Текст книги "Мельница 5 (СИ)"
Автор книги: Михаил Шелест
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
Ведь следующий «официальный» рок-фестиваль под эгидой Министерства культуры СССР должен был состояться в следующем, восьмидесятом году в Тбилисси. А тут мы, оба на!
По итогам Тбилистского фестиваля фирма «Мелодия» выпустила двойной альбом. Мы тоже выпустим свой альбом. Потому и вложился я в наш рок-фестиваль от души, и от мошны изрядно.
Над качеством звука мы тщательно работали с каждой группой. Я не зря сказал про восьмиканальный пульт, который собирал звук и выдавал его через колонки. Все восемь каналов уходили ещё и на «Soundcraft Magnetics SCM 381−8» – восьмидорожечный студийный бобинник на дюймовой ленте, сейчас спрятанный в специальном стальном коробе. Транспортный механизм у него был смонтирован на литой алюминиевой плите, и я надеялся на то, что звук не будет плавать от сотрясания асфальта и порывов ветра. И запись сгодиться для изготовления матриц. Тбилистский фестиваль проводили и записывали в филармонии, а мы на воздухе, да-а-а…
Сам магнитофон обошёлся мне в три тысячи шестьсот британских фунтов в пересчёте не курс йены. Двадцать бобин дюймовой ленты «Ampex 406» по двадцать два фунта за катушку, соответственно – четыреста сорок фунтов.
На каждую семьсот пятидесятиметровую ленту вмещалось около тридцати минут записи. Значит, у нас было плёнки на одиннадцать часов музыки.
Глава 27
Фестиваль был открыт исполненными нами песнями: «Поворот», «Кого ты хотел удивить», «Так бывает», «Снилось мне» и «Ветерок». Песни буквально взорвали собравшуюся публику. А публики было много. По примерным подсчётам в первый день собралось около тысячи человек.
«Сидячих» мест, естественно не хватило, но гости и не сожалели. Многие слушали от палаток, одновременно выпивая и закусывая. Оперативный комсомольский отряд, дежуривший на мероприятии и обеспечивающий, так сказать, порядок, не препятствовал, но предупреждал. Такие слушатели использовали фестиваль для общения, отдыха и удовольствия, а истинные ценители «русского рока» вели себя очень активно, находясь рядом со сценой. Они и аплодировали, и танцевали, и просто шумели, и даже подпевали. За год новые песни быстро разлетелись по городам и весям, и звучали из всех окон и всех магнитофонов.
Площадка и со сцены, и со стороны смотрелась красиво. Вокруг стояли столбы с фонарями и гирляндами цветных лампочек. Сцена хорошо освещалась и расцвечивалась. Несмотря на солнечный полдень это создавало настроение.
Телевизионщики, сначала скучные, теперь и сами «завелись» и операторы показывали мне свои большие пальцы. У меня, как у одного из организаторов, взяли интервью. Под звуки песни Юрия Лозы, которые исполняла следующая рок-группа, я рассказал о планах «построения светлого будущего на отдельно взятой территории».
– Там будет горнолыжная трасса с канатным подъёмником, – показывал я на горку. – Там кемпинги для гостей. В лесу беговая дорожка с лыжнёй.
– Канатный подъёмник? – удивилась интервьюер. – Как на Сахалине?
– Нет. Пока только бугельный, это – трос с устройством, за которое цепляются лыжники, чтобы их тянули вверх. Но это примерно через год-два. В зависимости от финансирования.
– Отличные планы, Михаил. А фестиваль и на следующий год состоится тут?
– Если участникам понравится наша площадка – добро пожаловать. Но капитальную сцену мы так и так ставить будем. Отдыхающим на Шаморе явно не хватает зоны активного отдыха.
– Успехов в начинании, Михаил!
– Спасибо, – поблагодарил я и прошёл в «зрительный зал».
Милюков сегодня, действительно, ушёл на «задний план» и, как он с сожалением сказал: «тупо переводил японскую плёнку», отдав крупные планы телевизионщикам. Те прибыли с передвижной телевизионной станцией – фургоном с камерами, коммутаторами, звукорежиссёрским оборудованием, видеомагнитофонами. Я заглядывал к ним утром и убедился, что настроены они на съёмку серьёзно.
Сейчас тоже заглянул, дабы проверить, как идёт процесс. По серьёзно-нахмуренному лицу режиссёра, переключающегося с камеры на камеру, я понял, что лучше обойтись без вопросов. Увидев меня, режиссёр показал мне большой палец левой руки. Я, улыбнувшись, кивнул и ушёл к Ирине и Владимиру.
Каждая последующая группа исполняла песни какого-нибудь ставшего известным в моё время исполнителя, но пока ещё не спетые ими.
После пяти песен Юрия Лозы: «Плот», «Девочка сегодня в баре», «Я умею мечтать», «Пой моя гитара», «Что сказано, то сказано», прозвучали пять песен Наутилуса: «Дыхание», «Прогулки по воде», «Гудбай Америка», «На берегу безымянной реки», «Я хочу быть с тобой». Потом – пять песен Виктора Цоя: «Звезда по имени солнце», «Группа крови», «Кукушка», «Последний герой», «Хочу перемен».
На этом первый час фестиваля незаметно для многих завершился. Я же физически ощущал, как вращается магнитофонная лента звукозаписывающего оборудования и натурально считал минуты качественной музыки, ложащейся на качественную плёнку. Эти песни мной уже были спеты и даже качественно записаны, но я хотел ими поднять уровень нашего фестиваля и его значение в рок-движении. Я рассчитывал на то, что наше звучание обратит внимание таких музыкальных мэтров, как Александр Градский и подобных ему. И они приедут к нам. Обязательно приедут. Почему-то я в этом был уверен.
Особенно, если гарантировать им качественную запись на магнитную ленту. Александр Градский вряд ли, станет участвовать в конкурсе, и, скорее всего, если выступит, то, как гость. С каким-нибудь широко известным блюзом Рэя Чарльза. Нет у него подходящего репертуара. Сейчас он записывает «Сюиту „Русские песни“», которая выйдет в восьмидесятом году. А она не соответствует духу и букве фестиваля.
– Хотя… – думал я. – Помнится, в том же восьмидесятом году Градский запишет на ленту и сборник песен на стихи Саши Чёрного «Сатиры». А это очень даже могло бы быть нам в тему. Главное – к тому времени построить нормальную студию звукозаписи. Но за этим дело не станет. Строительство специальных объектов на территории, принадлежащей КГБ, с гражданскими властями согласованию не подлежало. Всё решится на уровне комитета, а это значит – Андропова. А с им уже всё решено.
Эскизы проектов и техническое задание у меня были готовы. Скоро сюда должны будут подъехать специалисты-геодезисты-проектировщики, а потом и бойцы строительного батальона. Специального строительного батальона государственной безопасности, а не простого стройбата. И построят они здесь за четыре года «спецобъект стратегического назначения», а именно – культурно-спортивный реабилитационно-оздоровительный центр.
Много сейчас из Афгана ребят повезут. Кого на «чёрных тюльпанах», а кого в госпиталя. В том числе и бойцов специальных подразделений. Вот для них я и готовил реабилитационную площадку. Для тех, кто выжил, но остался ущербным. Напрямую Юрию Владимировичу я свои «медицинские» планы не озвучивал, но он понял. Зачем тогда мне нужны были тут пандусы для заезда кресел и кроватей-каталок? Не для спортсменов же и не для бойцов спецназа КГБ, которые здесь будут проходить физподготовку?
Следующим часом прозвучали песни Валерия Сюткина: «Я – то, что надо», «Любите девушки», «Король оранжевое лето», «42 минуты», «Семь тысяч над землёй»; Вячеслава Малежека: «Мозаика», «Верните мне лето», «Провинциалка», «Лапонька», «Лилипутик»; Юрия Антонова: «Двадцать лет спустя», «Крыша дома», «Зеркало», «Сова месяц взошёл на трон», «Море-море».
Кассеты и бобины крутились, я мысленно потирал руки. Всё шло, как и было задумано. Предложили публике антракт, публика от антракта отказалась. Однако Ирина с Владимиром незаметно исчезли, пока я обходил территорию и проверял работу «оперативных комсомольских дружинников». Чтобы не тусовались возле сцены. Я знал их всех в лицо и периодически выгонял «в народ».
– За каждым из вас, – внушал им я, – закреплена конкретная территория. И если что-то вдруг на ней случится, вам такой пистон вставят, что мало не покажется.
Доходчиво объяснял. До всех, пока, ходило. Ответственных ребят крайком подобрал. Ничего, – думал я. – На следующий год будут мои «бойцы» дежурить.
Кроме дружинников, дежурил милицейский патруль на жёлтом УАЗике, который выполнял, с одной стороны, превентивную функцию предотвращения правонарушений, а с другой, оказывал моральную и физическую поддержку комсомольским патрулям.
Солнце закатилось за сопку, но стало веселее от разноцветных лампочек. Оставались ещё два часа программы первого фестивального дня. Завтра будет подведение итогов: раздача призов и дипломов, и двухчасовое выступление Владимира Семёновича Высоцкого. Но до завтра ещё надо было дожить.
Обходя территорию я видел, что молодёжь постепенно набиралась алкоголем и «накалялась». Приходилось проводить разъяснительные беседы и грозить последствиями. Не очень помогало, если честно.
Тогда я применил против «потерявших берега» гостей своё секретное оружие. Подходил, дружески обнимал за плечи, пожимал руки, и, таким образом, приводил «питухов» в трезвую кондицию.
Неожиданное протрезвление производило на много выпивших удивительное впечатление в буквальном смысле слова «удивительный». Многие поначалу тупо стояли, кто мог стоять, или сидели, кто стоять не мог. Потом некоторое время смотрели на меня, и начинали буйно выражать свои эмоции. В основном – радостно-удивлённые.
На мои действия с отрезвляющим эффектом обратили внимание милиционеры.
– Ты что это делаешь? – спросил один из них.
– Гипноз, – сказал я. – Отрезвляющий.
– Да, ладно, – не поверил он, но я не отреагировал и не стал убеждать.
– А мы хотели уже в вытрезвиловку начинать увозить народ.Терпеть не ногу тут дежурить. Разрешали бы в море макать… Так, нет, вези их чёрт знает куда… Хм. А тут ты… И любого можешь?
Я пожал плечами.
– Понятно. Тогда мы к тебе их будем водить?
– Не-не-не, – замахал я руками. – Я лучше сам похожу. А то, как-то неудобно получится… Люди от меня шарахаться начнут, хе-хе-хе.
Милицейский сержант тоже посмеялся.
– Мы тебя по рации вызовем, если что, – сказал он и добавил, показав на выданную мной «детскую» рацию Sony ICB-180, – Отличная рация! Очень лёгкая.
– Это самая простая рация. Не для работы. Для отдыха, игр… У неё дистанция до километра всего, – чуть-чуть принизил достоинства рации я.
На самом деле, на открытой местности она доставала на расстоянии до километра, а на равнине до пяти. Но нам тут такой было как раз достаточно.
– Сразу чувствуется рука «Большого Брата», – в пол голоса произнёс сержант, улыбнувшись. – На такие штуки о-го-го какое разрешение нужно.
Я только пожал плечами. Пока таких нам было достаточно. Городская телефонная линия здесь имелась. А что ещё нужно для работы? Только деньги, время и желание. Желание у меня имелось. Времени было мало, но его можно перераспределить. Денег совсем не было, но была возможность воспользоваться государственным ресурсом. Юрий Владимирович проект, в принципе, одобрил, а там у меня такое наворочено, что «мама дорогая».
Дальше звучали песни Андрея Губина: «Мальчик-бродяга», «Лиза», «Птица», «Зима-хоолода», «Девушки, как звёзды», Валерия Меладзе: «Свет уходящего солнца», «Притяжения больше нет», «Сэра», «Небеса», «Красиво», Алёны Апиной: «Ксюша», «Электричка», «Бухгалтер», «Узелки», «На теплоходе музыка играет».
Причём, женский вокал группы из Находки, вызвал визг восторга у слабой половины, «зрительного зала».
Песни «Иванушек Интернэшенэл»: «Тополиный пух», «Тучи», «Снегири», «Девчонка, девчоночка», «Реви», заставили танцевать даже Ирину с Владимиром, снова появившихся в зрительном зале. Они были раскрасневшиеся и весело блестели глазами, то есть, явно хорошо «пообедавшими» в нашей большой палатке. Даже, я бы сказал, вкусившими. И тут я вспомнил, что сам ничего ещё сутра не ел.
Я ушел с площадки под песни Димы Билана: «Невозможное возможно», «Молния», «Я твой номер один», «Держи», «На берегу неба», а вернулся, быстро перекусив, под Юрия Шатунова: «Седая ночь», «Белые розы», «С днём рождения», «Детство», «Не бойся».
Последний музыкальный коллектив свернулся, я а включил подборку танцевальных песен из репертуара того же Шатунова и тех же Иванушек Интернэшнл, и это получилось так органично, что некоторые даже не заметили, что фестиваль уже закончился. Началась «обычная» дискотека.
Я подошёл к разошедшимся друзьям и спросил, включившись в ритм:
– Ну, как вам? – спросил я.
– Это будет бомба, Миша, – сказала задыхаясь от быстрого темпа «скачек», Ирина.
– Это шедеврально, как сказал бы твой нелюбимый Любимов, – произнёс Высоцкий, смешно выкручивая ноги. – И ты всё это записал?
– Надеюсь, – сказал я и внутри меня всё похолодело.
– А вдруг, что-то пошло не так? – подумал я. – Но тогда звукарь позвал бы меня.
– Пойду проверю, – сказал я.
– Я уже спрашивала, – сказала Ирина. – Хорошо всё, Миша.
Я облегчённо выдохнул.
– Не слушала?
– Как можно, шеф? – удивилась Ирина. – Ты же запретил даже перематывать.
– Ладно, – махнул я рукой, – померла так померла.
– А на твоём «Акае» послушала, – улыбнулась она.
– И как? – спросил я, но уже знал, что хорошо. Тоже слушал чуть-чуть.
– Отлично, – проговорила Ирина лихо отплясывая.
– Ну, тогда танцуем! – выкрикнул я и, подпрыгнув, как заяц выкинул вверх правую руку с кулаком. Хотя, устал я до дрожи в коленях.
Но подходил то один участник фестиваля, то другой, то сразу несколько м что-то мне говорили, говорили. Хватали за руки, хлопали по плечам. «Комсомольцы» дышали на меня перегаром и сулили «золотые горы».
– Пойду часок покемарю, – сказал я, – Ещё нужно ночь простоять и день продержаться.
И ушёл. Пары больших бобин, записанных на девятой скорости давали мне не один час, а целых три, но я проснулся через два.
* * *
Ночь прошла без особых эксцессов. Без драк не обошлось, но ночная смена дружинников, работавшая не за так, а за деньги, вовремя их пресекла, а я, придя на вызов рации, немного привёл хулиганов в чувство. В конце концов, я так всем примелькался, что дебоширы сразу сдавались в плен. Были и такие, кто умудрялся напиться трижды за сутки.
Утром кто-то назвал меня фашистом, за то, что я не захотел снять с его похмельный синдром. Это был как раз один из «трёхсрочников».
– Зато, лучше запомнится фестиваль, – сказал ему я. – Похмелись тем что пил.
– Так, разве я помню, что пил? – вздохнул парень.
– Водка – универсальное лекарство, – высказал я банальную «мудрость».
Подняв «санитарную команду», заставил их заняться приборкой территории. Ребята вяло отбивались, но я был настойчив, неумолим, как тайфун и угрожал лишить наградных. Поэтому они смирились. Но я сказал, что у меня в подсобке вместе с вениками стоит ящик «Жигулёвского». «Санитары», немного взбодрившись, исчезли. Но я пошёл вслед за ними и немного попинал их ногами.
Территория напоминала мамаево побоище. А в четырнадцать часов должно было приехать высокое начальство. Было раннее утро, но… раньше сядешь, раньше выйдешь. Вскоре «санитары» шуршали метёлками-вениками, сбивая с ритма, как в том анекдоте про французского дворника, просыпающийся лагерь.
Снова вытащили всю аппаратуру, кроме инструментов, из контейнера. Владимир Семёнович решил сегодня справиться одной семиструнной акустической гитарой и микрофонами.
– Чтобы органично звучало, – сказал он. – С оркестром тоже хорошо, но не то.
Я был с ним согласен. Его песни, спетые им же под аккомпанемент электронных инструментов, это, на мой субъективный взгляд, – пошлость. А вот французские песни звучали под электрогитары и орган органично. Вылитый Джо Досен. Я ему, в смысле, Владимиру Семёновичу, прилично «насочинял». И эти песни писать уже надо. Ирина только всё никак не может уломать отца, а он Брежнева, чтобы разрешили выпустить пластинку.
Владимир Семёнович, благодаря своим-моим, амулетам чувствовал себя утром превосходно, хотя выпили мы с ним и Ириной вчера изрядно. К нам ещё и комсомольцы присоседились, а те – ребята крепкие. Весело было, короче. Только я один всю ночь посты ходил проверял.
Не удержавшись, я проверил запись на первой «студийной» бобине. Ах, как звучали все восемь каналов! Три гитары, клавиши, два микрофона на ударные и два на голосовые микрофоны звучали почти идеально, но их ведь можно было и отрегулировать. Душа моя пела и плясала под любимые песни в нашем с ребятами исполнении.
– Да-а-а, – подумал я. – Теперь у этих плёнок цена высока, а лет через сорок им вообще цены не будет.
Почему я сказал, что наш фестиваль «громыхнул»? Хм! Он не громыхнул. Он буквально «взорвал» весь Союз. Его показали по центральному телевидению почти целиком. Милюков наскоро проявил свои плёнки. Не все. Чуть-чуть. Наши телевзионщики их пересняли, отрежессировали, сделали репортаж и отправили в Москву. Москва запросила больше, созвонилась с Милюковым, заставила сделать копии и копии передать самолётом. Четыре часа плёнок – это, скажу я вам много.
А буквально через неделю по центральному телевидению и громыхнуло. Качественно так шандарахнуло. Мы даже на Бачелазе услышали, хе-хе. Сначала передали по Голосу Америки. Потом командир взвода спецназа КГБ сообщил, что скоро вылетаем домой. А потом получили подробную радиограмму. Нас с Ириной срочно отзывали в Москву. На ковёр, так сказать. Хорошо, что мы к тому времени уже около двух килограммов золота «намыли».
Глава 28
Милюков сильно расстроился, что у него ничего не получилось снять. Он увидел мою стаю. Понял, что это «такой подарок, мимо которого если пройдёшь, то другой обязательно подберёт, а ты всю оставшуюся жизнь локти кусать будешь». Это он сам так сказал. Только Ирин «сценарий» категорически забраковал.
– И что делать там его стае? – спросил Милюков. – Рвать на клочки белогвардейцев? Кто ж такое смотреть будет? Не-е-е… Тут думать надо. Я, например, вижу что-то похожее на «Повесть о настоящем человеке», только в мирное время. Упал, допустим, в тайге самолёт. И лётчик выбирается к людям. Как-то сдруживается с волками. Спасает, например, как Миша и рассказывал, вожака стаи от тигра, но тот всё-таки погибает. Выживает волчица. С ней они и идут вместе, время от времени отбиваясь от, хм, Шерхана. Можно даже эти клички оставить. Лётчик же давал… Вот они и идут, идут, и приходят к людям. А лётчик потом бросает авиацию и идёт работать лесником.
– С чего бы? – удивился Высоцкий.
– Хм… Ну… Это… Травма у него.
– Тигр руку откусил, – предположил я шутя.
– Ага, – согласился Милюков, потом увидел моюулыбку. – Да, ну тебя, Михаил. Шутиш ысё.
– Хм, – нахмурился Высоцкий. – А, пожалуй, я бы за такую роль взялся бы.
– А где тогда ему место? – ревниво спросила Ирина, показав кивком головы на меня.
– Ой, – не будет места, так и слава богу! – сказал я. – И, кстати… Он ведь может не сразу к людям выйти, а через несколько лет. Как Робинзон Крузо. Где-нибудь перезимует. Волчица стаю собьёт. Потом они дальше пойдут. А по пути он и золото найдет.
– Точно! – сказал Милюков. – Тут-то он может встретиться с Михаилом – охотником из староверческого поселения.
– Хм! Неплохо закрутили, – сказала Ирина Юрьевна. – Пожалуй, вы правы. У Володи как раз такой типаж.
– Какой? – спросил Высоцкий.
– Мужественный. Тебе идёт с бородой. Робинзон Крузо из тебя неплохой получился бы.
– А я название придумал, – сказал я.
– А ну, ка? – заинтересовался Милюков.
– Выживший, – сказал я.
Милюков задумался и переглянулся с Высоцким. Тот показал большой палец.
– Только…
Я сделал паузу, словно собираясь с мыслями.
– Что-то мне совсем расхотелось сниматься в кино, – наконец-то сказал я.
– Почему? – удивилась Ирина Юрьевна.
– Потому что у меня начинается кризис.
– Кризис жанра? – пошутил и хохотнул Высоцкий.
– Кризис нехватки времени. У меня уже сейчас учтена каждая свободная минута и их становится всё меньше и меньше. Боюсь, скоро наступит цейтнот.
– Да-а-а, – Ирина согласно покивала.
Как не ей знать, что с получением территории Шамаровского аэродрома в пользование у меня начинаются сложные дни, недели, месяцы, а, возможно и годы. Она знала мои планы, и это были наши с ней планы. Конечно, она обещала подобрать тех, кто будет мне помогать, но ведь управлять и строительством, и технической эксплуатацией объектов, и эксплуатацией профильной, придётся мне. А ведь у меня уже хлопот полон рот. В конце концов, нужно уже начинать готовиться к следующему рок-фестивалю.
Кстати, как не странно, на этом фестивале гран-при получили не мы, а группа из Лучегорска с песнями «Иванушек». Мы вообще ничего не получили, что несколько меня расстроило. Почему-то расстроило, хм. Даже странно…
Голосовали зрители по паспортам, и потому, голосование было объективным. И я понял, чего не хватает народу? Лёгкой музыки. Не Цоя и не Кинчева, а танцев. Хотя, честно говоря, я это и раньше догадывался, но голосование «ногами» мои догадки подтвердили.
– А как же твой сценарий про гардемаринов? – спросила Ирина. – Неужели, отдашь роль другому?
– Да, понимаешь, Ирина Юрьевна… Я вдруг понял, что там махать ногами и драться на кулаках – не благородно. Даже Жан Маре если и дерётся, то дерётся в образе дворянина, переодетого в простолюдина. А моё искусство – это именно драки. Даже в европейском фехтовании я не очень силён. Японские мечи – да, а шпаги и рапиры – не моё.
– Ага, – хмыкнула Ирина. – Видела я, как ты упражнялся с рапирой.
Я скривился.
– Это делетантизм. Есть другая задумка. Мы, кстати, её уже обсудили с режиссёром Иногаки – фильм про белого самурая. Русского, попавшего на Японские острова, и ставшего самураем. Он обучил крестьян и вместе с последними самураями они противостояли императорским войскам, вооружёнными пушками и картечницами Гатлинга. Это такие, типа, пулемёты.
– Хм, интересный сюжет, – сказал Милюков, и поморщился, – но это чисто японская специфика.
– Тадаси, наверное, ухватится за такой сюжет, – предположила Ирина и усмехнулась. – Жаль. Я просмотрела… Хм… Мы просмотрели отснятый материал. И скажу я тебе, что ты, хм, «дилетант», смотришься в кадре очень уверенно и гармонично. Правда, Андрей?
– Да-да-да… Есть небольшие нюансы, но это даже идет на пользу фильму. Вносится такой, я бы сказал, документализм…
– Не должно быть никакого документализма в экшене, – сказал, хмыкнув, я. – Там все сцены должны быть на высшем уровне художественного реализма. Мне этот документализм мешал смотреть «Зону особого внимания».
Милюков надулся и отвернулся, Ирина прыснула, а Высоцкий хмыкнул.
Не нравились мне наши кинорежиссёры. И фильмы наши не нравились. Особенно – «игрровые». Редко какие хотелось пересматривать. Серьёзные – да. Штирлица, Верещагина с Суховым, смотрел бы и смотрел, а «Как царь Пётр Арапа женил?», – так ни боже мой. Даже Дартаньян с мушкетёрами – полное… Хм… Ничто… По сравнению с любой западной версией.
Попытался я что-то изменить своим сценарием, насыщенным драками и перестрелками, но получится, скорее всего, такая же «шняга», как и прошлые «Пираты». Не могут наши режиссёры «картинку делать». Не учат их этому, что ли? Или слишком много у наших режиссёров свободы, как художника?
Западный режиссёр, он, как ремесленник, реализует концепцию, которую уже подготовили продюсеры и сценаристы. А наш, ска, даже сценарии переделывает по своему усмотрению. Милюков тоже пытался, когда ему «что-то вдруг навеяло», внести изменения, но я «тупо» встал на дыбы.
И ни я, ни Ирина не можем убедить его монтировать фильм по принципу – монтаж по движению, когда склейка идёт не по логике сюжета, а по физическому движению объекта, взгляда или камеры, с ускорением темпоритма. Как в крепком орешке', например. И от «стэдикама» – системы противовесов, позволявшей снимать плавную картинку, даже прыгая, – он отказался.
Хорошо, что Иногаки прислушался к моему мнению. На него одна надежда, что мой сценарий не превратится в очередную «Зону особого внимания». Горбатых, видимо, могила исправит… И в таких фильмах предлагает участвовать Ирина? Нафиг-нафиг.
Я и гардемаринов им не отдам. Приглашу какого-нибудь западного режиссёра. Там ведь режиссёры – инженеры движения и хореографы физического действия, а у нас, ска, философы монтажа. И бюджет на кино дают такой, что приходится по помойкам реквизит собирать, вместо того, чтобы его изготовить такой, какой нужен по сценарию. Фигуру под костюм подгоняем, ага… И нафиг мне такое кино?
Например, режиссёра Ричарда Лестера можно пригласить. Он снял в семьдесят третьем году «Трёх мушкетёров». Или Стивена Спилберга…
– Хм! А ведь я его хотел Высоцкому отдать, – подумал я. – Хотя… Может быть с ним и получится снять так, как хочется. Но ведь не режиссёр я. И он не режиссёр. И у него не получится того лёгкого романтического фильма, какой получился у Дружининой. У Дружининой получился «женский фильм»: крупные планы, свет сквозь листву, песни-исповеди, где чувства звучат открыто.
У Высоцкого романтика получится другая, мужественная, суровая. Она выражалась бы не в красивых словах, а в поступках и молчании. Его гардемарины – не идеальные юноши, а ребята, которые ещё не знают, как быть правильными, но уже точно знают, какими нельзя быть.
– А мне какая романтика ближе? – подумал я. – Конечно – мужская. Высоцкий умеет показать человека на пределе, когда маска срывается и остаётся суть. Троица: Корсак, Белов, Оленев будет держаться у него не на лозунгах, а на проверенной в деле верности.
– Злодеи не будут смешными. Лесток, Брильи, Зотов – это люди системы, у которых есть своя логика и своя правда, и они искренне считают, что служат государству. Такой подход сделает конфликт глубже: это не «хорошие против плохих», а столкновение разных представлений о чести.
– Фехтование и погони у Высоцкого будут не танцами, а схватками: в них будет чувствоваться риск, усталость, ошибки. Удар шпаги – не красивый жест, а действие с последствиями. Падение с лошади – не трюк, а боль. В этом будет честность: зритель увидит, что героизм – это не отсутствие страха, а умение действовать, когда страшно.
– Но я ведь так и видел фильм, когда переписывал сценарий. Писал одно, но видел другое. Кстати, у Ричарда Лестера тоже получился бы фильм не роммантический. Он бы убрал всю сентиментальность. Его «Гардемарины» стал бы фарсом и физической комедией, где драматические моменты играются с подмигиванием, а серьёзность постоянно спотыкается о абсурд. У Лестера мушкетёры дерутся одновременно с десятком гвардейцев, попутно переругиваясь, роняя друг друга и используя как оружие всё подряд – от стульев до бочек.
– Хе-хе… У Лестера шпажные поединки гардемаринов были бы неряшливой, шумной свалкой, где Алёша Корсак случайно протыкает собственную шляпу, Василий Ломоносов роняет очки в самый неподходящий момент, а Никита Оленев пытается произнести благородную речь, но его постоянно перебывает кто-то, влетающий в кадр.
– А Спилберг? Спилберг обожает истории о дружбе, юношеском задоре и больших чувствах на фоне исторических событий. Он умеет снимать так, чтобы даже в самых драматичных поворотах оставалось место для тепла и надежды. Представь: сцены дуэлей и погонь у него получились бы зрелищными, но не жестокими – с красивым светом, замедленными моментами, когда герои смотрят друг на друга. А ещё он почти наверняка добавил бы музыкальные номера (как у Дружининой) – у него есть чувство, когда песня становится частью характера и сюжета, а не просто вставкой. Линия любви (например, Корсака и Ягужинской) раскрывалась бы через детали: взгляд, случайную встречу, письмо – то есть через то, что трогает в первую очередь.
Так думал я, пока мы летели на вертолёте. Даже не думал, а почти спал, практически видя сцены из «Гардемаринов» в разной интерпретации.
Проснувшись на подлёте в Владивостоку я подумал:
– Нашёл, о чём беспокоиться. Пообещал Высоцкому – пусть снимает. Не захочет он снимать, пусть снимает та же Дружинина. От этого мне ни холодно, ни жарко. Да и сценарий никто, кроме Ирины Юрьевны и Владимира Семёновича не видел. Забыть можно про него и не вспоминать. А вот «Последний самурай» – это интересно. В таком бы фильме сняться… А пока… Мне, что, делать не чего?
И тут меня осенило, что ведь можно создать свой продюсерский центр и делать заявки на создание кино. Приглашать режиссёров, артистов. Ведь можно спасти того же Любимова от, хм, предательства Родины, а Родину, от политического ущерба, нанесённого им своим невозвращением. Ведь он за деньгами туда поехал и за возможностью самовыразиться. Вот и пусть самовыражается за мои деньги, а не за деньги британской и американской спецслужб.
– И пусть там живёт и работает, – думал я. – И даже не на мои деньги, а на деньги КГБ. Я им дофига их заработал, ограбив японскую мафию. Полагаю, если ему прямо сказать, что он будет субсидироваться «конторой» и предложить приличную «зарплату», он спокойно пойдёт на сотрудничество с государством.
– И других мастеров, можно прикармливать, – подумал я. – Даже не творческую интеллигенцию, а техническую. Которая эмигрирует… Не все ведь совращённые западной пропагандой, попадают в престижные институты или производства. Ведь эмигрировали очень «серьёзные» учёные. Например – Григорий Маргулис – лауреат Филдсовской премии семьдесят восьмого года. Ему не разрешили выехать на конгресс в Хельсинки для вручения награды. Впоследствии он эмигрировал в США.
Евреев в СССР дискриминировали, это – факт. И в связи с этим Советская нгаука, и особенно математическая школа понесла, пожалуй, наибольшие потери. Дискриминация при поступлении в МГУ и в других ведущих вузах, а также препятствия в защите диссертаций и публикации работ стали одной из главных причин массового отъезда в девяностых годах.
Эмиграция научных кадров из СССР шла двумя основными путями: сначала – еврейская эмиграция («отказники» и диссиденты), а с конца восьмидесятых – пойдёт массовая «утечка умов» в условиях перестройки и распада страны. Только в восемьдесят девятом году из СССР уедет свыше семидесяти тысяч научных работников. А в девяностые годы страну покинут около сорока тысяч учёных.
Среди основных причин «бегства», кроме «дискриминации», исследователи называли не только материальные трудности, но прежде всего – отсутствие современного оборудования, падение престижа науки, невозможность свободно общаться с зарубежными коллегами и дать качественное образование детям.
И среди эмигрировавших были учёные очень высокого уровня: математики, физики, биологи, лауреаты всевозможных премий, которые, эмигрировав, принесли чужому и враждебному нам миру величайшие знания и престиж.
– Млять! – выругался я. – А ведь с этим надо как-то бороться.
* * *
Конец пятой книги
