Текст книги "Мельница 5 (СИ)"
Автор книги: Михаил Шелест
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
У меня на руках защёлкнули браслеты. Вот сейчас было самое время «рвать когти», но я его благополучно «про*рал». Умрёт без меня этот спецназер. Да и, куда бежать-то?
– Пошли. Все на лёд! – приказал майор.
– Смотри ка! Он тут главный, – подумал я.
– Иди вперёд, – сказал мой конвоир голосом «второго». – И не дёргайся. Живой ты нам ещё меньше нужен, чем гэбарям.
Вертолёт МИ-8 завис и выпустил трос с «люлькой», которую закрепил на себе кто-то из спецов. Его быстро подняли и спустили трос снова. Подняли раненного. Спустили. Подняли меня. На верху меня приняли и, усадив на сиденье приковали вторыми наручниками к какой-то скобе. Так подняли ещё четверых спецназеров.
– Домой! – сказал майор.
– Хм! А снегоходы? – подумал я. – Бандюганам оставили? А мой?
– А снегоход мой? – спросил я.
– А зачем он тебе? – спросил майор. – В Москве?
– Это и не мой снегоход. Ефрема. Вернуть бы ему?
– Вернут, – усмехаясь, сказал Майор, склоняясь надо мной.
И тут я его ударил.
Не рукой ударил и не ногой. Выбросом силы. В сердце.
Потом, заломив звенья цепочки наручников друг за друга, как показывал инструктор по самбо в школе милиции, я рванул её и цепочка лопнула. Я вдруг оказался на свободе. Тот инструктор был недюжинной силы человек, и «обычному смертному» сломать цепочку наручников таким способом было бы не под силу. По крайней мере, мы пробовали-пробовали, но нихрена. А он на спор сломал ещё двое наручников.
У меня потом тоже был в жизни момент, когда я как-то неожиданно стал охренительно сильным. Жил один и занимался дома штангой, сделанной из трубы и двух пятилитровых пластиковых бутылей из под воды, залитых цементно песчаным раствором.
Вот с этим весом я и занимался. Там всего-то получилось окол тридцати килограммов, но я эту штангу пользовал и в хвост и в гриву. И как-то занесло меня с друзьями в тренажёрный зал. И был там охрененный «качок». И вот, сажусь я за один тренажёр, и кажется он мне «слабым». Я накидываю по максимуму. – Не то. Сажусь за другой – то же самое. Нет достойной для тела нагрузки. Гляжу, товарищ на меня смотрит весьма удивлённо. Но промолчал он тогда. Это я для себя отметил, что накачался сверх всякой меры.
Тогда я ещё и в зал самбо захаживал. Пошёл проверить кондицию и да… С той моей физической силой соперников у меня просто не было. И на реслинге валил почти всех. Это я про то, что человек, если захочет, накачает силу так, что другие и представить себе не смогут, что такое вообще возможно. Обыватель, не занимающийся ничем, считает такое чудом. Кто-то подтягивается по сто раз, кто-то на одной ноге приседает сто раз, кто-то на двух пальцах стоит вертикально на руках… Чудо? Нет. Тренировка. Но для других – чудо.
Вт и сейчас, я только надавил и цепочка лопнула. И только за счёт моей физической силы. Можно ли внутренней силой цепочку порвать, я не знал, а экспериментировать времени не было. Руками-ногами я никого не бил. Хватало силовых выбросов по сердцу. У каждого спецназера на поясе в чехле имелись наручники. Вот ими я их и приковал к чему попало, но в основном, друг к другу.
Потом снова запустил им сердца, чтобы они раньше времени не кончились, и метнулся к кабине пилотов. Дверь в неё оказалась закрыта, но не на щеколду. При нажатии на ручку она распахнулась, и я ударил сначала правого пилота, вырубив его, а потом левого, одновременно перехватывая его ручку управления.
Расстегнув левой рукой ремень, застёгнутый только на ногах, я выдернул первого пилота одной рукой из кресла и уселся в него сам. Стабилизировал полёт. Вылез. Потом, сковав пилотов друг с другом наручниками, выбросил и второго пилота с кресла. Потом запустил «моторы» обоим пилотам и сказал:
– Ну что, братцы-кролики, полетели?
Глава 4
Я вдруг вспомнил, что когда-то в другой жизни управлял и самолётами, и вертолётами. И не только советскими. Но когда это было – хоть убей, не помнил.
– Может быть, я так не первую жизнь живу? – подумал я. – Может быть, та цыганка не один раз меня отправляла, туда-сюда? Зара, да. Цыганка Зара. Убили её и что-то во мне изменилось. Лопнула какая-то предохранительная оболочка, защищающая меня от посторонних мыслей, связанных с чем-то, ко мне не касающимся. Или касающимся? И меня ли? И какого меня?
Я от себя гнал чужие воспоминания, вдруг проникшие в мою голову. А ведь и в той жизни у меня часто были моменты, когда, что-то делая в первый раз, я понимал, что могу это делать и точно знаю как. Даже когда первый раз на скалу полез со страховкой. Это было в пятом классе, а чувствовал я себя очень уверенно и бесстрашно. Ребята альпинисты тогда сильно удивились.
И нырял я на большие глубины очень уверенно, надолго задерживая дыхание, и, главное, зная, как набрать в себя больше воздуха. И на мотоцикле сразу поехал, и на машине с ручной коробкой передач. И многое другое. Гитару освоил за полгода, пианино… Теперь вот вертолёт. Странно…
Мысль о захвате вертолёта пришла, когда я «решил сдаться». Я просто вдруг понял, что смогу. Понял, что знаю, как запускать, что включать и как управлять. Понял и всё. И откуда это? Ведь не из «облака» мне пришли вдруг знания⁈ Знания – это одно, а навыки – совсем другое. Теория подкрепляется не раз повторенной практикой. Можно сколько угодно знать и нихрена не уметь. Так часто бывает.
А я… Хм…
Стабилизировав полёт по высоте, я, пошевелив педалями, развернул его в сторону Бикина. Был включён прожектор и мне хорошо были видны проносящиеся подо мной верхушки деревьев. Появилась бела лента замёрзшей реки. Чуть надавив на правую педаль и наклонив ручку управления, заставил вертолёт заложить левый вираж.
Вспомнил, как однажды, возвращаясь с Улунги на самолёте АН-2, пилот, с которым мы были знакомы через моих братьев Юрку и Мишку, предложил порулить и я, согласившись, сел на место второго пилота. Тогда мне тоже показалось, что уже много раз сидел за штурвалом самолёта. Ну, и заложил я вираж «змейку».
При этом очень важно плавно и одновременно отклонять ручку управления (для изменения крена) и педали (для управления по курсу). Это критически важно для сохранения устойчивости и управляемости.
Я не усердствовал, но друзья-товарищи получили массу впечатлений. А второй пилот пожал руку, когда снова занимал своё кресло.
– Тебя и этому учили? – сказал тогда Устинов.
Он не особо верил моим побасенкам о моей крутой судьбе, а тут немного проникся.
– Немного, – сказал я, думая тогда, что это у меня осталась память от посещения детской «секции» морских лётчиков и баловства на фанерном тренажёре вертолёта Ка-25 и в кабине бомбовоза, стоящего на приколе в дивизии морской пехоты. А ведь мы даже что-то записывали. Кстати, кабина у тренажёра была фанерная, а все приборы и педали с рукояткой управления – настоящие. Даже питание включалось.
Кстати, вспомнив про питание, я посмотрел на его указатели. Ага… Тут напряжение двадцать семь, тут тридцать шесть. Вроде оно. Нормально. Жалко снегоход… Хотя…
Включив кнопки автопилота: высота, тангаж и направление, я встал из кресла и подошёл к лупающим на меня глазами пилотам, скованных одной цепью, связанных одной целью, и сидящих в пассажирском салоне перед дверью в кабину.
Я снова вырубил их и снял наручники.
– Ты что творишь? – воскликнул майор. – Тебе же вышка, теперь! Отпускай нас, и я всё забуду.
– Ты тут главный, да? – спросил я. – А это кто?
Я подошёл к майору и, ощупав его, нашёл удостоверение. Лукьянов Сергей Иванович… майор… Хм! Ощупал других… И ничего не нашёл! Вообще ничего. Даже паспортов. Хотя… Зачем охотнику в тайге паспорт. В мешках может быть? Но нет. «Ксива» всегда должна быть на кармане. Как у Сергея. Спрятанная в обычный советский презерватив размера XXXL. Ха-ха… Других у нас не выпускали. Иностранцы русских очень уважали, когда видели наши презервативы.
– Кто это? – снова спросил я. – Почему у них нет документов?
– Куда мы летим? – спросил майор.
– Серёжа, если мы с тобой найдём взаимопонимание, я посажу вертолёт, включу сигнал «СОС» и вас скоро найдут, если не ты не поймёшь меня, я прыгну с парашютом, а вы полетите на автопилоте сами. Пилоты в отключке и в себя не придут. Давай, решай. Мне надо понимать, с кем я имею дело. То, что это не ваши спецы, я уже понял. Это же надо, – застрелить своего на марше! Так не бывает, Серёжа.
Майор вздохнул.
– В этой жизни всё бывает, – мказал он. – Но тут ты прав. Это «левые» ребята. Боевики одного человека. Охрана прииска. Они тоже из бывших военных, но… Не наши, короче.
– Вертолёт чей? Тоже их?
Я не видел в вертолёте военных маркеров. Да и внутри он был выкрашен в какой-то неприятный для военного глаза серый, а не зелёный цвет. Скамейки, переборки. Скобы какие-то на ней. Такого нет у военных. У тех всё единообразно.
– Да. Вахтовый…
– А ты как тут очутился, Серёжа? – с сочувствием в голосе спросил его я.
– Ха! Как очучиваются солдаты? Послали сюда, вот я и очутился здесь.
– Чонкина, что ли, читал? – удивился я.
Майор кивнул.
– Зачёт! – сказал я и вырубил и его.
Потом вырубил всех остальных и «усадил» на деревянные плоские скамейки. Ну, как усадил. Салон был рассчитан на двадцать восемь пассажиров, а их было шестеро и сидеть они не хотели.
Усадил первого пилота в кресло и пристегнул, как было. Сел сам. Определился с местоположением, курсом. Высчитал скорость, задал её и засёк время. Отключил контроль высоты, и снова вышел с салон. Надел парашют. Вертолёт летел, медленно увеличивая высоту. Я смотрел на радиовысотомер, показывающий не высоту над уровнем моря, как барометрический, а реальную – над земной поверхностью. Поглядывал на часы.
Когда подошло время прыгать, стрелка высотометра показывала тысячу метров. Я перевёл затвор механизма аварийного сброса двери из положения «полёт» в положение «стоянка», нажав ручку, сдвинул дверь влево, распахнув проём не до конца, и, держась правой рукой за верхний жёлоб двери и стоя правой ногой на нижнем, толкнул дверь на закрытие. Потом, обняв свой рюкзак обеими руками, упал спиной вниз в чёрную пустоту.
Пролетев, кувыркаясь в свободном полёте, секунд пять я, за счёт рюкзака, расставленных в стороны локтей и согнутых в коленях ног, стабилизировал положение в позиции «лицом вниз», увидел чуть в стороне белую ленту Бикина, направил тело туда и через несколько секунд, на высоте метров триста, раскрыл парашют. Стабилизатор выскочил и развернул меня ногами вниз. Вышел и основной парашют, дернув меня вверх. Снова глянув на землю, я отпустил рюкзак и, скрестив руки и подёргав стропы, развернулся лицом по ветру, нёсшему меня на деревья.
– Неудачненько, – проговорил я и, подогнув под себя ноги и крепко прижав колени друг к дружке, чтобы промежностью не сесть на сук и не оставить причиндалы на дереве, почувствовал удар. Кожаная одежда смягчила удары о ветки, и я повис на стропах.
– Вроде живой? – спросил я сам себя.
Тонкий линь, на котором висел рюкзак, провис и не тянул вниз. Рюкзак, или на ветке, или на земле, – подумал я и подёргал линь. Рюкзак можно было поднять и опустить.
– На земле, – понял я и по выбранной длине определил высоту, на которой завис.
– Три метра с лих*ем, – сказал я сам себе, чтобы услышать свой голос.
Подтянул рюкзак, достал из кармашка фонарик. Включил. Работает. Конечно! Такую лампочку фиг стряхнёшь, хоть об асфальт фонарик бей. Светодиод, однако!
Игрался я в детстве со светодиодами. Отец приносил. Первые два я, просто подключив к плоской батарейке, спалил. Оказывается, нужно было подобрать резистор. Подобрал и сделал тогда фонарик. Ну, как сделал? Прикрепил к одному плоскому контакту батарейки изолентой, а другой контакт работал как кнопка. Делали мы такие «фонарики» с пацанами. Только у этих лампочкек цвет был: жёлтый, красный и зелёный. Синего светодиода тогда ещё не было. Синий светодиод изобрели только в девяностом году. Но мы всё равно устраивали «светомузыку», мигая фонариками по очереди. Красиво было.
Здесь и сейчас я, задавшись целью сделать маленький, «неубиваемый» фонарик, умышленно нашёл самый яркий светодиод зелёного цвета с силой света «аж» шестнадцать люменов. Подобрал алюминиевую трубку под диаметр круглой батарейки, выломанной из большой плоской, и приладил вместо стекла увеличительное стёклышко, которое отец использовал для ревизии дорожек электрических схем. Ему подарил его один ювелир в Есентуках, которому отец даром отремонтировал телевизор. Очень маленькое стекло. Всего один сантиметр в диаметре. В лупе, естественно. Потом оно отцу разонравилось и он нашёл большую увеличилку.
Фонарик осветил пространство передо мной, и я увидел ствол дерева. Примерно в метре.
– Нормально! – сказал я и метнул рюкзак по направлению к стволу. Он перелетел через ветку и, когда я потянул его к себе, заклинил между ней и стволом. Подтянувшись за линь ближе к стволу, я зацепился за него руками, отстегнул пряжки парашютной системы и, сбросив рюкзак вниз, вскоре был на земле. За линь я стащил купол с кроны дерева и, свернув, прикопал в снегу.
Посмотрел на компас и, накинув рюкзак, побрёл по снежной целине в сторону оставленных загонщиками снегоходов. Благодаря моим манёврам на вертолёте, мы недалеко улетели от этого места. Моей снайперки в вертолёте не оказалось. Осталась у бандитов, меня подстреливших. Пришлось позаимствовать автомат у майора.
Он у него был длинноствольный и снаряжён оптическим прицелом для гранатомёта РПГ-7 и глушителем. Я знал этот «прикол» с оптическим прицелом. Пуля, выпущенная из дозвукового патрона через прибор бесшумной стрельбы, летит по такой же крутой траектории, как и граната ПГ-7В и, поэтому, с помощью обычного ПСО-1 не прицелишься. И прицельная планка на автомате была особая, правильная. Это если стрелять без оптики. Такие вот нюансы при стрельбе с ПБС. И майор их знал… Пусть земля ему не будет пухом.
Мой СКС тоже был неплох, но глушителя у него не было. А сейчас мне глушитель очень пригодиться. Хотя точность у АКМ не та. Лучше уж с глушителем и с оптикой стрелять из РПК. Но машинки разные, да. Для разных нужд. Для противоснайперской борьбы – да, а бегать с РПК по кустам утомительно.
Так размышлял я, чтобы отвлечь себя от мыслей о том, что произойдёт с вертолётом через некоторое время, когда он достигнет высоты четыре километра. Двигатель заглохнет, и вертолёт рухнет на землю.
– Котлета, – сказал я, вспомнив фильм «Особенности национальной охоты» и вздохнув. – Но, что поделаешь? Не я начал эту войну. А теперь назад дороги нет.
Выйдя на заснеженный берег нашей Приморской Амазонки, с облегчением отдышался. Когда шёл, распоротую на спине одежду я стянул наскоро нескольким стежками суровой нитки ещё под деревом и чувствовал себя, когда шёл, вполне комфортно. Но стоя спиной на ветру от проникавшего под куртку холода поёжился.
Снял куртку и, сев на рюкзак, зашил пэобразный разрез получше. На носок подошвы и каблук унтов были набиты подковки, такие продавались в магазине хозтовары, и идти по льду было удобно. И я шёл. По моим прикидкам до снегоходов оставалось километров десять. Ночь только началась, идти было бы комфортно, если бы не мысли о вертолёте и не о предстоящей «резне».
– Хм! Техасская резня бензопилой, – сказал я, вспомнив культовый американский фильм режиссёра Тоуба Хупера. Терпеть не могу такие фильмы, но однажды краем глаза глянуть пришлось.
– Не-е-е… Мы вас аккуратно зарежем, – сказал я, успокаивая сам себя.
Однако покой не приходил. Наоборот начинало колотить, поколачивать. От картинок, что я представлял. От планирования убийства, так сказать.
А потом я вдруг даже остановился.
– А зачем кого-то убивать? – спросил я сам себя. – Сейчас они уверены, что я улетел и не обещал вернуться. Упал вертолёт. Меня там, среди трупов, не найдут. Ну, те, кто знает, что я там должен был быть, подумают, что те, кто был в вертолёте, сбросили меня. А потом разбились при падении. У них ведь установят смерть именно от падения, а не от остановки сердца. Хрен там, что определишь при падении тела с такой высоты. Тем более, что изменения в миокарде у охотничков не-е-ет.
– Поэтому, что? – спросил я себя после некоторых раздумий. – А поэтому, нехай живут эти чёрные старатели. Пока пусть живут, хе-хе. И мы поживём. В тайге пока поживём. Заберу стаю и уйду в горы.
Решив, что убью тех, кто в меня стрел, позже, я «радостно» зашагал дальше.
Нахлынули «воспоминания» об «Улунгинском восстании» в тысяча девятьсот тридцать втором году. О нём я прочитал в архиве ФСБ. В мае тридцать второго года началось крестьянское антиколхозное восстание. Повстанцы продержались месяц, контролировали семьдесят пять посёлков. Отдельные стычки по тайге шли ещё четыре месяца.
В результате к делу о восстании было привлечено более трёх с половиной тысяч человека, сотни из них расстреляны. Все скиты были уничтожены, что положило конец существованию местной общины русских староверов.
Староверы массово бежали в Маньчжурию, а в пятьдесят шестом году на кораблях Красного креста переправились в страны Южной Америки и в Австралию.
– Да-а-а… Семьдесят пять поселений! – подумал я. – А всего было около двух сотен. Оттого по берегам растут дикие абрикосы, сливы, яблони и боярышник. Оттого так пахнет тайга в начале лета.
Глава 5
Когда в две тысяча втором году я прочитал повесть «Груз четыреста», я не думал, что окажусь в верховьях Бикина уже в две тысячи шестом. Где Владивосток, и где Бикин? Я тогда охотой и рыбалкой занимался только в ближайших к Владивостоку окрестностях. До озера Ханка, включительно. И я почти не знал историю Приморского края.
После прочтения той повести я заинтересовался историей, прочитал всего Арсеньева и «нырнул» в архивы. Я только уволился из системы, и контакты были ещё «свежи». В архиве я узнал про исчезнувшие из архива засекреченные дневники Арсеньева. А Владимир Клавдиевич исходил и Приморский, и Хабаровский край вдоль и поперёк и знал, что в нём лежит очень неплохо. Чаще даже не сам находил, а записывал по словам живших в тайге китайцев, и других таёжных жителей. Но и сам, да, нашёл много чего.
Я стал мечтать о Бикине и даже предпринял попытку на него попасть, но дальше Верхнего Перевала на своём «Крауне» не уехал.
А в две тысячи шестом году меня вдруг пригласили на настоящую рыбалку аж в верховья. Тогда я и познакомился с Ефремом и его братом Климом. Ефрем уже был не молод, но ещё хорохорился. И понял я тогда, что сам сформировал будущее, потому что сильно хотел. Даже не так… Не сильно хотел, а знал, что когда-то на Бикин попаду.
А потом мы полетели на Улунгу. Это был когда-то самый большой посёлок староверов. В две тысяча седьмом году я увидел бывшие берёзовые рощи, заросшие ельником. Это были бывшие пахотные земли. Огромные пространства. Когда я попал на Улунгу, в поселке жило три семьи. А до тридцать второго года тут располагались: хутор Чипка, деревня Улунга в двадцать домов, моленный дом с тремя монашками и хутор Свинина. Затем, до середины пятидесятых, там был колхоз, до лета тридцать седьмого года носивший имя начальника УНКВД Терентия Дерибаса, а после его расстрела названный «Красный таёжник». Числилось здесь в тридцать шестом году двести семьдесят подростков и взрослых колхозников. А другие поселения на реке Бикин исчезли.
Вот и поселение на Бачелазе исчезло. Ушли мои староверы куда-то в верховья Бикина.
– Но ведь не перемрут сейчас, – утешил себя я. – А могли бы.
К трём часам я дошёл до снегоходов. Мой «охотники» оставили стоять, как я его поставил. А свои отогнали в ручей. Я решил, что те, кто сюда придёт по утру, точно не знают, на скольких снегоходах приехали «загонщики» и не удивятся, увидев пять, а не шесть.
Поэтому, я подготовил один из них к долгому пути, завёл его, подъехал к своему снегоходу, перегрузил на чужие сани своё имущество и тронулся в путь вверх по Бикину. Отъехав немного, я крикнул свою стаю и пустил её за собой, чтобы затоптать след от снегохода.
Примерно через час мы добежали-доехали до устья Зевы, впадающей в Бикин слева, и свернули на него. Здесь напротив устья на правом берегу Бикина когда-то стоял хутор Старковка с сорока гектарами пашни и пятнадцатью дворами.
Ещё в двухтысячные на Зеве мы обнаружили несколько старых заброшенных охотничьих избушек. Вот в одну такую я и шёл. Это остатки хозяйства некоего Валентина Оберемка, охотившегося здесь с пятидесятых годов. Но, похоже, его век уже закончился, так как уже в этом году зимовье, куда мы приплыли с Ефремом, стояло заброшенным. Именно поэтому у меня и не было опасения, что кто-то найдёт меня в каком-либо зимовье, раскиданных по Зеве.
Километрах в десяти от устья, Зева почти сходилась с Бикином, а между реками лежало почти идеально ровное плато на котором переселенцы распахивали земли, выжигая лес. Сейчас оно уже поросло берёзой и кое где ельником и корейским кедром. Я-то на нём охотился в более позднее время, когда, пробитые охотниками и переселенцами уже совсем заросли, а сейчас утоптанные человеком дорожки ещё просматривались.
В первой половине зимы лоси берёзу не едят, предпочитая более «жирную» пищу: иву, осину. А вот в середине зимы: в феврале-апреле, переходят в берёзовые леса. Вот я и рассчитывал на встречи с сохатыми. Но, конечно, больше всего лоси и другие рогатые обитатели тайги любят у берёзы молодые побеги и листья. А мне, скорее всего, придётся пожить здесь какое-то время.
Родителей, что уезжаю в командировку, я предупредил ещё из Москвы. В деканат Ирина Юрьевна обещала отправить телеграмму об уходе в академический отпуск по болезни и моё заявление с приложенным к нему медицинским заключением. Она сказала, чтобы я спрятался примерно на год. Об этом мы и с Ефремом договорились. О месте встречи, которое изменить нельзя.
– Да-а-а… Обломились мои съёмки «Пиратов двадцатого века», – подумал я, разводя огонь в очаге. Зимовье было полуземлянкой со стенами и двускатной крышей из стволов лиственницы, выкопанной в южном склоне, полого поднимающимся на Зевское плато, возвышавшееся над Зевой на сто – сто пятьдесят метров. Дальше только в десяти километрах от устья, плато снова снижалось полого и образовывало невысокую, метров пятьдесят высотой, седловину, через которую можно было перейти на Бикин. А так, весь правый берег Зевы довольно круто уходил вверх.
Выйдя в нужную мне точку, я осмотрел зимовье, а потом занялся наведением порядка сначала вокруг, а потом и в самой землянке. Стая ещё раньше ушла на охоту. У устья Зевы мы пересекли свежие следы стада оленей. Волки пошли по их следу, а я поехал дальше.
Поработав топориком, я расчистил подходы к землянке с трёх сторон и крышу от кустарника и валежника. Вокруг землянки стояли сосны и, собственно, подлесок был не таким уж большим и справился я с ним довольно быстро. Метрах в десяти – чуть ниже землянки – бил незамерзающий источник, превращавшийся в небольшое искусственное «озерцо» и довольно мощный ручей, сейчас закованные льдом. Расчистив снег, я увидел протекающие подо льдом струи воды.
– Хороший ручей, – подумал я. – Не река, конечно, но, раз зимой не перемерзает, жить можно.
А так, до реки тут было метров двести. Не зная, что землянка есть, не найдёшь её. Если только не по ручью. Ефрем знал.
– Вот, тоже… Что ему здесь делать? – подумал я. – В верховьях? Женьшеня тут нет. Значит, что искал? Правильно! Золото! Не лосей же и не ленков с хариузом.
Это нам нехер делать и мы катались по Бикину туда-сюда. А удэгейцы – народ практичный. И сюда братья-индейцы пришли именно потому, что я сказал, что «хозяин» здешней тайги Оберемок умер год назад. Откуда знал? Да, всё оттуда же. А Дункай не удивился. Куда уж больше удивляться, чем они были удивлены, когда я рассказал им про своё перерождение?
К моему удивлению, землянка не была «одноместной», как обычные охотничьи зимовья. Это было длинное здание, заглубленное в глиняный склон. В центре от двери до противоположного торца землянки на глиняном «постаменте» лежали старые шкуры. И я понял, что это лежанка с проложенными в глине тепловыми каналами, шедшими от очага, вырытого прямо в торце глиняного постамента. По сути, это была печь, по типу «русской», в которой варили, поставив чугунки вовнутрь. И хлеб-пироги пекли, положив тесто на противень. Очень удобная вещь. Труба тоже была глиняной и возвышалась у дальней стенки землянки.
Растопив очаг, я вскоре снял с себя мокрую от пота одежду и уложил её сушиться. Сам переоделся в «сменку». Лёг на печную лежанку и, думая немного «разгрузить» спину, неожиданно заснул, как выключился.
Проснулся от царапанья когтей о дверь, открывающуюся, от зверья, наружу. А окошко над дверью, закрытое ставнями, открывалось вовнутрь. Правильно. Чтобы, если снегом заметёт, выбраться. Хорошая землянка. Мне она сразу понравилась. В спальне, отделённой старыми сшитыми лосинными шкурами от «зала», тепло стало уже через тридцать минут, после розжига очага. Ну, и на двери полог тоже имелся. Главное, что дров сухих было заготовлено на всю зиму. Скоропостижно хозяин преставился.
Скреблась, естественно, Ракша. Стая приволокла по частям трёх оленей. Хм! И наотрыгивали они ещё килограммов сто. И прикопали. Чтобы дошло до кондиции, да. Вот, хм… Любители «остренького». Что волки, что собаки, деликатесом считают слегка подтухшее мясо. Вскусняшек загтовили, хе-хе…
Поблагодарив волков, освободил мясо от остатков шкуры, нарезал на порции и, посолив-поперчив, уложил на противень в очаг.
В землянке была и своя посуда. Много посуды. Я даже стал склоняться к тому, что это было не зимовье, а монашеский скит. Раньше… До тридцать второго года… Слишком много я обнаружил посуды во «встроенных» в глиняные стенки, нишах. И глиняной, и чугунной. Скиты тут были не большие. Женские, в основном. И жили в них монахини по три-четыре человека.
– Значит недалеко стояло сельцо, – подумал я. – А ниже на заливном берегу сенокос… А выше пахотные земли. Запросто. Тут, как я понял из архивных материалов, всё было распахано. Слишком удобное плато. Это потом что-то заболотилось и заросло лиственницей, что-то заросло осиной и берёзой. Сейчас, вон, ель и сосна проросли.
– Ладно. Что было, то – было. Что есть, то – есть.
Не дав кожаной одежде пересохнуть на печи, я вывесил её на верёвке, поужинал олениной и немного поиграл с молодыми волками, которых знал с того года, как только что народившихся щенков. Потом, когда стемнело, я долго лежал между Ракшей и Акеллой и смотрел на звёзды. Лежал и думал, что получилась какая-то херня с моей жизнью. Не век же мне коротать в тайге с волками? Я ведь не волк, а человек! И ничто человеческое мне не чуждо. Любовь, жена, дети…
– Млять! – время от времени восклицал я, а Ракша удивлённо поднимала голову, словно молча спрашивала: «Чего это ты? Ведь хорошо лежим!».
* * *
Утро было прекрасным. Стая ушла в поиск, а я нашёл широкие охотничьи лыжи, обклеенные шкурой, снятой с ноги лося. Очень удобные были лыжи, и я с удовольствием на них походил и даже, на третий день добыл изюбра-десятилетку, выведшего стадо на левый, пологий берег реки, пощипать ивняка.
В этот раз стая вернулась без добычи, и кормильцем стал я.
Четвёртый день у меня был рыбным. Нашёл я здесь и «пешню» – не очень длинную палку с железным наконечником и петлёй на другом конце, с помощью которой была продолблена лунка, из которой я достал нескольких приличного размера короткорылых ленков. Они в половозрелом возрасте становятся оседлыми и неплохо ловятся из-подо льда и на химическую «муху», и на блесну.
На пятый день я задумался и весь день ходил – «просто гулял». В конце концов, я решил, что даю этим придуркам ещё неделю, чтобы успокоиться, а потом начинаю действовать. Не то, что мне тут не нравилось. Просто…
– Какого хрена я буду тут мучиться-выживать, а они будут там жить-поживать и добра наживать? – подумал я тогда и… неделю не выдержал.
Зло меня взяло. Уже через день я сел на снегоход и поехал домой. Стая побежала вслед за мной. По пути я забрал спрятанные канистры с бензином и привёз их в зимовье к Ефрему. Братья встретили меня, спокойно, словно я ездил на обычную рыбалку-охоту. Ефрем так и спросил:
– Как поохотился?
– Нормально, – сказал я. – Десятилетку убил. Вот шкура в санях. Рыбку половил. Отдохнул на славу.
– А чей это у тебя снегоход? – спросил Ефрем.
– Позаимствовать пришлось, – неопределённо пожав плечами, сказал я.
– Хм, – сказал Ефрем и сдёрнул брезент со стоящего на льду снегохода. – Пригнали. Сказали, что ты чужой снегоход забрал, а свой оставил. Сломался?
Я пожал плечами, не зная, что ответить.
– Так получилось, – наконец-то сказал я. – На Зеву ездил. В то зимовье.
– Да? – удивился Клим. – Далеко. Чего тебя туда черти понесли?
– В посёлке много чужаков было. А я отдохнуть хотел.
– Да? Отдохнул? – спросил Ефрем и усмехнулся.
– Очень хорошо отдохнул, – кивнул я. – Только твой СКС потерял. Утопил.
– О, как! Понятно. Кхм! Тут свояк проезжал, сказал, что вертолёт со старателями упал и разбился.
– Где упал? – спросил я.
– Где-то в верховьях Имана. Недалеко от Мельничного.
– Никого не задел?
– Там зелёное море тайги, – усмехнулся Ефрем.
– Кто-нибудь выжил?
– Свояк говорил, а ему лётчики из лесоохраны говорили, что с огромной высоты упал вертолёт. Части и то, что осталось от тел, разлетелись по горе, на которую он упал. Н е всех ещё нашли. Там пол тайги от падения по верхам выгорело. Кедрач… На пожар и среагировали. Потом уже нашли вертолёт.
– На их месте должен был быть я, – подумал я, мысленно содрогаясь и представляя картину и «утешая» себя. – Но они уже ничего не чувствовали.
А потом я представил, как меня, действительно, сталкивают в открытую дверь вертолёта.
– Мне и двух тысяч метров хватило бы, – подумал я и пожалел, что времени было мало, и я не успел просканировать память майора.
– Но кого-то в плен взять надо, – подумал я. – Взять и допросить.
– Про меня что-нибудь спрашивали?
– Кто?
– Те, кто снегоход пригнал.
– Не-е-е… Не спрашивали. СКС пытались «отдать», который ты утопил. Но я не взял. Дурак я на себя срок брать?
– Да? – удивился я, улыбнулся и подумал, что оружие «пробили» по базе и узнали, что СКС не Ефрема и не мой. А ничей. И привезли, чтобы «прокачать» Ефрема.
– Так они дальше поехали? – спросил я.
– Дальше, – покивал Ефрем. Не те, которые туда ехали. Другие. Те – вроде на военных похожи были, а эти простые… Охотники.
Я покивал и улыбнулся.
– Точно – охотники. Куда поехали?
– В Яру, сказали, их машина ждёт.
– Узнать бы, что за машина? – вздохнул я.
– Подойдёшь к Дункаю. Он, точно знает. Он у нас всё про всех знает. Шаман, однако.
Мы рассмеялись.
– А те про меня спрашивали?
– Спрашивали. Сказал, как ты сказал. Давно знаю. То, сё… Ну, всё, как положено.
