Текст книги "Прапорщик 1914: Галиция (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18
«Цена тепла»

К полудню бой отступил от высоты на такое расстояние, что его можно было принять за чужой. За деревней ещё постреливали, на обратном скате хлопали редкие винтовки, батарея раз или два проворчала над крышами, но у церковной ограды уже не пригибались на каждый звук. Туда, откуда ночью и утром мы вытаскивали раненых, теперь поднимались первые люди батальонного резерва – не бодрые, не выспавшиеся, не особенно свежие, а просто не те, кто брал эту землю вместе с нами.

Шли они через первый проход, цепляясь шинелями за недорезанную проволоку, потом через нижний окоп и ход сообщения. По дороге попадались им наши коробки, чужие винтовки, мёртвые у перемычек. Молоденький подпоручик, ведший смену, наверху перестал смотреть на лица и принялся смотреть на местность. Я провёл его от церковной стены к крайним хатам, показал дорогу на обратном скате, пролом, кладбищенский сарай и сад слева, где люди Воронцова сошлись с нашими. Справа его посты должны были примкнуть к роте, взявшей каменный дом; слева – к Воронцову. Впервые с ночи между соседями не оставалось пустого места, куда мог бы войти кто угодно.

– За крайние хаты не высовываться, дорогу только смотреть, – сказал я. – Мелкие группы покажутся – не гнаться. Внизу Зотов с первым максимом: машина больная, но проход держит. Пока не примете участок целиком, её не трогать и людей по одному к поворотам не посылать.

Подпоручик повторил распоряжения без ошибки. Я и сам чувствовал себя хозяином, сдающим дом после пожара: что уцелело внутри, лучше считать при свидетелях.

Дольше всех расставался со своим участком Сорока. Новых он провёл по дворам сам, ткнул пальцем в каждую щель, где утром сидел австриец, показал, откуда простреливается пролом и где у кладбищенской стены лучше не вставать во весь рост.

– Тут двоих, не одного, – втолковывал он молодому унтеру. – Один на дорогу засмотрится, второй хоть по затылку даст. В ту хату не лезь: печь разворотило, труба висит. Придавит – неприятелю и стрелять не придётся.

– Разберёмся.

– Все разбираются, – вздохнул Сорока. – Только обычно после.

Увести его удалось лишь тогда, когда сменщики повторили, куда смотреть и через сколько меняться. Лагунов вернулся слева ещё позднее: Воронцов, державший свою роту на одном упрямстве, не хотел отпускать знакомого человека, пока между дворами не наладили постоянную связь. Прошка оставался у ограды со вторым максимом. Машину только что втащили наверх, и снова волочь её ради смены было бы особой формой издевательства над расчётом.

Роту тем временем стягивали к бывшей школе через двор от церкви. Одно окно там вышибло, доска над учительским столом лопнула от осколка, на полу размокали тетради с детскими палочками и кривыми буквами. Печку затопили расколотой партой; труба прогрелась, и по комнате поползло слабое, осторожное тепло.

Вот при нём-то и начался настоящий счёт.

За учительским столом устроились Михеев и ротный писарь, которого отыскали среди подносчиков в нижнем окопе. Людей пропускали по отделениям: кто мог, назывался сам; за ушедших вниз отвечали старшие, за убитых – те, кто видел. Уже на первом взводе выяснилось, что список не столько считают, сколько уговаривают сойтись. Один значился раненым, а сам сидел во дворе и курил, зажав винтовку коленями. Другой обнаружился у Зотова и обиделся, что его вообще искали.

– Я ж при машине был, Савкин видел, – твердил он.

– Савкин тебя час назад видел, а я со вчерашней ночи не видел, – ответил Михеев, не поднимая головы. – Сядь пока. Может, ещё раз потеряешься.

Двоих искали дольше. Одного нашли в церковном подвале, где он уснул, обняв винтовку и подложив под голову чужой вещевой мешок. Последний так и не отзывался. К часу дня вышло тринадцать убитых. Тридцать четыре раненых уже ушли вниз или ждали подвод. Семерых следовало снять из-за обморожения; у двоих сапоги пришлось разрезать, и, пока ноги оставались мёрзлыми, оба ещё спорили, что ходить смогут. Пятеро держались в строю с перевязанными головами и руками, хотя всякий лекарь, будь у него время глядеть, отправил бы их следом.

Возле одной фамилии писарь оставил пустое место. Михеев сказал, что по садам спрашивали уже трижды, но я велел спросить четвёртый раз и у Воронцова тоже. На войне человек пропадает один раз, а искать его приходится столько, сколько хватит совести.

Хуже всего сошлись михеевские. Из двенадцати один погиб у первого прохода, трое были ранены, двое остались при пулемётах, один принял чужое отделение, прочие разошлись между носилками, патронами и связью. Дойдя до конца, Михеев перевернул лист, словно недостающие могли оказаться на обороте.

– Нет больше моих, – сказал он. – Никулаев у Зотова, Климка в первом взводе, двоих вниз унесло. Остальные кто где. Половины не соберу.

– Прежних и не собирай. После смены начнёшь заново, с тех, кого найдёшь.

– Опять двенадцать?

– Шестерых сначала.

Он помолчал, прикидывая не число, а лица, и убрал лист под локоть.

– Шестерых наскребу.

Прежняя команда исполнила своё назначение именно тем, что перестала существовать отдельно: люди закрыли пустые места и растворились в роте.

С пулемётами счёт оказался короче. Второй максим наверху был цел, если не считать погнутой тяги на станке и грязи в механизме. Лент осталось мало, расчёт держался хуже машины. Савельев заснул у стены ещё до прихода сменщиков, уронив голову на пустую коробку. Прошка не спал: снял с ладоней тряпки, поглядел на содранную кожу и стал обматывать заново, обстоятельно, словно перед ним была обычная неисправность, которую положено устранить до следующей стрельбы.

– Сменщики пришли. Покажешь им дорогу и пойдёшь вниз.

– Я не устал, ваше благородие. Они по дороге бить не умеют.

– Потому и пойдёшь сейчас, пока сам дойдёшь. На ученье десять минут.

– За десять не научишь.

– Тогда за девять. Последнюю оставь на спуск.

Не открывая глаз, Савельев хрипло усмехнулся и посоветовал Прошке ценить подаренное время. Тот только дёрнул плечом.

К двум часам нашли последнего пропавшего. Он лежал в саду у белой хаты, куда дошёл вместе с людьми Воронцова; пуля вошла под ключицу, и умер он, должно быть, ещё до того, как мы заняли ограду. Писарь молча заменил пустое место чертой.

Убитых стало четырнадцать. На этот раз цифра удержалась.

Весть о Бородаче поднялась снизу, когда я заканчивал обход нижнего окопа. Посыльный от перевязочного пункта шёл тяжело, держась за край прохода; на рукаве у него засохла чужая кровь, усы побелели от инея. Бородача доставили живым. По дороге снова открылось кровотечение, его остановили, однако нога была раздроблена у колена, ниже раны почти не прощупывался пульс, и первой же партией тяжёлых его собирались отправлять дальше, в дивизионный лазарет. Подвод, однако, до сумерек не было: уцелевшие ушли с первыми ранеными ещё утром, и партии тяжёлых оставалось ждать новых.

Сорока стоял возле Зотова, хотя наверху его сменили давно.

– В памяти он? Что передал?

– Был в памяти. Огрызался, когда повязку трогали. Сказал: участок сдал исправно и чтоб к нему всей ротой не лезли, места мало.

Сорока хмыкнул и решил, что Бородач пока наш. Посыльный уже полез обратно, когда я спросил, что доктор сказал про ногу.

– Здесь не возьмутся, ваше благородие. Довезти бы. Там решат.

Решили уже, подумал я. Только человеку ещё не сказали.

Трубку Сорока долго вертел в пальцах, потом сунул мне.

– Отдадите. Без неё злой будет.

– Сам отдашь, когда вернётся.

– Когда вернётся, другую вырежу. А эту сейчас отдайте. И я с ним поеду.

Пришлось напомнить, что Лагунов остаётся слева, Михеев собирает людей, а всю позицию лучше Сороки сейчас не знает никто. Он посмотрел на склон, по которому Бородача увезли ещё ночью, и спорить дальше не стал.

– Скажите ему, что я не просился.

– Скажу правду.

– Тогда скажите, что просился один раз.

На том и сошлись.

До отправки вниз оставалось дело, которое хотелось отложить сильнее всякого другого. На учительском столе развернули старую схему высоты, составленную до атаки по наблюдениям из садов, и рядом положили чистый лист. Теперь на нём не требовалось угадывать: два прохода в проволоке, нижний окоп, ход сообщения с развилкой, каменный дом, белый сарай, церковная ограда, крайние дворы; положение соседей, оба максима и место, где до последнего лежало отделение третьего взвода. Стрелки выходили кривые, зато порядок – прямой.

Точные часы я ставил только там, где они подтверждались не моей памятью. Время переноса огня возьмут из батарейного журнала, приказ на дальнейшее движение отмечен у батальонного адъютанта. Остальное шло последовательностью: тревога поднята прежде, чем окончили проходы; первый максим отказал после нескольких очередей; передний окоп взят; продвижение остановлено для закрепления; контратака отбита; третий взвод вводился частями; ротный резерв – последнее отделение третьего взвода – оставался у первого прохода и введён лишь при движении к церковной ограде; связь слева восстановил Лагунов; каменный дом заняла соседняя рота при поддержке наших пулемётов; за деревню никто не выходил.

Писарь переписывал набело, высунув кончик языка. Рядом Михеев объяснял рабочую команду: кого послал к Прошке, кто нёс коробки, кто принял людей без старшего, кто пошёл с носилками. Дважды писарь пытался свести михеевских в отдельный взвод, и на третий Михеев сердито отнял у него лист.

– Не взвод это. Не ходили они вместе.

– А как писать? По форме должно быть подразделение.

– А убило их по форме? Пиши: этот сюда, тот туда.

Писарь поискал поддержки у меня.

– Пиши по людям, – сказал я. – Форму потом найдём.

От Воронцова принесли записку на половине тетрадного листа: связь с ротой Северцева установлена до общего движения, сигнал получен после переноса артиллерии, правый край его роты поднялся к ограде одновременно с нашим. Справа подтвердили, что каменный дом брали они, а два наших пулемёта прижимали окна и выход в сад. Батальонный адъютант обещал приложить время приказа и запись о передаче резерва; вскоре он вернулся с выпиской из журнала приказов и заверенной отметкой о передаче.

– Свидетелей много выходит, – заметил писарь.

– Пусть будет много.

– Одного старшего обычно довольно.

– Обычно мне потом объясняют, что старший не так понял.

После этого он перестал спрашивать и стал писать разборчивее.

К вечеру на столе лежало три одинаковых комплекта: рапорт, схема, предварительная ведомость потерь, приложение о пулемётах и перечень тех, кто мог подтвердить отдельные обстоятельства. На каждом стояли число, время окончания и моя подпись. Один комплект – для отправки наверх; второй адъютант забрал в батальонный штаб и приобщил к делам, а в журнале осталась запись о его принятии; третий я завернул в промасленную бумагу и положил в полевую сумку.

После Пруссии я выучил простое правило: единственная бумага исчезает почти охотно. Три экземпляра не делали правду неуязвимой – только заставляли лгать трижды и желательно разным людям.

Адъютант ещё не успел выйти со двора, когда к школе подъехал новый посыльный. Этот был из корпуса: шинель чистая, перчатки новые, сапоги в дорожной пыли, а не в окопной грязи. Устал он тоже иначе – не от боя, а от долгой езды и чужой срочности.

– Мне приказано принять первоначальную схему, рапорт и приложения для срочной сводки, – объявил он с порога.

– Кто сводит?

Посыльный назвал штабной отдел и, словно не желая говорить лишнего, добавил:

– Капитан Вельяминов.

Фамилия легла между нами тише всякой угрозы.

– Получите по описи.

– Мне велено без задержки, ваше благородие.

– Распишетесь сейчас и поедете сейчас. Без расписки поедете без пакета.

Перед свидетелями спорить ему не хотелось. В исходящий журнал внесли число листов, схему отдельной строкой и время до четверти часа; ту же опись посыльный подписал ещё и отдельным листом, и этот лист я оставил у себя. Потом он спрятал пакет под шинель и ушёл, держа его плотно, будто нёс уже не бумагу, а чью-то судьбу.

К сумеркам основную часть участка передали. Остатки роты собирались в нижних дворах, где можно было развести огонь и снять вещевые мешки. Сорока проверял верхний выход, Лагунов оставался на стыке с Воронцовым до прихода сменного связного, Михеев к ночи отыскивал шестерых свободных, чтобы снова сделать из них людей на всякую дыру.

С пулемётами было сложнее. Зотов с первым максимом оставался в нижнем окопе; спустить машину обещали только после полной передачи нижнего прохода. Две коробки оставили при нём, будить максим без нужды не велели. Позицию принимал батальонный резерв; от нас на высоте оставались только те, кого нельзя было заменить сразу.

Записка Окунева пришла уже в темноте. После передачи участка мне следовало явиться с донесением в батальонный штаб, оттуда проводить партию тяжёлых до дивизионного лазарета – старшим, со сдачей ведомости эвакуированных, – и вернуться к утру. Объяснять, почему командиру роты поручают сопровождать раненых, Окунев не стал – видно, адъютант успел рассказать про Бородача.

В штабе донесение приняли коротко: адъютант сверил опись, подполковник кивнул, и больше меня не держали. У перевязочного пункта стояли четыре подводы и двое саней. Раненых укладывали тесно, на солому, по двое и трое, отделяя тяжёлых от тех, кто ещё мог сидеть. Бородач лежал на первых санях под двумя шинелями. Борода и усы заиндевели, лицо стало серым, губы почти слились с кожей; на мой оклик глаза открылись не сразу.

– Высота? – спросил он.

– Наша. Каменный дом тоже. За деревню не пошли. Сорока хотел ехать с тобой, я не пустил.

Взгляд сделался чуть яснее.

– И то, и другое правильно.

Трубку он взять не смог, пришлось положить под шинель. Бородач велел передать Сороке, чтобы резал новую, когда я сказал, что сам передаст, он лишь качнул головой – не поверил, но спорить не стал.

После этого глаза закрылись. На разговор сил больше не было.

Дорога сперва спускалась от высоты, потом шла вдоль леса. К ночи мороз окреп, полозья визжали, лошади дышали белым. На каждом ухабе кто-нибудь стонал; Бородач молчал, и это пугало сильнее. Я ехал рядом с первыми санями, останавливал колонну там, где повязки начинали темнеть, заставлял возниц сбавлять на выбоинах и прибавлять на ровном. Один раз, когда повязка потемнела, санитар заново перетянул ногу выше раны и сказал уже не мне, а лошади:

– Довези, матушка. Тут от нас мало осталось.

Лазарет встретил нас светом. Окна бывшего уездного училища горели в темноте, двор был забит подводами, из дверей валил пар вместе с запахом карболки, мокрой шерсти и крови. После мороза тепло ударило в лицо, и раненые, молчавшие всю дорогу, начали стонать один за другим. Пока тело мёрзнет, оно бережёт человека от части боли.

Бородача сняли первым не по моей просьбе. Санитар у дверей увидел повязку, позвал доктора, и носилки ушли за перегородку. Я двинулся следом, но дорогу преградила сестра с закатанными рукавами.

– Туда не надо. Тут и без вас тесно.

Вера Андреевна подняла лицо не сразу. Белая косынка потемнела у висков, на фартуке свежие бурые пятна лежали поверх старых.

– Северцев. Опять вы. На этот раз одним куском?

– Пока да. Тот человек мой, ещё с Пруссии.

– Тогда стойте тут и не мешайте людям спасать вашу историю.

Она ушла к доктору, не дожидаясь ответа. Остальных разгружали во дворе и в коридоре; коек не хватало, людей клали на солому вдоль стен. Минут через двадцать вышел доктор – невысокий, сутулый, с красными от бессонницы глазами. Протёр очки краем фартука и сказал сразу, без вступления:

– Нога погибла. Кость раздроблена, сосуды перебиты, ниже раны кровообращения почти нет. Отнимать надо сейчас, выше повреждения. Без операции до утра не доживёт; с операцией, может быть, тоже, но тут хоть есть о чём спорить. Он пока в сознании. Хотите говорить – идите и не убеждайте его быть храбрым. Сам всё понял.

На столе Бородач лежал уже без сапога и разрезанной штанины. Ногу прикрыли простынёй, но по тому, как она лежала, всё читалось и сквозь ткань. Вера смачивала ему губы водой.

– Доктор говорит, ногу придётся отнять, – сказал я. – Иначе не вытянуть.

– Слыхал. Он громко говорит.

– Потому что больные любят слышать половину, – отозвался доктор от инструментов.

Бородач перевёл на него взгляд.

– А вы режьте всю, господин доктор. Половина мне без надобности.

Вера сжала губы, будто сердиться и смеяться одновременно ей было некогда. Домой Бородач писать отказался: рано, сперва надо проснуться. Когда я сказал, что проснётся, он поморщился.

– Опять врёте.

– Теперь лучше?

– Нет. Но стараетесь. Сороке скажите: бороды всё равно не хватило. А Прошке – чтоб ленту не жёг. Дорогая она.

– Сам скажешь.

– Вот это совсем скверно вышло.

Доктор тронул меня за локоть.

– Довольно.

До двери я дошёл сам, хотя после этих слов хотелось остаться и проверить, насколько надёжно доктор держит своё «наш».

Операцию начали почти сразу. За закрытой дверью двигались люди, звякал металл; один раз Бородач крикнул коротко, чужим голосом, потом стало тихо. В коридор потянулся сладковатый запах, от которого мутило сильнее, чем от крови.

На маленьком столе у стены нашлось место для бумаг. В ведомости одного из тридцати четырёх раненых пришлось перенести в умершие – того, что не доехал. На обороте схемы я записал фамилию корпусного посыльного и время, когда тот принял пакет. Рука сперва шла ровно, потом задрожала: тепло добралось до пальцев и вернуло им всё, чего мороз не позволял замечать.

Кружку чая Вера поставила рядом так резко, что ложка звякнула.

– Пейте. И шинель снимите, на колене кровь.

– Не вся моя. После операции.

– Операция от вашей шинели не зависит, а «после» я сегодня слышала раз пятьдесят. После него обычно падают. Снимайте.

Спорить с нею выходило труднее, чем с Окуневым. Пришлось расстегнуть шинель. Ткань на колене задубела и прилипла к штанине; Вера принесла тёплую воду, отмочила край, осмотрела ссадину.

– Целы. Удивительная привычка.

– Стараюсь не злоупотреблять.

– Не выходит.

Она вытерла руки и кивнула на разложенные листы.

– Вы и здесь пишете. В прошлый раз людей лечили словами, теперь бумагами?

– Людей уже лечат без меня. А бумагу за меня перепишут.

Разговор о Вельяминове вышел сам. Вера штабных порядков не знала и не делала вида, будто знает.

– Бумага против бумаги?

– Не одна. Там время, подписи, люди.

– Вы говорите об этом, как доктор о ране.

– Рана хотя бы не уверяет, что её нет.

– Вы просто не слышали некоторых раненых.

Уголок её рта дрогнул. Не улыбка ещё, только память о ней.

– Вы всегда такой? – спросила она. – Даже когда за дверью вашего человека режут, всё равно считаете, записываете, ставите время?

– Если перестану, ему нога вернётся?

– Нет.

– А если не запишу, завтра окажется, что он потерял её из-за моей растерянности.

Вера помолчала и подвинула ко мне кружку.

– Допивайте.

Из операционной позвали, и лицо сразу стало прежним.

– Не уходите, пока не скажут.

– Мне к утру в роту.

– До роты доедете.

Чай был густой, слишком сладкий, почти противный, и потому нужный. Я допил.

Дверь операционной открылась раньше, чем я думал. Доктор вышел, снимая на ходу окровавленный фартук.

– Жив ваш бородач. Ногу отняли выше колена, крови потерял много. До утра ничего не обещаю, но пока держится. Спит. Не будить и, ради бога, не командовать.

Оставалось ждать.

Ночь в лазарете не двигалась. Коридор забился так, что проходить приходилось боком; людей перевязывали уже на полу. Привезённые с мороза оттаивали и начинали кричать, а те, кто не кричал, пугали сильнее.

Под утро меня пустили к нему на минуту. Бородач лежал у стены под серым одеялом. Лицо стало белым, борода разметалась по подушке, дыхание шло неглубоко, но ровно. Одеяло с одной стороны опускалось слишком рано. Глаз цеплялся за это отсутствие и не мог сразу принять его как вещь уже совершившуюся.

Трубку Сороки я положил рядом, на тумбочку.

– Участок сдал исправно, – сказал тихо.

Он не услышал.

У двери ждала Вера. Сказала, что сделали всё возможное; я ответил, что так говорят, когда больше уже нечего делать.

– Потому и говорят, – отозвалась она. – Когда уезжаете?

– Сейчас. Вернусь, если выживет.

Она выпрямилась и посмотрела на меня устало, почти сердито.

– Вернётесь, когда выживет. Умерших проведывать незачем.

– Тогда вернусь.

Это было единственное обещание за ночь, которое можно было дать без оговорки.

Посыльный из батальона нашёл меня уже во дворе, когда запрягали лошадь. Конь под ним был в пене, сам он держался только потому, что слезать и снова садиться оказалось бы труднее. В пакете лежало распоряжение: к полудню явиться в штаб корпуса с объяснением о действиях роты и представить все имеющиеся материалы. К нему приложили выписку из предварительной сводки, уже ушедшей наверх.

Под фонарём первые строки читались гладко. Тревога неприятеля упоминалась, отказ первого максима тоже; передний окоп был взят, контратака отбита, высота занята совместным действием батальона. Ни одного прямого вымысла. Вельяминов умел лучше.

Ложь лежала ниже – и не в выводе, вывод штаб волен делать любой, а в ссылке:

«Согласно донесению подпоручика Северцева, ротный резерв был израсходован полностью при овладении передовым окопом и к дальнейшему развитию успеха не располагал. Последующее продвижение явилось следствием самостоятельных действий соседних рот и отхода противника».

Я прочитал один раз, потом второй, уже не надеясь, что слова переставятся сами. Этого в моём донесении не было. На моей схеме и в рапорте, который я подписал, последнее отделение третьего взвода лежало у первого прохода до самого боя за церковную ограду: резерв я держал именно для броска к ней, а не извёл под передовым окопом. В записке Воронцова стояло, когда он получил наш сигнал; адъютант внёс оба документа в опись. Корпусный посыльный принял пакет до окончания сводки – на выписке значился более поздний час.

– Кто составлял?

Посыльный отвёл глаза, будто фамилия сама по себе могла навлечь неприятность.

– Капитан Вельяминов, ваше благородие.

В полевой сумке лежала копия. В кармане – расписка с часом. В батальонном штабе хранился второй экземпляр, а в журнале – запись о его принятии.

Прежде мне приходилось доказывать, что Вельяминов неправ.

Теперь у меня были дата, подпись и его собственная ссылка на моё донесение – то самое, что говорило обратное. Доказывать предстояло уже не его неправоту, а сознательное искажение моего донесения.