Текст книги "Прапорщик 1914: Галиция (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14
«Михеевские»

После гряды роту пришлось собирать заново.

Потери мы уже сосчитали, раненых отправили, новые фамилии вписали на место выбывших. В строю рота снова выглядела почти цельной, но стоило считать не головы, а отделения, и прорехи проступали одна за другой. Обнаруживалось это не в том, что приказы не исполняли. Исполняли, только всякий раз одними и теми же надёжными людьми. Нового связного пошлёшь во второй взвод – приказ он донесёт, но старшего унтера отыщет не сразу. Обозы уже разворачивали на запад, и роту могли поднять в любой день. Искать решение после нового приказа было бы поздно.

За сараем Зотов возился с двуколкой. Он сидел на корточках возле снятого колеса, держа в зубах гвоздь, а рядом стоял новый солдат – рыжий, широколицый, с руками, чёрными от въевшейся в складки сажи, хотя сажи поблизости не было. Такую грязь не отмоешь за неделю: она въедается в кузнеца раньше, чем он вырастает.

– Откуда этот? – спросил я.

– Из пополнения, – Зотов вынул гвоздь изо рта. – Савельев. Кузнечил при депо, с железом знается. Я его спросил, чего колесо ведёт. Он не в колесо полез, а ступицу поглядел. Толковый.

– Так точно, ваше благородие, – Савельев вытянулся, отдёрнув от колеса руки и оставив на шинели две чёрные пятерни. – В ступице втулка разбита. Коли нынче не поджать, на марше разобьёт вовсе.

Я поглядел на Зотова; тот едва приметно кивнул: не врёт.

– Железо понимает, – добавил он. – Только к пулемётному замку я его покуда не пускаю. Кузнец и слесарь не одно.

– Чини, – сказал я Савельеву. – Новой втулки здесь всё равно не достанем. Подожми старую так, чтобы выдержала ещё переход.

Он опять опустился к колесу, не тратя времени на благодарность, и это мне понравилось.

Савельев попал к Зотову случайно. Не задержись тот у двуколки, кузнец так и остался бы в отделении обыкновенным стрелком. Таких случайностей в роте наверняка было ещё с десяток. В списках значились возраст, вера, место службы, иногда ремесло; в строю оставались только винтовки.

Искать это после первой потери было поздно.

– Михеева ко мне, – велел я.

* * *

После завтрака мы вывели новое пополнение за крайнюю ригу. Начать я решил с него: старых Михеев хотя бы знал, эти четырнадцать пока существовали для роты только фамилиями в книжке и местами в отделениях.

– Заново перекличку, вашбродие?

– Не надо. Фамилии ты и без того знаешь. Я другое спрашивать буду.

Он повёл бровью, но перечить не стал. Я прошёлся перед строем и спросил, кто умеет читать. Поднялось десять рук – иные уверенно, иные с оглядкой, словно за признание сейчас полагалась новая повинность. Когда я уточнил, кто способен не просто вывести фамилию, а составить письмо без чужой руки, четыре руки опустились. А на вопрос, кто разберёт чужой почерк и перескажет приказ, ничего не прибавив от себя, уверенно держались только трое.

Первого я вывел вперёд – худого солдата лет под тридцать, с узким лицом, маленькими рыжеватыми усами и пальцами без единой мозоли, что среди наших смотрелось почти неприлично. Звался он Журавлёв и до войны состоял писцом при волостном правлении; бумаги, по его словам, случалось носить и в дальние деревни пешком.

Я достал из кармана сложенный вчетверо старый наряд, развернул и ткнул пальцем в середину:

– Читай отсюда.

Он прочёл – не бойко, не напоказ, а ровно, разбирая казённый почерк без запинки. Я забрал бумагу и велел повторить по памяти; он повторил почти слово в слово, переставив только два оборота, от которых смысла не убыло. Михеев рядом негромко крякнул и сделал в книжке пометку.

– Становись.

Следом вышел Савельев, уже знакомый мне по двуколке. Из нового пополнения нашлись ещё сапожник, двое привычных к лошадям и железнодорожный смазчик. Настоящего слесаря не оказалось. Смазчик знал колёса, буксы и подшипники, но, когда Зотов сунул ему снятый пулемётный замок, вертел его с той же осторожностью, что и остальные. Сапожника и обоих конников Михеев оставил при обозе: полезны они были и там, но в рабочую команду я их не взял. Плотника Михеев припомнил уже среди старых, во втором взводе: до войны тот ставил избы, а в роте всё это время служил обыкновенным стрелком. Остальные покуда оставались для меня только винтовками; в бою, может, обнаружится и другое.

Последним я вызвал не нового.

Поодаль стоял Лагунов: таскал дрова и слушал нашу перекличку с тем ленивым видом, с каким слушают чужое дело люди, уверенные, что их оно не коснётся. Работал он исправно, без усердия, но и без новой пакости. Война вообще быстро учит человека разнице между унижением и удобным местом. Лагунов, кажется, нашёл своё место удобным.

– Лагунов, сюда.

Он поставил вязанку, отряхнул ладони и подошёл. Вытянулся небрежно, ровно настолько, чтоб нельзя было придраться.

– До войны кем служил?'

– В артели был, ваше благородие.

– Я не про то. В старой службе ты в ефрейторах ходил – в списке значится. Отделение водил?

– Случалось, – помедлив, ответил он.

Тут Михеев перестал писать и поднял голову.

– Людей сколько?

– Когда как. На учениях и десяток давали.

– А здесь молчал.

– Не спрашивали, – Лагунов дёрнул плечом.

Ответ был наглый, но правдивый. Я поглядел на него подольше. Другого свободного человека, уже водившего отделение, у меня не было. Лагунов подходил хуже, чем хотелось. Такие люди неприятны не оттого, что вовсе негодны, а оттого, что годное в себе отпускают только за плату и тогда, когда им самим выгодно.

– Стань с краю. Покуда только на ученье и при Михееве. Дальше поглядим.

Он покосился на меня, не понял, радоваться или остеречься, и встал.

* * *

Когда людей распустили, мы с Михеевым остались у риги. Ветер переворачивал страницы его книжки, и он прижимал их большим пальцем.

– И что из этого выйдет, вашбродие? – спросил он. – Кузнеца Зотов уж прибрал, писца можно к ротной канцелярии, сапожника к обозу. Это понятно. А остальных куда?

– Не к канцелярии. Писец мне нужен в строю.

Мы пошли вдоль риги, подальше от людей, пока я объяснял порядок, который хотел собрать.

– Журавлёва держим связным, – начал я. – При нём одного быстрого из старых. Журавлёв пойдёт с письменным приказом и на ближний ход, второй – туда, где нужны ноги, а не почерк.

Михеев ничего не ответил, только загнул палец.

– Четверых крепких назначим на раненых и патроны, чтоб всякий раз не выдёргивать людей из цепи. Савельева приставим к Зотову: железо, ленты, вода, но к замку без него не лезть. Железнодорожника оставим при двуколках и понемногу станем учить расчётному делу. Плотника из второго взвода возьмёшь себе на починку. Ещё троих из старых, способных принять отделение, если выбьет унтера.

Загибать пальцы Михеев перестал раньше, чем я закончил. Теперь он считал про себя и с каждым новым назначением хмурился всё сильнее.

– Выходит двенадцать человек, – сказал он наконец. – Почитай отделение. И все при мне, в стороне.

– Не в стороне. За первой цепью.

Он стал спрашивать, как провести этих людей по бумаге и что отвечать взводным, когда те потребуют своих. Я отвечал, что по бумаге их проводить никак не нужно: как числились по отделениям, так и останутся, нового подразделения нет, а своих взводные получат, когда понадобится, только не все сразу. Михеев остановился.

– Людей у нас и так не густо, ваше благородие. В ином отделении семь штыков осталось, а мы ещё станем вытаскивать. В цепи дыра будет.

– В цепи дыра будет после первого же раненого, – сказал я. – Вот тогда и вытаскивать станет некого.

– Оно так, – упрямо ответил он. – Только начальство глядит не на то, что после будет. Начальство перед делом штыки спросит.

– Пускай спрашивают штыки, – сказал я. – Ты мне другое скажи. Ранят штатного связного. Кого пошлёшь?

– Второго.

– А второго в этот час взводный уже послал за патронами. Кого дальше?

– Стрелка.

– У второго максима выбило номер.

– Из расчёта заменят.

– А расчёт уже взял стрелка из того же отделения. Раненого понесут ещё двое, один из ефрейторов примет чужой десяток, и всё будет сделано. Только всякое дело выест человека из соседнего. К третьей потере мы залатаем три дыры и откроем четвёртую.

– Да что вы меня, ваше благородие, как мальчонку, спрашиваете? – начал сердиться Михеев. – Найдём людей.

– Найдём. Из цепи. И всякий раз будем рвать роту в новом месте, чтоб залатать старое.

Михеев смотрел в землю. Под сапогом у него хрустнула тонкая корка ночного льда, под ней выступила вода.

– Если всех поставить в цепь с первой минуты, – сказал я, – после первой потери заменить будет уже некого. Эти двенадцать не от боя прячутся. Они держат его там, где бой порвётся.

– А верховодить ими кто будет? – пожевав губами, спросил он.

– Ты.

Михеев поднял на меня глаза.

– Я при ротном обозе, при патронах, при списках. Мне ещё двенадцать человек повесьте – я тогда разорвусь надвое.

– Не разорвёшься. На то и старших подберём. Но сходиться будут к тебе, и вводить их станешь ты. Я в бою не увижу всего. Ты увидишь, где выбыло, куда поднести, кого заменить.

Он долго молчал. Ветер листал его книжку, будто тоже искал там это новое, несуществующее отделение и не находил.

– Рабочие, значит, – сказал он наконец. – При роте.

– Рабочие.

– И числятся по своим.

– По своим. А заартачится который из взводных – пошлёшь ко мне.

Он вздохнул так, словно я уже прислал к нему всех взводных разом.

– Добро. Только сначала поглядим, чего они умеют. А то на словах всякий кузнец, покуда молот не дали.

– Завтра и поглядим.

* * *

Поглядели мы наутро, и вышло хуже, чем я ожидал.

Местом я выбрал пустырь за ригами, перерезанный двумя канавами и узким проходом между плетнём и навесом. Для ученья место было дурное: тесное, неровное, с кучей навоза посередине. Для боя, стало быть, подходящее. Война вообще охотно случается там, где человеку неудобно.

Своих двенадцать Михеев собрал отдельно: Журавлёва, бегуна, Савельева, четырёх крепких из пополнения, железнодорожника, плотника из второго взвода и троих старых, среди которых был Лагунов. Зотов вывел оба расчёта и поставил рядом, чтобы новые могли поглядывать на старых. Прошка стоял у второго максима на подаче ленты и старался выглядеть старше, оттого хмурился и говорил басом, которого у него не было.

Пулемёты не заряжали. Расчёты должны были только занимать места и заменять условно выбывших. Первый устроился при своём уверенно; во втором люди встали без подсказки, но то и дело косились на Зотова: каждый помнил собственную обязанность и не был уверен в соседской.

Взводы я обозначил небольшими группами: первый поставил за ближней канавой, левый край второго – у крайней риги, а пятерых, изображавших его правый край, – возле плетня. Третий на первом прогоне оставался условным резервом. Двух молодых отвёл в сторону. По моему знаку им предстояло изображать раненых, и это назначение понравилось обоим больше прочих.

– Только падать как следует, – предупредил я. – Одному быть раненым в ногу, другому в бок. Кто встанет без приказа, того сочту убитым окончательно.

– Вот служба человеку, – одобрительно хмыкнул пришедший поглядеть Сорока. – Лежи, да ещё хвалят.

Люди засмеялись. Я дал им досмеяться.

– Начали. Второй взвод под огнём, взводный выбыл. Правый край подать вперёд до дальней канавы. Приказ передать тому, кто принял правый край… Связной при мне ранен. Журавлёв, неси.

Повторив приказ, Журавлёв побежал к условному второму взводу. Старшего унтера Фомина, который после выбытия взводного должен был принять правый край, он в лицо ещё не знал. Сперва обратился к ефрейтору соседнего отделения, выслушал, что Фомин стоит дальше, потом принял за него другого унтера. Пока разобрался, кому следует передать приказ, прошла добрая минута.

Михеев подождал немного, нахмурился и послал следом старого бегуна: проверить, дошёл ли приказ, а если нет – повторить. Оба запасных связных оказались заняты одним и тем же делом.

Тем временем я объявил первого номера второго расчёта раненым. Прошка, стоявший у подачи, занял освободившееся место и крикнул Савельеву принять ленту. Тот держался рядом на воде и коробках, как ему было назначено, но в расчёте ещё не освоился: подошёл не с той стороны, помешал Прошке и только после окрика Зотова встал куда следовало.

Не дожидаясь, пока они разберутся, я объявил выбывшим Фомина у пятерых возле плетня. Лагунов принял правый край сразу, без особого приказа, повторил уже полученную задачу и повёл людей к дальней канаве. Здесь он сработал верно.

Тогда двое молодых по моему знаку повалились на землю. Один схватился за ногу, другой лёг на бок и принял такое страдальческое выражение, словно его уже собирались представить к награде.

– Двое раненых! – крикнул я. – И патроны на правый край!

Михеев отправил к раненым четырёх назначенных носильщиков, по двое на каждого. Те подняли своих неумело, долго устраивали руки и едва не столкнулись в узком проходе, но всё-таки понесли вдоль плетня.

За ящиками никто не двинулся.

Люди у Михеева ещё оставались. Железнодорожник ждал дела при двуколках, плотник считал себя поставленным на починку, двое старых береглись на случай, если выбьет ещё кого-нибудь из младших.

– Патроны на правый край! – повторил я.

Михеев оглядел своих, на мгновение задержался и наконец выдернул двух стрелков из пятерых у плетня. Они подхватили ящики, но на правом краю сразу осталось трое, а Лагунов принялся растягивать их так, чтобы пустое место не бросалось в глаза.

Журавлёв к тому времени добрался до Фомина, старый бегун повторил уже переданный приказ, второй расчёт занял места, раненых унесли, ящики доставили.

Я поднял руку.

– Стой.

Все остановились. Прошка выпрямился от пулемёта, красный до ушей; Журавлёв стоял возле Фомина и смотрел на него так, словно намеревался отныне узнавать даже со спины. Михеев оглядел поредевшую условную цепь, потом своих людей, из которых четверо так и остались возле навеса, и выругался себе под усы.

– Люди были, – сказал он. – А понадобилось не по их делу – я всё равно из цепи выдернул.

– Каждый знает, зачем его сюда поставили, – сказал я. – Но только одно знает. А бой не станет спрашивать, чья нынче очередь.

Разбирать начали со связных. Журавлёв признался, что приказ понял сразу, но Фомина не узнал и дважды обратился не к тем.

– До дела будешь знать в лицо каждого взводного и того, кто принимает людей после него. Приказ передал – запомнил кому и вернулся с докладом. Не нашёл старшего – отдаёшь следующему по чину, а не ходишь вдоль строя, пока тебя самого не хватятся.

Старого бегуна Михеев послал следом слишком рано. Тот не ускорил передачу, а только повторил уже исполненное.

– Второго за первым без нужды не гоняй, – сказал я Михееву. – Журавлёв нужен для точного приказа. Бегун – на дальний ход или вместо него, если первый действительно не вернулся. На одно дело обоих не тратить.

За Савельевым оставили второй расчёт: ленту, воду, коробки и всё грубое железо, до которого допустит Зотов. Если выбьет номер, он должен был закрыть простое место при пулемёте; к замку без Зотова не лезть и по всей позиции с ящиками не бегать. Кузнец в роте был один, крепких спин можно было найти больше.

Носильщикам указали путь вдоль плетня, чтобы не встречаться с подносчиками в узком проходе. В каждой паре один распоряжался, другой слушал; раненого брали под плечи и под колени, а не волокли, как мешок с овсом.

– И головой об плетень не бить, – негромко добавил Сорока. – Оно раненому, может, без надобности.

На этот раз никто не засмеялся.

Лагунов свою часть исполнил верно: людей принял сразу и не стал ждать, пока его отыщут с особым приказом. Я подошёл к нему.

– Если при тебе выбыл старший отделения, принимаешь людей. Пока на ученье и при Михееве. Не потому, что я тебя люблю, а потому, что ты умеешь, а они пока нет.

– Слушаюсь, – дёрнул уголком рта Лагунов.

– Громче.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Впервые за всё время в голосе его не было ленивой насмешки. Ему вернули власть над несколькими людьми, и он невольно расправил плечи.

Михеев поставил возле навеса пустую бочку.

– Здесь сборное место. Выполнил дело, потерял своих или не знаешь, куда идти, – возвращаешься сюда и докладываешь мне. Сам по пустырю новой службы не ищешь. Ясно?

С первого раза ответили вяло; со второго гаркнули как положено.

Потом прошли весь порядок медленно, без бега. Каждому оставили первое дело и назначили второе, близкое к тому, что он уже умел. Носильщики при отсутствии раненых помогали с патронами; железнодорожник отвечал за двуколки, но мог подхватить коробки; двое старых ждали потери младшего командира, а до неё оставались при Михееве и шли туда, где не хватало рук. Всех учить всему не стали: от такой науки вышла бы новая толпа, только лучше осведомлённая.

Во второй раз Журавлёв прямо вышел к Фомину, передал приказ и вернулся, назвав того, кому его оставил. Старый бегун остался у Михеева, пока не получил отдельного поручения. При условной потере первого номера Прошка занял его место, а Савельев без подсказки встал к подаче. Лагунов снова принял пятерых у плетня, но так прошёлся по одному молодому, что тот перестал слышать задачу; Михеев оборвал его и велел повторить без брани.

Когда двое упали ранеными, четыре носильщика унесли их вдоль плетня. На требование патронов двинулись железнодорожник и один из старых, получившие это второй обязанностью. В узком проходе носильщик всё-таки задел подносчика плечом, ящик уронили, но проход не закупорили, раненого не бросили, а второй расчёт после условной потери номера сохранил свои места.

Одного из четырёх крепких Михеев после одного из следующих прогонов отослал обратно в отделение. Силы в нём было на двоих, но всякий крик он принимал за приказ себе: сперва бросил раненого ради ящика, потом понёс этот ящик к первому пулемёту, хотя требовали ко второму. На его место поставили немолодого солдата из первого взвода, не столь сильного, зато умевшего слушать. Я выбрал широкие плечи; Михеев исправил мой выбор.

Хорошо не стало. Стало устойчивее. В бою этого иной раз хватает.

Зотов отвёл Прошку в сторону.

– Глотку не рви. Пулемёт от крика скорее не стреляет. Кого берёшь на замену, тому место загодя покажи. Когда первого выбьет, поздно объяснять, с какого боку к ленте становиться.

– Понял.

– Ничего ты не понял. Ещё десять раз повторишь, тогда, может, поймёшь.

К вечеру прошли всё ещё дважды. На следующий день Михеев стал менять вторые обязанности, но делал это не без разбора. Кузнеца не ставил командовать отделением, Лагунова не посылал чинить колесо. Носильщика сажал к ящикам, подносчика укладывал раненым, железнодорожника ставил возле второго расчёта, а Савельева заставлял поочерёдно отвечать за ленту, воду и коробки при пулемёте. Люди сперва ворчали, будто каждому ремесло выдали навечно, но к полудню поняли: первое дело могло уже выполняться другим, а соседнее тем временем оставалось без рук.

Через три дня меня почти перестали звать. Михеев сам разводил людей и назначал замены, Зотов заранее показывал новым места при расчётах, взводные знали, к кому передавать просьбу о человеке. В ведомости ничего не изменилось: те же фамилии стояли в тех же отделениях. Только внутри роты протянулись новые, невидимые нитки: этот подхватит связного, тот встанет к ленте, третий примет десяток, если привычный голос замолчит.

После первого же дня название «рабочая команда» сократилось до рабочих, а чаще до михеевских. Сам Михеев поначалу ворчал, что никакие они не его, казённые все, но стоило понадобиться Савельеву или Журавлёву, как он первым спрашивал:

– Где мои?

Глава 15
«Мороз на подходе»

Приказ пришёл под вечер, когда люди уже разбирали по дворам солому на ночлег, а у пулемётной двуколки, лежа прямо в грязи, Савельев с железнодорожником в который раз спорили над разбитой втулкой. Выступать велели до света, идти на запад в составе батальона, обозу не отставать, быть готовыми с хода занять указанный участок. Сказано было мало, но вокруг и без бумаги всё говорило достаточно: батарейные зарядные ящики тянулись по дороге туда же, полковые обозы разворачивали оглобли, в штабной хате до полуночи светились окна. Нас опять толкали вслед за австрийцем, к той стороне, где ровная Галиция начинала морщиться, собираться складками и мало-помалу подниматься к горам.

Я обошёл роту после ужина скорее по привычке, чем по надобности, и сперва даже не понял, что именно переменилось. Никто не бегал с вопросом, куда нести ящики; связные уже переписывали промежуточные пункты; у сарая Лагунов отбирал у молодых всё, что могло звякнуть на ходу, и бранился с одним из-за жестяной кружки, привязанной снаружи ранца. Прошка таскал коробки к двуколкам и на ходу пересчитывал их вслух, сбиваясь и начиная заново. Михеев проходил от взвода к взводу со своей книжкой, но за ним теперь не тянулся хвост людей, ждущих указания: он только кивал, переставлял, возвращал одного туда, откуда другой уже был взят.

У колеса горел низкий фонарь. Савельев, чёрный по локти, водил пальцем по краю ступицы и доказывал, что железо надо осадить крепче; железнодорожник стоял на своём, требовал оставить хоть малость хода, иначе втулку нагреет и закусит. Они спорили так сердито, будто двуколка была их общей женой и каждый знал её нрав лучше другого.

– До места дойдёт? – спросил я.

Оба разом замолчали. Савельев ещё раз качнул колесо, прислушался.

– Если разгрузить и вести осторожно, дойдёт, ваше благородие. А на камне или на спуске не поручусь. Эту сколько ни жми, добра уже не будет: на месте новую искать.

– Значит, разгрузить и довести.

Михеев, стоявший неподалёку, услышал и ничего мне не сказал. Один из его людей уже нёс верёвку, другие снимали лишние ящики. Лишнее с двуколки он велел разнести по другим повозкам – сколько те могли взять, не больше. Я постоял ещё с минуту, будто всё это устроил сам, и пошёл дальше. Командиру иной раз труднее всего признать, что без него справились.

Выступили затемно.

За ночь грязь прихватило тонким льдом. Первые версты идти было почти приятно: сапог держался на корке, колёса не вязли до ступиц, и люди, обманутые этой случайной твёрдостью, даже оживились. К рассвету колонна раздробила лёд, и дорога опять показала своё настоящее нутро. Нога то ехала по мёрзлому гребню, то проваливалась в воду; подводы скакали на колдобинах; лошади тянули в постромках, парили, храпели, и пар этот сразу оседал на мордах белым инеем.

С низкого неба сыпалась крупа, не снег ещё, а сухая злая пыль, что била в лицо и таяла за воротником. Шинели намокали сверху, люди потели снизу, а стоило колонне встать, холод входил под сукно разом, без спросу. Шли плотнее прежнего. Не ради строевой красоты: в такой серой каше отставший исчезал за первой же подводой, а там его уже подбирай не командир, а Господь Бог, если будет время.

У первого длинного подъёма меня догнал Лагунов.

– Ваше благородие, Ершов опять строй ломает. Говорит, здоров, а сам на правую ногу не наступает.

– Давно заметил?

– С утра. Думал, разойдётся.

– Он-то, может, и разойдётся. Нога отдельно останется.

Вернулись назад. Ершов, увидев нас, сразу выпрямился и прибавил шагу, чем только выдал себя вернее. Молодой, жилистый, лицо серое, губы сжаты; из тех, кто не боли боится, а того, что товарищи увидят. Сапог снимать он сперва отказался, потом принялся уверять, что идти может, и тем окончательно решил дело.

За телегой, где ветер был потише, Михеев стянул с него сапог. Мокрая портянка сбилась комом, пятка была содрана, два пальца побелели и на щипок почти не отвечали.

– Давно? – спросил Михеев.

– Со вчера маленько.

Лагунов выругался вполголоса:

– Со вчера у него. Язык, стало быть, к утру отморозил прежде ноги.

Парень ещё сильнее втянул голову, и я остановил Лагунова взглядом.

– Его язык теперь твоя забота. Сам молчит – ты спрашивай. Не умеешь спрашивать, гляди, как идёт.

Возразить ему было нечего. Ступню вытерли насухо, пальцы стали отогревать ладонями. Ранец и скатку разобрали двое соседей, самого поставили ближе к голове взвода. Когда тронулись, Лагунов пошёл рядом и пообещал снять с него сапоги при всём строе, если тот ещё раз станет геройствовать молча.

До заботливого отца семейства ему было далеко.

К полудню земля вокруг изменилась. Поля ещё тянулись по склонам, но уже не лежали до горизонта; деревни теснились вдоль речек, крыши стали круче, лес спускался почти к дороге. За одним поворотом вставала гряда, за ней другая, темнее и выше. Настоящих гор впереди ещё не было, однако равнина кончилась, и было ясно: назад она уже не вернётся.

На самом скверном подъёме двуколка всё-таки подвела.

Колесо с больной втулкой наскочило на камень, пошло боком; лошадь дёрнула, ездовой рванул вожжи, и повозка медленно, с тем особенно страшным неторопливым креном тяжёлой вещи, поползла к канаве. Ещё ладонь – легла бы набок, придавила лошадь и заперла дорогу всему батальону.

Зотов оказался у узды раньше меня.

– Вожжи отпусти, дурья башка! Не рви ей рот!

Дальше всё пошло разом: под колёса сунули поленья, верёвку повели не за борт, а под ось, с двуколки полетели ящики, расчёт оттащил пулемёт к обочине. Лагунов выгнал лишних с дороги, оставив проход соседней роте. Я подошёл, когда опасное уже миновало, и застал только обычную человеческую часть бедствия: Савельев лежал под ступицей и бранился с железнодорожником.

– Тянуть всем разом, – распоряжался тот. – Передние берут, задние держат, чтоб опять не понесло.

– Ишь, начальник выискался.

– Под поездом будешь спорить.

– Тут тебе не поезд.

– Потому и не дави людей телегой.

По его счёту двуколку выправили и поставили на ровное. Втулка держалась, но Савельев, вылезая из-под колеса, покачал головой: дальше только без лишнего груза. Ящики раскидали по другим повозкам; двух человек оставили идти рядом с верёвкой на спусках. Провозились меньше четверти часа.

К вечеру втянулись в село, зажатое между лесом и узкой речкой. Полк набился туда раньше нас: в хатах сидели штабные, раненые и те счастливцы, чья очередь пришла первой; остальным достались риги, сараи, навесы, а кому и земля за плетнями. Мои устроились без большой брани. Солому и лапник не растаскивали каждому понемногу, а клали там, где было мокрее и где люди хуже обуты. Ершова посадили к малому огню, велели сушить портянки и не жарить сапоги у самого пламени. Один молодой уже поставил свои так близко, что кожа пошла паром; Сорока подцепил их палкой и оттащил.

– К утру будут как береста, – сказал он. – Ногу сломаешь, пока наденешь.

– А как сушить-то?

– Не быстро. На войне худое быстро делается. Хорошему время надобно.

У пулемётчиков было своё несчастье. При возне на подъёме одна коробка угодила краем в жижу; крышка вроде держала, а вода всё-таки нашла щель. Две ленты отсырели по краям. Под навесом их разложили на досках, не близко к жару, и стали перебирать патрон за патроном, расправляя ткань. Прошка передавал новым номерам каждое слово Зотова, только вдвое громче, покуда тот не оборвал его:

– Коли знаешь, что сказать, говори раз. Дважды говорят, когда первый раз соврали.

Прошка надулся, но голос убавил.

После караулов и ночлегов мне достался угол сарая с охапкой соломы. Лечь я не успел: Журавлёв принёс записку от Окунева, велено было собраться в крайней хате у моста. На карте, прижатой кружками и подсвечником, наше село стояло у речки, а выше по долине дорогу перехватывала длинная высота с деревней и церковью.

– Дальше не пойдём, пока не снимем это, – сказал Окунев и провёл ногтем поперёк дороги.

Общих речей про перевалы, Венгрию и победоносное движение он не заводил. Батальону надлежало взять передний склон, выбить австрийца из нижнего окопа и закрепиться; соседняя рота шла правее вдоль дороги, другая давила слева через сады, четвёртую Окунев держал при себе. Нам достался участок посередине, против перелома высоты. Перед рассветом батарея обещала коротко обработать известные точки, но снарядов было мало, а проволоку никто уничтожить не обещал – да и передний окоп огонь надёжно не доставал. Дали ножницы. Проходы предстояло делать самим. Всё.

– Когда? – спросил я.

– Через две ночи. Завтра место смотришь, ночью проверяешь подступы, после готовишь людей. Колокольня видит всю долину, днём под высотой не гулять. Резерв у них за деревней есть, а где сидит и сколько – узнаешь, когда сам выйдет.

На том совещание и кончилось. Землю нам указали, время назначили, соседей назвали.

Утром деревня показалась мне меньше, чем на карте, и много хуже.

Она лежала не на самой вершине, а поперёк длинного отрога, точно пробка в горлышке. Дорога выходила из нашей долины, огибала низ высоты и дальше поднималась между лесистыми грядами; пока австриец держал деревню, сверху можно было пересчитать и обоз, и батарею, и всякого дурака, который вздумал бы пройти днём открыто.

Смотрели мы из-за стога на окраине. Нижние хаты тянулись вдоль склона, выше теснились дворы и сады, почти у гребня белела церковь с каменной оградой и кладбищем. В прорези колокольни время от времени вспыхивало стекло. Наблюдатель не прятался: он и без того знал, что мы знаем о нём, а снять его с такого расстояния было нечем. Когда на дороге показалась наша подвода, через несколько минут над ней лопнула шрапнель. Не попала, только лошадь понесла, зато всем прочим объяснила устройство колокольни лучше всяких слов.

Ниже первых домов темнел окоп. Он то исчезал в складке, то снова выходил наружу; перед ним стояли два ряда проволоки, местами низкие петли почти у земли. От окопа к дворам тянулись ходы сообщения. В каменном доме у дороги чернела слишком ровная щель, а у церковной стены, где камень был выбит, Зотов долго разглядывал один и тот же пролом и наконец сказал, что там тоже может сидеть машина.

– Вон лощина, – показал Сорока. – Подведёт почти к самой проволоке.

Справа склон был рассечён неглубоким овражком, заросшим кустом. Он и вправду выглядел подарком: ползи в тени, выйдешь под самый окоп. Я посмотрел и почувствовал не надежду, а досаду. Слишком уж заботливо земля предлагала нам дорогу.

– Хороша, – сказал я. – Оттого и не верю.

Сибиряк долго щурился на лощину, потом попросился проверить ночью.

До сумерек высоту осмотрели ещё с двух мест. Не толпой, не всей командой сразу: каждый приходил, смотрел своё и уходил. Для пулемётов искали не красивую позицию, а такую, откуда видно каменный дом и не видно всей деревне нас самих. Для раненых Михеев прикидывал обратный путь вдоль плетней, чтоб не тащить их навстречу атакующим. Журавлёв по моим словам чертил схему; деревья у него выходили похожими на кляксы, зато ни одной изгороди не потерял. От каждого отделения привели по человеку и заставили запомнить грушу на склоне, белый сарай, поваленный плетень. Сначала они видели перед собой просто чужую деревню. Через час знали, где кончается их участок и начинается соседний.