, затем к самой яркой стене, на которой нарисован волк из «Ну, погоди!».
Я подхожу к регистратуре. Женщина с красивой улыбкой инструктирует меня: нам нужен четвертый этаж.
На четвертом этаже больничный пол украшен большими яркими треугольниками и квадратами.
Алексей Борисович Красников, специалист по пульмонологии, улыбается, приветствуя нас. Я никогда раньше не видела таких приветливых врачей. Сразу видно, что это настоящий профессионал своего дела. Ваня лишь немного нервничает, когда доктор прикрепляет аппаратуру к его рукам.
Мой сын выглядит скорее любопытным, чем испуганным. В кабинете есть много игрушек, но Ваня хочет знать о процессе, хочет услышать настоящие, взрослые слова о том, что с ним делают.
Я смотрю на своего сына. Он очень красивый мальчик, с прекрасными, отливающими золотом каштановыми волосами, которые вьются свободными ленивыми завитками, и огромными глазами, обрамленными густыми ресницами.
– Это нечестно, мама! – упрекала меня Рита. – Почему вы подарили Ваньке эти длинные ресницы, а не мне?
Как будто я имею какой-то контроль над их генетикой!
Теперь его глаза расширяются в ответ на электрические разряды.
– Как будто нога затекла, да? – спрашивает доктор.
– Как будто я ударился, – говорит ему Ваня. Он поднимает на меня взгляд. – Немного чешется.
– Потерпи, ты молодец. – Я целую его в волосы. Его кожа пахнет чистотой и слегка солоновата, как будто мы все еще на море.
– Ну вот и все! Ты отлично справился, Ваня. – Алексей Борисович отсоединяет электроды. – Мне нужно, чтобы ты поиграл полчасика, а потом привел маму обратно ко мне, хорошо? Тебе не обязательно ждать здесь. Мне кажется, тебе стоит показать маме нашу игровую комнату и посмотреть там мультики. Проконтролируй, чтобы она привела тебя обратно примерно через полчаса.
Ваня держит меня за руку, когда мы возвращаемся по коридорам к лифтам, а затем спускаемся на первый этаж. Ваня бежит в маленькую игровую комнатку, чтобы присоединиться к играющим там детям. Я сажусь на лавку напротив. Когда он поднимает на меня глаза, я машу ему рукой так непринужденно, будто мы не в больнице, а на детской площадке у дома.
Глава 19
Весна 2014 года
Элина Владимировна Степанова родилась через три ночи после рождения моего сына. Кира рожала менее трех часов. Эля весила три килограмма восемьсот граммов. Она была само совершенство. Идеальный ребеночек.
Кира рассказала мне все это по телефону. Меня выписали в тот день, когда Кира попала в больницу, и, хотя я могла бы навестить ее, у меня не было сил на то, чтобы увидеть ее новорожденного ребенка, не оплакивая потерю моего собственного. Казалось, тогда я все время плакала.
Мое тело жаждало моего ребенка, мои руки жаждали обнять его, моя грудь набухла от молока.
Мое тело, которое расцветало и набирало силу, теперь казалось увядшим. Теперь это была всего лишь кожа, полная бесполезных жидкостей и слез. Оставшись одна за запертой дверью ванной, я впилась ногтями в кожу своего предательского живота и зарыдала. Отвратительное тело. Мерзкое тело. Вынашивать маленького мальчика целых девять месяцев, а затем лишить его жизни в момент его рождения! Мое тело было отвратительным. Я была отвратительна. Я думала, что сойду с ума от своих горестных мыслей, запертых под моей предательской оболочкой.
Я позволила дочери немного понаблюдать за моей печалью. Мне показалось, что это уместно. Она должна знать, что этого ребенка любили, что его смерть стала для нас ударом. Однако ей было всего семь лет; ей было трудно это понять. Она не заплакала, когда мы рассказали ей о случившемся. Но в течение следующих нескольких недель она была подавлена и внимательно наблюдала за своим отцом и за мной. Когда я лежала в постели и плакала, она подходила и ложилась рядом со мной, изучая мое лицо. Через некоторое время она гладила меня по волосам или по руке.
– Все будет хорошо, мамочка. Все будет хорошо.
– Да, доченька, – отвечала я. – Все будет хорошо.
Я притягивала ее к себе, и тепло ее маленького тела, прижатого к моему, успокаивало меня на некоторое время, и ради нее я говорила о ее школе, о друзьях, о поездке в Сочи.
Жизнь должна была продолжаться. Нужно было постирать белье. Нужно было купить, приготовить и съесть еду. Домашние задания Риты, слова, написанные огромными цветными карандашами, рисунки цветов и кроликов ждали моего одобрения и восхищения.
Мне пришлось вымыть голову, одеться и выйти из дома, чтобы отвезти дочь в гости к друзьям. Мне пришлось отвечать, казалось, на сотни телефонных звонков с соболезнованиями: «Да. Спасибо вам. Мы держимся».
Мне пришлось притвориться, что я не злюсь на Максима, который уходил на работу ранним утром и оставался там до поздней ночи. Он использовал газету как убежище от своего горя, и я чувствовала себя покинутой, предоставленной самой себе. Он действительно проводил с Ритой много времени. В присутствии нашей дочери он вел себя так, как будто все будет хорошо. Но мне нужно было, чтобы он поплакал вместе со мной.
Со временем я прекратила злиться на Максима и стала беспокоиться о нем. Он перестал бриться, и у него отросла борода – пестрая смесь черного, коричневого и рыжего, грубая и непривлекательная. Она ему совершенно не шла. Я знала, что одной из причин, по которой он перестал бриться, было желание воздвигнуть этот грубый барьер между нами. Он становился все более и более занятым, как будто прятался от своего горя в бесконечно темной яме, которая становилась все глубже с каждым днем.
Через несколько дней после рождения Эли Кира снова позвонила мне, и мы немного поговорили, пока я не прервала разговор, притворившись, что у меня дела. После этого разговора я решила больше не отвечать на ее звонки. У меня просто не было сил разделять ее переживания и радости.
Возможно, в каждой тесной дружбе есть элемент если не соперничества, то сравнения. Возможно, это одна из вещей, которая делает друга особенно близким. Каким-то образом чаша весов должна уравновеситься. Кира была красивее меня и намного богаче, но я была умнее ее и счастливее. Теперь равновесие было нарушено навсегда.
Когда Эле исполнился месяц, я наконец решилась ответить на ее звонок. Я стояла, глядя в окно, пока она говорила:
– Юля. Я хочу с тобой встретиться. Я хочу, чтобы ты увидела мою малышку. Я хочу увидеть Риточку. Я хочу, чтобы она увидела Элю. Я приеду завтра. Тебе не нужно ничего готовить, ты должна просто открыть дверь и впустить меня.
Я ответила:
– Хорошо. – И добавила: – Давай часика в четыре.
Пока я одевалась для встречи с Кирой, в моей голове роились тысячи вопросов. Почему я потеряла своего ребенка? Почему Кира не потеряла своего? Почему она решила приехать? Зачем ей показывать мне свою идеальную дочь? Почему она не могла оставить меня в покое? Я больше никогда не хотела видеть Киру.
Женщина, смотревшая на меня из зеркала, была ведьмой. Я сильно похудела, и мой свободный сарафан висел на мне. Все обвисло: волосы, лицо, плечи, пустая грудь, пустой живот. Моя кожа была серой.
– Они приехали!
Рита наблюдала за происходящим на улице из окна. Она не могла дождаться, когда снова увидит Митю; он был ее лучшим другом, и последний месяц они виделись только в школе. Она была взволнована, увидев новорожденную девочку.
– Ооо, у тети Киры в руках лялька. Маленькое розовое одеяльце. Ооо, я вижу крошечную ручку!
Кира позвонила в звонок. Рита подбежала к двери и распахнула ее, приплясывая в экстазе.
– Тетя Кира! Митя! Дайте мне посмотреть на ребенка!
Я поздоровалась с Кирой и Митей, и когда я улыбнулась, мои губы задрожали от напряжения. Кира была красивее, чем когда-либо. Она набрала вес во время беременности, и округлилась, как дама с картин. Ее кожа светилась. Ее волосы сияли. Она сияла от счастья.
Она устроилась на диване, положила дочь на возвышение между своих бедер и развернула розовое одеяльце, обнажив маленького идеального ребенка в кремовом платьице. Крошечные ножки Эли были босыми.
– Я решила не надевать ей пинетки, – объяснила моя подруга Рите, которая прижалась к ней, с благоговением глядя на Элю. Митя сидел рядом с матерью, улыбаясь сестре.
Рита спросила:
– Можно мне ее потрогать?
Кира ответила:
– Конечно.
Я опустилась на краешек стула и наблюдала, как моя дочь протянула руку, чтобы осторожно коснуться крошечной извивающейся ножки. Я видела, что Эля проснулась, насторожилась, пытается сосредоточиться.
– Она такая мягкая, – сказала Рита и рассмеялась.
– УУУ, – проворковала Эля сладким голоском и помахала в воздухе своими маленькими кулачками.
Рита наклонилась ближе к ребенку.
– Привет, малышка, – нежно сказала она. – Привет, Эля.
Она потянулась, чтобы коснуться руки маленькой девочки. Малышка ответила еще одним воркованием и замахала всеми своими конечностями, как морская звезда. Ее крошечный кулачок раскрылся, затем сомкнулся на пальце Риты.
Рита посмотрела на Киру с обожанием.
– Я ей нравлюсь.
– Ты ей очень нравишься, Ритуля.
Кира обняла мою дочь одной рукой. Она посмотрела на меня. Только когда наши глаза встретились, я поняла, что по моему лицу текут слезы. На лице Киры появилось выражение полного понимания. Ее лоб наморщился, и она прикусила губы.
– Ей сейчас нужно поспать, – сказала Кира Рите, хотя Эля явно не собиралась спать. – Митя принес тебе подарок.
– Конструктор! – Митя взвизгнул, держа в руке пакет.
– Почему бы вам с Митей не пойти немного поиграть в твоей комнате? – предложила Кира. – Мы позовем тебя, когда Эля проснется.
– Я могла бы подержать ее, пока она спит, – с готовностью предложила Рита. – Я могла бы посидеть здесь очень тихо и подержать ее.
– Ты поиграй немного с Митей, – сказала Кира. – Ты сможешь подержать Элю, когда она проснется.
Рита хорошо знала этот тон.
– Хорошо, – сказала она, не в силах скрыть своего разочарования.
– Пойдем, Митя.
Дети вышли из комнаты. Мы слышали, как они болтали друг с другом, а потом услышали стук конструктора, который они высыпали на пол.
Кира положила на пол подушку, а на нее – свою маленькую дочь. Она подошла ко мне и опустилась на колени.
– Юлька, – сказала она и обняла меня, и мы прижались друг к другу и зарыдали.
Глава 20
18 августа 2021 года
Когда пульмонолог осторожно снял марлю с рук моего сына, он спросил:
– Ты нашел детскую комнату?
– Да, – ответил Ваня. – Я встретил мальчика с перевязанной ногой!.
– Ты увидишь здесь много таких деток. Ты справился с этой частью, Ваня. Анализы еще не готовы, придется немножко подождать. – Он смотрит на часы. – У нас есть отличный буфет.
– Можно мне посмотреть аквариум, мам? – спрашивает Ваня.
– Конечно. Я беру его за руку, и мы вместе идем по коридору, по ярким квадратам и треугольникам.
В буфете мы покупаем булочки и сок, но я на самом деле не голодна, а Ване не терпится добраться до аквариумов, поэтому я заворачиваю нашу еду в салфетки и складываю в пакет; мы можем съесть ее позже, по дороге в Сочи.
– Ого, мам! Посмотри на это!
Рыба, на которую показывает Ваня, блестящая, желтая, плоская и шелковистая, как тюльпан с глазами. Ваня прижимается лицом к стеклу.
– Что это за рыба, мам?
– Я не знаю. Давай поищем информацию о ней в Интернете.
Он бежит и поворачивается, следуя за рыбой, которая плавает взад-вперед.
– Такие рыбы водятся в Черном море?
– Вряд ли. Я думаю, это тропические рыбы. Им нужна очень теплая вода.
– Мы можем завести такую рыбу?
– Конечно. Надо еще посоветоваться с папой, но я думаю, что он будет не против.
Мой голос срывается, когда я говорю это. Наши полчаса почти истекли. У меня пересохло в горле и во рту.
Мы возвращаемся на четвертый этаж. Я оставляю Ваню в коридоре, а сама захожу в кабинет.
Доктор указывает мне на стул рядом с его столом.
Я сажусь, разглаживая юбку на бедрах.
За спиной Алексея Борисовича в окне виднеется идеальный прямоугольник голубого неба. Его стол завален бумагами, компьютерными распечатками, конвертами из плотной бумаги, ручками, памятками.
Он начинает говорить:
– Мне очень жаль, что приходится говорить Вам это, но у Вани…
Мне всегда нравилось наблюдать за штормами, обрушивающимися на Сочи. Я покидала тепло дома, чтобы отправиться на пляж, где я стояла, наблюдая, как волны вздымаются и разбиваются о берег, сердито ревя. Ветер налетал на меня, отбрасывал назад, чуть не опрокидывал. Шум и безграничная мощь завораживали и возбуждали. Я стояла и смотрела на бушующую стихию, засунув руки в теплые карманы. Из носа текло, глаза слезились, лицо было мокрым от соленых брызг. Зубы стучали, а тело тряслось, как флаг, развеваемый штормом. В конце концов мне становилось так холодно, что я заставляла себя повернуться спиной к морю.
Но последние пару лет шторма обрушивались на Сочи с неожиданной силой. Два года подряд стихия становилась беспощадной и неконтролируемой.
Сейчас, когда я сижу и слушаю этого доброго и красноречивого доктора, мне кажется, я чувствую, как мой стул дрожит подо мной. Я знаю, что нахожусь на самом краю своей жизни. Я сжимаю подол своей юбки. Невидимая волна, поднимается и обрушивается на меня, утягивая в свой холодный клубящийся мрак.
– Муковисцидоз, – говорит Алексей Борисович.
Его губы продолжают шевелиться, но почему-то слова не доходят до моих ушей. Теперь я знаю, почему у меня случались приступы тревоги. Все это время мое тело предупреждало меня. Я сижу совершенно неподвижно, но чувствую себя так, словно барахтаюсь в густой воде, которая шумит у меня в ушах и заставляет вселенную наклоняться. Меня тошнит.
– Наследственный генетический дефект… от обоих родителей.
Его слова проплывают мимо меня, как рыбки, которыми Ваня восхищался в аквариуме. Что обычно говорят? Дети расплачиваются за грехи отцов? Как насчет грехов матерей? Ваня вынужден расплачиваться за грехи своей матери.
Ваня, думаю я, Ваня. Боже мой. Что я наделала?
