Текст книги "Прапорщик 1914: Галиция (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

После полуночи Сибиряк ушёл с Сорокой и Бородачом. Большей группы я не дал: чем больше людей ползёт к чужой проволоке, тем скорее железо вспоминает, что умеет звенеть. Вернулись перед рассветом, мокрые до пояса, с инеем на плечах. Вместо доклада Сибиряк положил на стол комок глины, обрывок тонкой проволоки и пробитую жестянку.

Внешний ряд оказался старым и кое-где провисшим; за ним, ниже по склону, шли свежие петли почти у земли. Перед окопом ходили два секрета и после полуночи меняли места. В лощине русских следов не нашли, зато по обоим краям много раз прошли австрийские сапоги. Поперёк кустов были натянуты тонкие усики с жестянками, а у выхода земля примялась под скрытым постом.

– Ходить там можно, – сказал Сибиряк. – Только они нас пустят, а после закроют.

– С двух сторон простреливается, – добавил Бородач. – Внизу ляжем, наверх уже не вылезем.

Сорока вздохнул:

– Прямо обидно. Такое доброе место, и австрияк тоже не дурак.

Другого подарка высота не предлагала. Слева лес подходил ближе, но перед ним была вырублена полоса и сидели отдельные стрелки; справа ждала лощина с жестянками; посередине проволока виднелась во всю длину, окоп был известен, и неприятель ждал нас именно там. У прямого пути имелось одно достоинство: он хотя бы не лгал.

Схему разложили на перевёрнутом ящике. Два прохода, не один: первый против неглубокой складки, второй ближе к поваленному плетню. К каждому – группа охотников с ножницами; первую вёл Сорока, вторую Бородач. Сибиряк шёл впереди, снять ближний секрет и нащупать путь к проволоке. Через основной проход лезет головной взвод, через второй следующий; третий остаётся ниже склона и без моего приказа не двигается.

Взводный третьего нахмурился:

– А прижмут передних?

– Тогда особенно не пойдёшь сам. Забьют оба прохода людьми – твоим уже некуда будет идти.

Первый максим Зотов готовил по каменному дому, второй, с Прошкой, должен был держать ход сообщения к церковной ограде. Стрелять только после артиллерии, длинной очередью ленту не тянуть, места без приказа не менять. Прошка слушал молча и от этого казался совсем мальчишкой.

Михеев устраивался за первыми двумя взводами, у плетня. С ним оставались рабочие. Один из взводных снова покосился на этих двенадцать штыков, будто я заранее прятал их от боя.

– У прохода каждый пригодится, – сказал он.

– У прохода – кто режет и кто лезет первым. Эти – после.

Михеев не поддержал меня и не спорил. Только перевернул карандаш и стал считать на схеме пути назад.

День ушёл на ту мелкую работу, от которой зависит большое дело и которую потом никто не помнит. Часть ножниц оказалась тупой; их правили у кузницы, браня казённое железо. Рукояти обматывали тряпками, кольца и пряжки подвязывали, котелки оставляли внизу, лопаты крепили так, чтоб не стучали о фляги. Между двумя верёвками устроили подобие прохода. Люди шли по нему в темноте, цеплялись, бранились, начинали снова.

Бородач проверял ножницы одну за другой, неспешно, как всегда перед настоящей работой. Один солдат рядом обмотал рукоять кое-как и оставил длинный конец ткани.

– Размотается, – сказал Бородач.

– Держаться будет.

Он потянул, и вся обмотка слезла разом.

– Уже не держится. Делай снова.

К вечеру ударил мороз. После сырого дня шинели задубели, на листьях выступил белый край, лужи схватились и зазвенели под каблуком. Ленты перебрали ещё раз. Две, намокшие на марше, просушили и протянули вручную, патрон за патроном. Зотов осмотрел их последними и велел вернуть к остальным. При свете всё выглядело предусмотренным.

Перед выходом накормили горячей кашей. Кто мог, спал по часу, кто не мог, лежал с закрытыми глазами и слушал чужое дыхание. Я бродил по дворам без нужды, проверяя то, что уже проверили трое до меня. Ершов сидел у стены, перематывал портянку; пальцы отошли, пятка была перевязана. В головную цепь я его не пустил. Он попробовал спорить, Лагунов оборвал:

– Слышал приказ. В третьем взводе тоже люди стреляют.

Сказал без насмешки. Малость, а я её заметил.

У пулемётов Прошка в четвёртый раз пересчитывал коробки. Зотов сидел на ящике, курил, прикрывая огонёк ладонью.

– Железо готово? – спросил я.

– Железо готово. Люди до первого выстрела тоже.

– А после?

– После увидим, чему научились.

За каменной стеной на окраине назначили место раненым. Оттуда назад вели два пути: вдоль плетня и через сухую канаву. Журавлёву дали дощечку, бумагу и химический карандаш. Перед уходом он записывал приказ, а по возвращении отмечал, кому передал и что ему ответили. К полуночи всё было готово настолько, насколько бывает готово дело, зависящее от чужого глаза, сырой тряпки, тупых ножниц и одного случайного звука.

Выходили порознь.

Первым ушёл Сибиряк с двумя охотниками – снять ближний секрет. Через срок поползли две группы с ножницами, следом головной взвод. Остальные лежали ниже, в садах и за плетнями, ожидая сигнала. Артиллерия должна была заговорить перед самым рассветом; до назначенного часа оставалось больше получаса.

Облака закрыли небо. От земли тянуло сырой стужей. Мёрзлая корка ломалась под локтем, а под ней жила всё та же мягкая грязь. Ползли медленно, сперва нащупывая ладонью место, потом перенося тело. Металл был обмотан и подвязан, и всё же ночь казалась набитой звуками: дыханием, шорохом сукна, сухим щелчком ветки, который человеку на земле слышится ружейным выстрелом.

От поваленного плетня я видел только ближайшие тени. Выше темнела высота, деревня слилась с небом, ни одного огонька. Время шло медленно, но уходило быстро.

Из темноты вернулся один из передовых, лёг рядом и прошептал:

– Ближний снят. Второго на старом месте нет.

– Где?

– Не нашли. Дальше ушёл либо сменился.

Это было хуже часового на известном месте. Известного можно обойти, снять, прижать огнём; неизвестный сам выбирает, когда объявиться. Назад, однако, уже не поползёшь: люди лежали у проволоки, взводы заняли исходное, артиллерия ждала своего срока. Я послал Сибиряку искать правее, а группам дал знак начинать с нижних нитей.

Впереди поднялась рука Бородача. Резчик уложил губки ножниц на нижнюю нить. Даже сквозь тряпку металл ответил тонким, жалобным скрипом.

Все замерли.

Ничего.

Губки сжались снова. Нить подалась, но не лопнула; резчик осторожно переставил ножницы ближе к колу. И тут справа, за лощиной, коротко хрустнула ветка.

Послышался окрик. Негромкий, вопросительный.

Кто-то впереди метнулся к голосу; в темноте отделилась от земли тень и пропала. Второй окрик прозвучал резче. Потом ударил выстрел.

Ракета поднялась над высотой с шипением, медленно, почти торжественно, и белый свет вытащил из ночи всё разом: проволоку, людей у неё, ножницы на целой нити, пригнувшегося Бородача, чёрную кромку окопа выше.

До артиллерийского огня оставалось двадцать минут.

Проволока перед ротой ещё была цела.

Глава 16
«Прорыв»

Ракета ещё висела над склоном, заливая его белым, а с высоты уже ударили.

Хлопнула одна винтовка, за ней другая, потом по чёрной кромке окопа забегали частые короткие вспышки, и весь склон разом ожил сухим, злым посвистом. Возле Бородача кто-то тяжело ткнулся лицом в землю и больше не шевельнулся.

– Не вставать! Резать!

Кричать было почти ни к чему. Люди и без приказа вдавились в мёрзлую корку так, будто хотели уйти в неё целиком, вместе с вещмешками и винтовками. На свету австрийцу оставалось только целиться. Назад, к плетням, было дальше, чем вперёд, к окопу, и отползать теперь значило подарить им весь чистый склон, не заставив даже поднять головы.

Впереди резчик снова подвёл губки к нижней нити. Второй солдат прижал проволоку обмотанной тряпкой, натянул книзу. Железо хрустнуло, по-живому, и лопнуло.

Ракета погасла.

Темнота воротилась не сразу. Перед глазами ещё плавали белые пятна, отчего склон казался пустым, хотя пули продолжали цеплять колья, сечь плетень и швырять мёрзлую землю в лицо. Справа человек крикнул один раз, коротко и больше голоса не подал.

– Первый проход доводить! Второй хотя бы на одного! Первый взвод готовиться!

Слова ушли вдоль земли изо рта в рот и уже через десяток шагов переменились. Где-то повторили, что второму проходу велено ждать, и Бородач, расслышав, выругался:

– Не ждать! Резать, чтоб один пролез! Один, не вся рота!

Хуже всего пришлось второй группе. Старый внешний ряд там разняли быстро, но за ним, почти в траве, лежали свежие петли, припорошённые инеем. Один из резчиков сунул ладонь не туда и рванул обратно: рукавица разошлась, пальцы блеснули тёмным. На его место полез другой. С каменного дома зачастили винтовочные выстрелы, и все трое разом прижались к земле.

Тогда я достал свисток и дал два коротких. На случай раннего обнаружения уговор был простой: два свистка – и оба максима бьют каждый по своей цели, не дожидаясь батареи.

Снизу, из садов, ответил первый.

Зотов ударил тяжело и уверенно. Каменный дом на миг исчез за искрами, посыпавшимися от стены; чёрная щель притихла. Почти следом вступил второй максим, левее, по ходу сообщения к церковной ограде. Первую очередь Прошка дал высоко: пули состригли ветки над окопом и ушли в дворы.

– Ниже! Ниже бери! – заорали ему сзади.

Пулемёт на миг смолк, снова застучал, и теперь по гребню хода сообщения запрыгали комья земли. Хорошо. Неровно, торопливо, но по делу.

Первый максим дал ещё одну короткую очередь и смолк.

Справа из темноты выполз Сибиряк. На щеке у него чернела длинная содранная полоса, будто кто провёл ногтем.

– Второй секрет к лощине ушёл, – выдохнул он. – Он окликнул. Подобраться не успел.

– К Бородачу. Потом через первый проход.

Сибиряк исчез впереди, а я остался ждать, сам не замечая, как считаю про себя. Сейчас Зотов сменит ленту. Сейчас выберет цель. Сейчас снова ударит. В такие секунды человек успевает придумать десяток разумных объяснений, лишь бы не назвать единственное дурное.

Снизу донёсся злой, хриплый голос, потом металлический лязг, ещё один. Максим не стрелял.

– Журавлёв!

Он подполз быстро, прижимая дощечку к груди, словно та была щитом.

– К Зотову. Узнать, что с машиной. Потом к Михееву: рабочих к первому проходу, носильщиков и одного старшего. Третий взвод не трогать. Повтори.

Повторил он точно, без единого переставленного слова, и ушёл вниз, не подымая живота от земли.

Тем временем у проволоки дело не двигалось. В старом ряду уже чернела дыра шириной с плечи, но свежая нить, натянутая почти у самой земли, всё уходила из губок ножниц. Мешал косой кол.

– Кол руби, – сказал Бородач.

– Ножницы сломаем.

– Тогда зубами грызи. Люди сзади лежат.

Он подполз сам, обхватил кол и навалился на него всем телом. Тот качнулся, однако из земли не вышел. Подтянулся второй. Вдвоём повели, медленно, с натугой. Сверху опять вспыхнуло; один из резчиков дёрнулся, сел, удивлённо глядя на рукав, из-под которого уже бежало тёмное.

Спрашивать, может ли он продолжать, Бородач не стал. Отодвинул в сторону, сунул рукояти другому.

– Дави.

Нить подалась. Ещё раз. Лопнула одна, потом вторая.

– На одного готово!

– Первый взвод, по одному! Не давить!

Первым полез унтер. Зацепился скаткой, рванулся, оставил на обрезанном конце клочок шинели и ушёл выше. Второй прошёл чище. Третий сунул ногу меж петель, рухнул поперёк щели, и люди сзади сразу подались вперёд, как вода к запруде.

– Назад на шаг! – гаркнул Сорока. – Всем разом не пролезать!

Ползая вдоль сапог, он растаскивал тех, кто сбивался к проходу, бил ладонью по голени, ругался негромко, по-хозяйски. Никакого «ура» тут не было и быть не могло. Только тяжёлое дыхание, обрывки приказов да пули, без устали хлеставшие склон.

Упавшего вытянули за плечи. Сам подняться он не смог: ниже колена нога лежала криво, хотя крови сперва и не было видно. Носильщиков ещё не прислали, и он остался сбоку от прохода, вцепившись обеими руками в землю, чтоб не мешать следующим.

За проволокой первый взвод понемногу собирался в неглубокой складке. Люди ложились там по одному, жались друг к другу, ждали, пока соберётся хотя бы десяток. До окопа оставалось шагов семьдесят, не больше, но эти семьдесят белели инеем и лежали перед неприятелем открытые, как ладонь.

А второй максим всё бил.

Прошка держал рукоять слишком долго. Очередь тянулась, прижимая ход сообщения, и лента уходила через приёмник с такой скоростью, словно внизу у нас стоял не обоз с последними коробками, а казённый погреб без дна. Воды пока хватит, ствол сразу не перегреется; только следующую ленту ещё надо донести по склону, где всякий ящик весит не столько, сколько в нём железа, а столько, сколько людей до него не дошло.

Я дал короткий, замахал рукой, требуя оборвать очередь. Не услышал он ни свистка, ни меня.

Рядом с пулемётом поднялась другая фигура. Савельев, наклонился к Прошке, что-то крикнул прямо в ухо и хлопнул ладонью по коробке. Максим смолк. Потом дал коротко, перенёсся и дал ещё раз.

Понял.

Снизу уже поднимались михеевские. Не цепью и не толпой: две пары носильщиков волокли сложенные носилки, следом полз один из старых, Савкин, немолодой солдат с серой щетиной, которого Михеев держал на замену младшим, ещё дальше тащили коробки к Прошке. Старый бегун сновал между ними, всякий раз пригибаясь на вспышку сверху.

Журавлёва не было.

У первого прохода Савкин задержался всего на миг. Ему хватило и этого: раненый лежит у самой кромки прохода, резчики продолжают работать, трое стрелков тянутся помогать каждый по-своему и только мешают.

– Носилки сюда. Остальным от проволоки прочь. Кто режет, тот режет; кто лезет, назад не глядит.

Голос у него был негромкий, без начальственного лая, но люди послушались. Раненого подняли под плечи и под колени, переложили на носилки, понесли вниз вдоль плетня, не навстречу тем, кто шёл к проходу. Конец проволоки снова поднялся; Савкин прижал его сапогом и держал, покуда носилки не миновали.

– Где Журавлёв? – спросил я у бегуна.

– Ниже остался. До Михеева дополз, на возврате в ногу и задело. Говорит, кость цела.

– А Зотов?

– Ленту повело. Край задубел, подача косая. Разбирают.

Вот и всё. Ленты перебрали, просушили, уложили как следует; за ночь ткань снова набрала сырости, мороз схватил её. Машина была исправна. Расчёт был готов. Не выдержало то малое, которое до первого выстрела и не увидишь. Война любит такие мелочи: сама большая, а убивает и губит через пустяк.

– Теперь ты вместо Журавлёва. К Михееву: второй проход открыть хотя бы на одного. Третьему взводу сидеть, что бы ни увидели. Повтори.

Первый раз бегун переставил слова, второй раз проглотил половину. На третий вышло верно.

– Ступай.

Над высотой глухо бухнула наша батарея.

Первый снаряд перелетел окоп и разорвался у каменного дома. Стена блеснула, с крыши посыпалась черепица. Второй лёг за церковной оградой, третий ушёл дальше, к дороге за деревней. Артиллеристы били по тому, что им показали накануне, и не знали, что мы уже лежим у самой проволоки. Переднего окопа они не трогали; теперь это спасало нас не хуже, чем мешало брать высоту.

Почти сразу загремело и слева, за садами. Там либо поднялась соседняя рота, либо австрйцы встретили её тем же огнём; за деревьями разобрать было нельзя. Справа у дороги, пока молчали.

Наверху огонь сбился. Часть австрийцев повернула к разрывам, и унтер первого взвода, не дожидаясь нового приказа, поднял людей.

– Вперёд!

Пошли они вразнобой. Один вскочил раньше, другой ещё полз, кто-то пробежал десяток шагов и упал, кто-то на середине склона снова лёг и пополз на четвереньках. Но складка опустела, люди двинулись к окопу, и ждать дальше уже было нельзя.

Через проход я полез следом. Второму взводу передали не ждать: лезть в свой проход по одному, как только тот пропустит.

Обрезанная проволока цеплялась за шинель, мешки задевали колья; за заграждением земля сразу пошла вверх, и дыхание сбилось, хотя бежать было всего ничего. Слева второй проход ещё только рождался. Нижние петли разняли, верхний ряд висел, его прижимали скаткой, и через эту живую ловушку Лагунов по одному вытаскивал молодых за ремни.

– Не наверх гляди! Под ноги! Ставь, куда я ставил!

Один замер посреди проволоки, услышав удар пули в кол. Лагунов ухватил его за ворот и выдернул к себе.

– Бояться после будешь. Сейчас ползи.

Злость в нём осталась прежняя, только била теперь не по человеку, а по той секунде, которая могла закупорить проход и положить следующих. Малость, конечно. На войне и человек иной раз меняется только настолько, насколько ему стало удобнее спасать других.

Слева снова заговорил первый максим. Коротко, с перебоями: очередь, пауза, лязг, опять очередь. Зотов оживил машину, но ленту приходилось вести рукой, и долго так работать она не могла. Пока хватало и этого. Щель в каменном доме замолчала ещё на несколько мгновений.

Перед бруствером первый взвод исчез из глаз. Потом оттуда вырвался общий хриплый крик, не строевое «ура», а звук десятка глоток, которым разом стало тесно в груди. Над краем мелькнули штыки, руки, приклады; один человек сорвался назад и покатился вниз, другой перемахнул внутрь.

Я добежал до окопа, упал грудью на промёрзший край и увидел под собой тесную, тёмную яму, забитую людьми.

Австриец в серой шинели закрывался винтовкой поперёк. Наш ударил прикладом, попал в плечо, оба свалились под ноги. Слева выстрелили почти в лицо, пламя ослепило. Я спрыгнул, наступил на чью-то руку, едва не упал; передо мной возник человек без фуражки, с белыми от страха глазами. Он ткнул штыком, я отбил ствол в сторону и выстрелил, не целясь.

Дальше бой распался на куски, и в каждом был свой маленький конец света.

Чужая спина у поворота. Сорока, ругающийся так спокойно, будто расталкивал людей у кухни. Граната, ушедшая вдоль траншеи, глухой удар и земля за воротом. Наш солдат на дне, обеими руками зажимающий живот. Австриец с поднятыми руками, который тут же бросился ничком, когда над ним прошла пуля своего же.

Такой бой вовсе не похож на бой. Ни замысла, ни линии уже не существовало.

К первому изгибу вправо и до хода сообщения влево мы окоп продавили. Дальше австрийцы отошли сами, прикрываясь из-за поворотов: одни ушли вверх, к деревне, другие залегли за дворами. Увидев спины, наши полезли следом.

– Стой!

Не услышали.

Пришлось схватить ближайшего за плечо и развернуть. Лицо у него было в земле и чужой крови, глаза глядели мимо меня.

– Назад в окоп. Передай: дальше не идти.

– Они бегут, ваше благородие!

– Потому и не идти. Назад.

За передним окопом уже проступали сады, низкие дворы, церковная ограда и тёмные промежутки меж домами. Там двигались люди. Собирались.

Плана, с которым мы вышли ночью, больше не было. Один проход пропускал по человеку, второй держался на скатках и чужих руках; первый максим стрелял через раз, батарея отдала свои несколько снарядов и перенесла огонь, соседей не было видно. Два взвода, которые должны были войти почти рядом, растянулись от плетней до окопа. Пустить их теперь в деревню значило послать не роту, а десятки отдельных людей, и резерв за дворами разобрал бы их по одному, без всякой спешки.

– Закрепляться! Людей считать, патроны наверх! Третий взвод не вводить!

Первым расслышал Сорока. Высунулся по пояс над бруствером, заорал вниз:

– Кто прошёл – сюда! Кто не прошёл – ждать! За чужим задом не бегать, он вас не домой ведёт!

Пули пригнули его обратно. Сплюнув землю, он полез вдоль окопа собирать отделения.

Траншею рыли для огня вниз, против нас, и теперь прежний бруствер защищал не с той стороны. Мешки выворачивали, доски стаскивали с перекрытых щелей, землю бросали наверх лопатами и голыми руками. Где не успевали, ложились за перемычками и поворотами. В захваченных коробках оказались чужие патроны, к нашим винтовкам бесполезные; зато гранаты разобрали сразу. Троих уцелевших австрийцев загнали в перекрытую щель, оружие отобрали, руки связали их же ремнями, в караул поставили раненого – других свободных не было.

Михеев пришёл, когда по окопу уже можно было пройти, не наступая на живых. Сборное место он перенёс в захваченный окоп, за траверс у первого прохода. Подносчики поднялись с ним; навстречу носильщики уже несли вниз Журавлёва – лицо серое, губы дрожат, а дощечку он всё ещё держит обеими руками и каждому повторяет, что приказ Зотову передал.

– Самому передал, ваше благородие. И про ленту он сказал…

– Знаю. Молчи теперь.

Журавлёва и ещё одного понесли вниз. За третьим одна из пар вернулась следующим заходом; потом обе снова поднялись в окоп, но уже без зова.

За траверсом Михеев сунул книжку за пазуху. Больше она ему до конца боя не понадобилась.

– Двое свободных при мне. Савкин принял остаток первого отделения. Лагунов держит молодых слева.

– Одного к Сороке. Другого при себе. Третий цел?

– Цел. Взводный уже два раза просился.

– Пускай просится третий.

Михеев кивнул без улыбки, однако с таким видом, будто услышал именно то, чего ждал.

Сверху протрубили коротко.

Сигнал был чужой. Прошёл через деревню, отразился от каменной стены и утонул в стрельбе. Между деревьями задвигались серые фигуры; рассвет понемногу размывал темноту, оставляя в садах холодный голубой свет.

– Идут, – сказал Сорока.

В открытую они не полезли. По ходу сообщения спускались пригнувшись, пользуясь стенками; через сады перебегали от дерева к дереву, прикрывая тех, кто подходил к окопу. Из каменного дома опять застучал пулемёт. Зотов ответил двумя короткими очередями и смолк. Прошкин максим повернул выше, к краю сада.

Поначалу Прошка бил как учили: коротко, с переносом, с паузой. Потом у ограды показалась плотная группа, и рукоять опять прилипла к ладоням. Цепь наверху легла, зато коробка опустела почти разом.

– Лента!

Подносчики уже ползли к нему. Один тянул коробку за ручку, другой придерживал снизу. Пуля ударила в крышку, металл звякнул, первый выпустил, но второй подхватил прежде, чем ящик покатился вниз. Савельев встретил их у пулемёта, сорвал крышку, подал конец ленты.

На этот раз Прошка не торопился. Вставил, проверил, дёрнул. Очередь легла поперёк сада как раз там, где австрийцы пытались перебежать к ходу сообщения.

Теснее всего стало справа.

У Бородача был первый изгиб, где окоп соединялся с ходом наверх. Место скверное: прямого обзора нет, неприятель появляется из-за поворота сразу, в десяти шагах. Двоих он поставил за перемычкой, одного поднял выше, к краю, сам остался внизу с винтовкой и связкой захваченных гранат.

Первых остановили выстрелами. Вторые бросили гранату через поворот. Она ударилась о стенку, упала на дно. Бородач успел пнуть её обратно.

– Вот так чужое возвращают, – сказал он спокойно.

Следующую гранату сверху не увидел никто.

Разорвалась она у края хода. Осколки хлестнули вниз, и Бородач осел сразу, без крика, словно под ним вынули землю. Штанина ниже колена разошлась; среди крови на миг показалось белое, неправильное.

Стоявший рядом отшатнулся.

– Не гляди! Стреляй!

Подняться Бородач попробовал и не смог: нога сложилась. Тогда сел, привалившись к стенке, нащупал винтовку.

По изменившемуся огню первым пришёл Сорока. Прыгнул в ход, поглядел на рану один раз. Сорвал с Бородача поясной ремень, захлестнул выше колена, продел шомпол и провернул – кровь пошла медленнее. Больше глаз туда не опускал.

– Ты мне участок сдаёшь или помирать без порядка собрался?

– Двое тут. Один наверху. Гранат три. За поворотом много.

– Вот и ладно.

Подняв его винтовку, Сорока сунул её ближайшему и занял место у перемычки.

– Носильщиков сюда! А ты лежи, старый. Нынче я за тебя бородатый.

– Бороды не хватит, – выговорил тот сквозь зубы.

Улыбнуться всё-таки сумел, хотя лицо уже белело.

Слева в это время дрогнули молодые.

Австрийцы вышли из сада ближе, чем ожидали, ударили по обратной стороне окопа. Один наш упал, другой попятился, за ним ещё двое. Не побежали, стали отходить вдоль траншеи, оглядываясь, и этого было довольно, чтобы движение передалось следующим.

Поперёк им встал Лагунов.

– Куда? – спросил первого.

– Обходят!

– Так повернись и не пускай.

Одного он толкнул плечом обратно, второго поймал за ремень, третьему сунул пачку патронов, будто тот именно за ней и пришёл. Потом сам встал на банкет, выстрелил поверх края.

– Здесь отделение! Ко мне! Кто старший?

Старшего уже не было.

– Значит, я. Два шага от края, заряжай. По одному не палить. От яблони пойдут – туда.

Люди остановились. Не от любви к Лагунову и не потому, что страх вдруг прошёл. Просто снова нашёлся голос, который сказал, где стоять и куда смотреть.

Последнего свободного старого Михеев послал туда без нового приказа: слева уже пятились. Тот принял половину людей, раздвинул их по изгибу. На сборном месте после этого остался один Михеев: рабочая команда разошлась по всему окопу – один у пулемёта, другой с носилками, третий командует чужими, четвёртый несёт приказ.

До окопа австрийцы добрались сразу в двух местах.

Справа Сорока бросил гранату за поворот. Из дыма выскочил человек, получил прикладом в лицо и свалился назад на своих. Слева Лагунов дал почти в упор; уцелевшие легли за деревьями, и Прошка прошёлся по ним короткой очередью.

Тогда нажали посередине.

Обратный край там оставался низким. Несколько серых шинелей выросли разом, сверху. Наши встретили штыками и выстрелами; один австриец перемахнул внутрь, ударил малой лопаткой, его свалили втроём. Другой повис на краю, цепляясь за мерзлую землю, и кто-то ударил прикладом по пальцам.

И в ту же минуту у белого сарая выросла новая группа – свежая, собранная.

К середине Михеев подтянул двух подносчиков, уже отдавших коробки Прошке. Сам я остался там же. Больше людей не было, если не трогать третий взвод.

– Третий просится! – донёс старый бегун.

– Нет.

– Говорит, продавят!

– Передай: если продавят, он закроет проход ниже. Пока лежать.

Забей мы окоп третьим взводом раньше, встречать эту группу было бы уже некем.

Одно отделение я велел выдвинуть к левому проходу и ни шагу дальше. Плетень там уходил наискось вверх по склону, и от его дальнего конца белый сарай открывался сбоку. Отделение легло за жердями и ударило по австрийцам во фланг. Те смешались. Второй максим добавил коротко.

Но посередине навалились ещё раз, и тогда пришлось поднять второе отделение. Через расчищенный проход оно вошло уже быстрее, сменило тех, кто дрался с самой проволоки, удержало низкий край. Внизу осталось последнее.

После этого контратака начала выдыхаться.

Не разом. Сначала реже стали лететь гранаты в ход сообщения. Потом люди в садах попятились от дерева к дереву. У ограды ещё стреляли, из дома работал пулемёт, но вниз больше никто не шёл. Сорока высунулся, хотел было послать вслед несколько человек, да сам и остановился.

– Сидеть. Хватит на нынче бегунов.

До Бородача носильщики добрались под конец. Ремень Сороки сменили настоящим жгутом, штанину разрезали. Он не кричал, только раз схватил носильщика за рукав так, что тот побелел.

– Ногу не волоки. Она мне ещё казённая.

– Молчи уж, – сказал Сорока. – Казна твоя нынче дырявая.

Вниз его вынесли через первый проход. Проволока опять цеплялась за носилки; Савкин держал обрезанные концы, покуда не миновали. Следом, вторым заходом, понесли ещё двоих. Третьего, уже мёртвого, оттащили с прохода под стенку – за ним вернутся после.

Рассвело окончательно.

Высота открылась вся, и от этого легче не