Текст книги "Коронация (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Левиафан Кейн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Он не согласился и просил внести своё несогласие в журнал. Час, имя, существо.

Двенадцатого числа была Троица, и это решило дело окончательно, хотя решило не по моему уму.

В Троицын день после обедни служится великая вечерня с коленопреклонением, и служится она сразу, не расходясь: народ, отстоявший обедню, остаётся на местах и стоит ещё, покуда читаются семь молитв Василия Великого и трижды опускаются на колени.

Стоит он, разумеется, в церкви, и герольду туда хода нет.

Важно другое. Оттого, что служба идёт по уставу и всюду одна и та же, кончается она всюду примерно в один час, – и Москва в этот день выходит на улицу не по одному человеку в течение дня, как выходит всегда, а вся сразу, из четырёх сотен церквей, с ветками в руках, в одно и то же время. Ни в какой другой день года такого часа нет. Никто его не устраивал и устроить не мог; так стоит в уставе четвёртое столетие.

Герольды выехали к концу вечерни.

Мне после описали это подробно, ибо сам я был в Кремле и видел только выезд.

Они поспели к тому часу, когда из церквей пошли, и на первой же площади народу оказалось столько, сколько в будни не собрать никаким объявлением.

Они шли, как ходят всегда: трубачи впереди, за ними герольды в золотом платье и круглых шляпах с перьями, конвой по бокам, и позади подвода с листами. На площади останавливались, трубили, и, когда народ сходился, старший читал с возвышения.

Сперва он читал старое, писанное не нами и не в этом столетии, – что в четырнадцатый день мая имеет быть священное коронование, и всем верным подданным о том объявляется.

А после, не сходя, читал второе, писанное нынешним утром и мною правленное дважды.

Второе объявление называло семь мест раздачи и точные площадки. Начало – в шесть утра. Подходить можно с любой стороны; билетов нет, предлагающий билет – обманщик. Столы ставят с завтрашнего дня, и всякий может пойти посмотреть.

Последнее было главным: оно ничего не обещало, его можно было проверить.

Люди слушали и не расходились; на слове «в шесть» дважды переспросили, и герольд повторил.

К вечеру говорили уже, будто на Ходынке вовсе не будут раздавать. Я не стал опровергать: неправда вела людей туда же, куда я их вёл.

* * *

В половине четвёртого тринадцатого числа мы переехали из Нескучного в Кремль, где нам и жить до конца торжеств, и я в последний раз оглянулся на дом, которого не помнил.

Регалии перенесли в Тронный зал в тот же день, поутру, без нас: из Оружейной палаты, порядком, при карауле. Когда мы приехали, они уже стояли там, и Аликс пошла смотреть, а я пошёл за нею.

В зале было пусто и очень светло. Стояли часовые, и стояли столы под покровами, и на столах лежало то, что завтра на нас наденут.

Она долго смотрела на малую корону.

– Я думала, она больше.

– Тяжёлая?

– Не знаю. Мне не дали примерить. Сказали, что не полагается.

Она обошла стол кругом и остановилась с другой стороны, откуда видно было хуже.

– В феврале мне прислали порядок, – сказала она. – Я его выучила наизусть, потому что боялась ошибиться. Там всё расписано: где я стою, когда встаю, когда опускаюсь на колени, кто держит шлейф. Про меня там сказано в третьем лице и ни разу по имени. «Её императорское величество государыня императрица».

– Так пишут во всех чинах.

– Я знаю, как пишут. Я не жалуюсь. – Она помолчала. – Я об одном месте.

Я спросил, о каком.

– О том, где ты снимаешь корону с себя и надеваешь на меня. Там сказано, что это делаешь ты, своими руками, и что никто другой этого делать не может. Ни митрополит, ни кто бы то ни было. Только ты.

– И что же?

– И то, что за полтора года это первая бумага, в которой сказано, что кто-то делает что-то один и заменить его нельзя.

Она сказала это без всякого нажима, разглядывая покров на столе.

– Аликс.

– Не отвечай, – сказала она. – Ты сейчас скажешь что-нибудь про журнал, где час и имя. Я тебя знаю. Просто завтра, когда будешь надевать, помни, что это единственное место за весь год, где никто не подпишет за тебя.

Мы вышли, и часовые за нами затворили.

* * *

Тринадцатого, в Духов день, мы говели последний день.

Вечером исповедались. Не в церкви – в спальне, как это делается у нас, когда времени нет и когда его не хотят делать: приходит духовник, и всё.

Я говорил недолго и не о том, о чём собирался.

Я собирался говорить о раздражении, а сказал о другом: за пять месяцев переделал на поле всё, до чего дотянулся, и не мог поручиться, что каждая перемена к добру.

Отец Иоанн выслушал и не стал утешать. Он сказал, что о поле мне не у него спрашивать, а спросить у меня спросят в своё время, и что до тех пор надлежит делать, что можешь, и не выдавать себе разрешения вперёд.

А завтра было четырнадцатое.

И на четырнадцатое у меня не было никакого журнала перемен, и внести в него было бы нечего. Чин коронования писан не мною и не при мне, и всякое слово его стоит на своём месте с тех времён, когда никто не спрашивал, проверяемо ли оно. Там нет ни часа, ни имени, ни графы. Там сказано, что делать, и не сказано, что делать, если выйдет иначе.

Я лёг в третьем часу и подумал, что впервые за год мне предстоит день, в котором от меня не потребуется ни одного решения.

За окном сменяли караул, и слышно было отчётливо: кремлёвские дворы стоят колодцами, и всякий звук держится в них дольше, чем ему следует.

Глава 25
Венец

Москва пошла к Кремлю раньше пяти утра, и я это слышал, хотя видеть не мог.

Спал я мало и просыпался несколько раз, и всякий раз за окном стоял тот особенный шум, который бывает, когда очень много людей идут по камню не спеша и не разговаривая. Он не нарастал и не стихал, а держался ровно, как держится вода в реке, и по нему одному можно было понять, что город на ногах.

В семь ударил Иван Великий, и с Тайницкой башни выбило двадцать один выстрел.

К этому часу я был уже одет, и одевали меня долее часа, хотя надеть предстояло всего-навсего мундир: Преображенского полка, полковничий, тот самый, в котором я хожу больше всего, и это единственное, что в тот день было моим обыкновенным.

Долее часа ушло на то, что надевали не на меня, а при мне: раскладывали, сверяли по описи, примеряли положение ленты, поправляли и перекладывали заново, и всякую вещь подавали двое, из которых один держал, а другой подавал. Я стоял посреди комнаты и был при этом деле вещью, которую наряжают, и мне пришло в голову, что ровно так же нынче обряжают на поле буфеты, и что человек, который вешает флаг на буфет, точно так же поправляет его дважды, отступив на шаг.

На груди мундира портной по указанию из Синода прорезал отверстие с клапаном, пришитым так, чтобы отстёгиваться одним движением. Мне объяснили, для чего оно, и я до самой минуты, когда это понадобилось, о нём не думал.

Аликс я увидел только перед самым выходом.

Её одевали дольше моего, и одевали в другой половине, и вышла она в белом глазетовом платье, в котором, как мне после сказали, весу около двадцати пяти фунтов, а в мантии к нему на треть больше того. Волосы у неё были убраны совсем гладко и без единого украшения, и я спросил отчего.

– Оттого, что после будут прикалывать корону, – сказала она. – Шпильками. Если что-нибудь мешает, они не держат.

В четверть девятого Свешников подал последнюю бумагу.

Он держал её так, как держат то, чего не следовало приносить, и сказал, что докладывать не станет и что я, если угодно, прочту после.

Я прочёл сейчас.

Из восьми мест раздачи семь готовы: столы поставлены, люди назначены, гостинцы свезены. Восьмое, у Тверской заставы, готово наполовину. Ров на поле засыпан на двух третях длины, работа идёт, подвод недостаёт четырнадцати.

– Шеин пишет: успеют?

– Пишет, что успеют, если дождя не будет.

Погода в то утро стояла дивная.

Я отдал бумагу, и в ту же минуту вошли одевать дальше, и с этой минуты до половины второго я уже ничего не решал.

* * *

В девять кончилось молебствие в соборе, а в половине десятого на Красном крыльце показался взвод кавалергардов, и шествие тронулось.

Над нами несли балдахин, и несли его шестнадцать генерал-адъютантов, и я всю дорогу видел над головою его нижнюю сторону, шитую, и полосу неба по краю. Идти было недалеко и шли медленно. Позади Аликс шли семь камергеров и несли шлейф; платье её весило столько, что она после сказала мне, что не платье на ней, а она в платье.

У паперти нас встретило духовенство, и митрополит Московский Сергий сказал приветственное слово, а после поднёс крест, и мы приложились, и нас окропили святою водой.

Певчие запели: «Милость и суд воспою Тебе, Господи».

Мы вошли, поклонились трижды перед Царскими вратами, приложились к местным иконам и прошли на помост посреди собора, устроенный нарочно и высокий, так что с него видно было весь собор, и весь собор видел нас.

Дальше три часа я находился внутри вещи, которую не я придумал.

Обряд этот устроен так, что человек в нём почти ничего не делает сам. За него подносят, за него держат, за него говорят, за него поют, и роль его состоит в том, чтобы быть там, где велено, и в назначенные минуты принимать. Приложиться к кресту, поклониться иконам, взять поданное – это делает всякий, и за всякого это может сделать другой.

Пробыл я в нём три часа, и часть их просидел на престоле, потому что по чину положено и сидеть. И за все три часа сделал восемь вещей, которых за меня не сделал бы никто. Я их считал.

Начал я не рукою, а голосом.

* * *

Митрополит Палладий обратился ко мне и спросил, как я верую.

Вопрос этот в чине изложен длинно, со всеми оборотами, но существо его есть два слова: како веруеши.

Мне поднесли книгу, раскрытую на том месте.

Присяги в нашем чине нет. Государь не клянётся ни в чём и никому ничего не обещает. Он только исповедует веру – вслух, при всех, своим голосом, – и исповедует не своими словами, а Символом, которому полторы тысячи лет и в котором нельзя переменить ни одного слова, ибо за перемену одного слова в нём когда-то ссылали и отлучали.

Я прочёл его громко и медленно, стараясь не спешить и не глотать окончаний, и трижды перекрестился. Раз.

И покуда читал, думал вот что.

За полтора года я подписал не одну сотню бумаг, и во всякой из них было сказано, что я обязуюсь, повелеваю или дозволяю. Ни в одной не было сказано, во что я верю. Это единственный документ моего царствования, который не содержит ни одного распоряжения и ни одного числа, и его я произношу вслух, а не подписываю.

Митрополит сказал: «Благодать Пресвятаго Духа да будет с Тобою, аминь».

Потом читали ектению, паремию, Апостол и Евангелие. Апостол был к Римлянам, о повиновении властям, а Евангелие – то самое, где отдают кесарево кесарю.

Подбирал эти чтения не я. Сперва народу читают, что всякая власть от Бога, а сразу вслед – что Богу принадлежит не всё то, что принадлежит кесарю.

* * *

По окончании Евангелия я повелел подать порфиру.

Тут не подносят – тут повелеваешь подать, и покуда не повелишь, порфира лежит на столе. Два. Архиереи поднесли её на подушках, и её возложили на меня, и первенствующий сказал: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа».

Я преклонил голову, и он осенил её крестным знамением и возложил на неё руки крестообразно и читал молитву, в которой просил наложить на главу мою венец от камене честна.

После молитвы поднесли корону.

Поднесли на подушке – назначенный к тому сановник первенствующему архиерею, а тот мне.

Митрополит короны на меня не надевает.

Он её подаёт.

По чину сказано: приняв корону от архиерея с подушки, возлагает её на главу свою. Своею рукою и на свою голову. Церковь при этом стоит рядом и говорит слова, но рука – твоя, и ежели ты её не подымешь, ничего не произойдёт.

Я взял корону обеими руками, ибо одною её взять неудобно, и надел. Три.

Митрополит сказал: «Во имя Отца, и Сына и Святаго Духа, аминь». И потом сказал, что видимое сие и вещественное главы моей украшение есть явный образ того, что невидимо венчает меня Царь славы Христос.

Мне вручили скипетр в правую руку и державу в левую, и я сел.

* * *

И тогда позвали Аликс.

Я отдал предстоящим скипетр и державу, потому что дальше нужны были обе руки.

Она подошла и опустилась передо мною на колени.

Чин супруги государя не есть чин государыни правящей. Правящую императрицу – Елизавету, Екатерину – помазуют в восьми местах и причащают в алтаре, как государя. Супругу – иначе. Ей не вручают ни скипетра, ни державы. Её помазуют только на челе. И за весь обряд, от паперти до выхода, она не произносит вслух ни одного слова. Ни одного. Я говорил четырежды, а она не говорила ни разу.

Так это устроено, и переменить этого нельзя ни мне, ни кому бы то ни было, ибо устроено оно не постановлением, которое подписывают, а обычаем, который старше всех, кто в этот час стоял в соборе.

Но одно в этом чине устроено иначе.

Я снял с себя корону.

Прикоснулся ею к её голове и вернул на себя – четыре. Мне подали малую корону, и я надел её ей сам, и никто, кроме меня, этого сделать не мог, – пять. После подали порфиру, и я возложил порфиру – шесть. И цепь ордена Андрея Первозванного я надел на неё тоже сам, и это вышло семь.

Четыре статс-дамы подошли и прикололи малую корону к причёске золотыми шпильками, ибо иначе она не держится.

Это заняло с полминуты, и всё это время мы стояли близко, как не стояли ни разу за все дни в Москве, и я видел её лицо в двух вершках от своего. Лицо было спокойное и очень бледное, и на лбу, у самой границы волос, выступила испарина, потому что в соборе к тому часу сделалось душно от свеч и от дыхания.

Одна из дам возилась дольше прочих: шпилька не шла, и она пробовала другое место, и корона на полвершка съезжала вбок, и её опять поправляли. Аликс всё это время стояла не шевелясь и не поднимая глаз, как стоят, когда знают, что всякое движение сделает хуже.

Я стоял над нею и смотрел, как четыре женщины прикалывают к волосам моей жены золотыми булавками корону, весящую менее фунта, и думал о том, что всё это придумано столетия назад людьми, которым не пришло в голову спросить, каково это будет носить шесть часов подряд, не сняв ни разу и не поправив рукою, ибо поправлять рукою нельзя, а снять нельзя тем более.

Она не сказала ничего и не могла.

Я сказал ей – тихо, но не шёпотом, потому что шептать в соборе стыдно, – три слова, которых в чине нет.

Ресницы у неё дрогнули, и всё.

Мне вернули скипетр и державу, и с этой минуты между нами снова было положенное расстояние.

* * *

Я встал с престола, отдал предстоящим скипетр и державу и опустился на колени.

Один.

Весь собор стоял: митрополиты, архиереи, великие князья, послы, сенат, – все стояли, а я стоял на коленях посреди помоста и читал по книге молитву, в которой сказано, что я поставлен над людьми Его и что я дам Ему за них ответ непостыдно, и в которой просят вразумить и не отступить.

Покуда ты один внизу, а все наверху, думать о себе хорошо физически неудобно, и я думаю, что устроено это именно так и что придумавший это знал, о чём хлопочет.

Я встал.

И тогда опустились они.

Все, кто был в соборе, – митрополиты и архиереи, великие князья, послы, сенат, генералитет, статс-дамы, – все стали на колени, и первенствующий архиерей стал на колени вместе с ними, а я остался стоять один на всём помосте, в короне и с державой, и надо мною читали молитву о царе, и слышал я из неё немного, потому что слушал не слова, а то, как звучит собор, в котором несколько сот человек одновременно опустились на пол.

Три минуты я стоял на ногах над коленопреклонённым собором.

* * *

Дальше начали литургию, и я снял корону.

По чину при начатии литургии государь корону снимает с главы и отдаёт нёсшим её, а по окончании возлагает опять. Я отдал её, и стоял простоволосый, и ощущение было такое, какого я никак не ожидал: голове стало холодно и легко, и это оказалось приятно.

Перед миропомазанием я отдал шпагу.

Отдал сановнику, сошёл с трона и в порфире пошёл прямо к Царским вратам, и за мною пошла Аликс. У врат я стал на золотую парчу и отдал регалии.

И вот в эту минуту я стоял там без венца, без оружия, без скипетра и без державы, то есть без всего, что за три часа на меня надели, и это было единственное место обряда, к которому нельзя прийти в чём-нибудь.

Митрополит помазал меня миром на челе, на очах, на ноздрях, на устах, на ушах, на груди и на обеих руках, говоря всякий раз: «Печать дара Духа Святаго». На груди – тут и понадобился клапан, прорезанный портным, и я его отстегнул сам, и это было восьмое и последнее, чего за меня не сделал бы никто.

Аликс помазали на челе. Только на челе, и один раз.

Ударили в колокола, и с башен пошло сто один выстрел.

А потом меня ввели в алтарь.

Ввели архиерейскою рукою, и я стал перед святою трапезой на золотой парче, и меня причастили по чину священнослужителей, отдельно Тела и отдельно Крови, как причащаются иереи, а не как причащаются миряне. Второй архиерей поднёс антидор и теплоту, третий полил на руки и на уста.

Аликс причастилась у Царских врат, обыкновенным порядком.

Я вышел из алтаря и приложился к образу Спасителя, и после того она подошла к вратам, и всё стало как всегда.

Не буду писать, что я при этом чувствовал: честно я не умею, а красиво не хочу.

До этой минуты я полтора года считал, что отвечаю за сделанное. За подписанное, за исчисленное, за то, где стоит моё имя и час. Это ответственность, которую можно разделить: у всякой бумаги есть второй подписавший.

В алтаре меня причастили так, как причащают тех, кто служит. И это уже не делится.

* * *

Из собора мы вышли в исходе первого часа, обошли Архангельский и Благовещенский, приложились к мощам, и на Красном крыльце я трижды поклонился народу в пояс.

Народ стоял до самых стен, и когда я поклонился в первый раз, стало тихо.

Совсем тихо. Так, что слышно было ворон над Иваном Великим и как где-то далеко, за стеной, скрипнула телега.

Я поклонился второй раз и третий, и после третьего они закричали, но между поклонами держалась та же тишина, и держалась она не оттого, что им велели молчать, – велеть такому числу людей нельзя, – а оттого, что кланяющегося неудобно перекрикивать.

Я сходил с крыльца и думал, что за полтора года впервые видел, как несколько десятков тысяч человек сделали одну и ту же вещь одновременно, и никто им этого не назначал, и ни в какой ведомости это не записано.

В три часа обедали в Грановитой палате.

Стол был на три прибора, на возвышении, и ели за ним трое: матушка по правую руку, Аликс по левую, я посередине. Палата была полна, и все эти люди стояли и смотрели, как мы едим, потому что так положено с шестнадцатого столетия.

Когда подали первое, я снял порфиру и корону и отдал нёсшим их, и только тогда стало можно есть по-человечески. До этой минуты я просидел в венце ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, отчего в нём не едят.

За столом били салюты, и били их убывающей лестницей: шестьдесят один выстрел, потом пятьдесят один, потом опять пятьдесят один, потом тридцать один, потом двадцать один. Я слушал и считал, и после третьего понял, что слушаю не праздник, а роспись чинов: кому сколько положено и в каком порядке. Иерархия дня была отбита пушками, чтобы её слышали и те, кто не видит.

Матушка ела мало и всё поглядывала на Аликс, и я не мог понять, чего в этом взгляде больше. Аликс сидела очень прямо, потому что иначе с короной сидеть нельзя, и за весь обед сказала мне одну фразу, наклонившись ровно настолько, насколько позволял венец.

– У них там, на поле, тоже нынче стол?

Я ответил, что на поле нынче ничего, а стол там будет восемнадцатого.

– Хорошо, – сказала она. – Я почему-то весь день думаю про поле.

Вечером, в девять, мы вышли на верхний балкон.

Аликс поднесли букет. Она его приняла – и в ту минуту, когда её рука сомкнулась на стебле, букет засветился, а вместе с ним разом вспыхнул весь Кремль: стены, башни, Иван Великий, соборы, всё сразу.

Она вздрогнула и засмеялась.

Я после спросил у механика, как это сделано и что было бы, если бы она замешкалась. Он сказал, что тогда бы он пустил сам через двадцать секунд и никто бы не заметил. Так что и это было устроено с запасом.

Когда мы вернулись, дядя попросил минуту.

Он был в парадном и стоял, не садясь.

Первою была цепь.

Будто бы днём, в соборе, с меня сорвалась и упала цепь ордена Андрея Первозванного, и будто бы её подняли и убрали, и будто бы велено об этом молчать. Одни говорят, что она соскользнула сама на ступенях; другие – что её зацепили, оправляя на мне порфиру.

Я не видел ни того ни другого. Я не почувствовал, чтобы с меня что-нибудь падало. Значит, за эти часы я перестал ощущать, что на мне надето.

– Говорят, дурная примета, – сказал дядя.

– Нынче в соборе я своими руками надел цепь этого же ордена на плечи Аликс. Не ту – её. Если считать приметой падение, надобно считать приметой и возложение. А мне не хочется думать, будто мои дела решаются тем, крепко ли пришита застёжка.

– Я и не думаю. Я вам это говорю, чтобы вы услышали от меня, а не от постороннего.

Он помолчал.

– Ваше величество, до нынешнего утра можно было отменить гулянье. Ссылок довольно: ров не засыпан, воды нет, людей нет, – и всякий, кому это сказать, понял бы. С нынешнего вечера отменить нельзя.

Я спросил, что переменилось.

– Вас короновали. Народ стоял в Кремле до стен и три раза кланялся вам в ответ. Ежели вы завтра отмените праздник, объяснение будет одно, и объяснять его будете не вы, а Москва, и объяснит она так: испугался. И тогда ров, вода и подводы уже никого не будут занимать.

Я сказал, что отменять не собираюсь.

– Знаю. Я и говорю не затем, чтобы вы отменили, а затем, чтобы вы знали, что дороги назад больше нет, и знали это нынче, а не восемнадцатого утром.

Уже перед сном, в первом часу, принесли ведомость с поля – не срочную, из тех, что идут своим порядком, и оттого пришедшую последней.

Она была за прошлые сутки, и в ней сходилось всё, кроме одной строки.

Партия гостинцев в двадцать пять тысяч узелков, назначенная к отправке на Ходынское поле, значилась принятой и разгруженной в Хамовниках, где по росписи стоит одно из восьми мест и где назначено было двенадцать.

Стало быть, в Хамовниках лежало лишнее, а недоставало его там, где считали, что оно уже пришло.

Я перечёл строку дважды и поглядел на часы. Шёл второй час ночи. Люди, которые могли бы это перегрузить и увезти обратно, спали по всей Москве, и поднять их значило бы объяснить, зачем.

Свешников стоял в дверях со свечой и ждал, скажу ли я нынче или отложу до утра.

На мне ещё была лента, которую забыли снять.