Текст книги "Прапорщик 1914: Галиция (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17
«Гребень»

Рассвет не принёс тишины – только сделал видимым то, что ночью ещё можно было не замечать. Передний окоп, за который мы так дорого уцепились, оказался мелкой, кое-как вырытой полосой у самого подножия деревни; выше начинались сады, серые от инея, за ними теснились дворы, каменная ограда, церковь с тёмной звонницей и длинная крыша дома у дороги, а ещё дальше, на обратном скате, шевелились люди и подводы. Австриец не уходил. Он лишь отступил на следующий шаг и теперь ждал, когда мы полезем за ним.

Внизу, в окопе, тоже ждали – кто чего, понять было трудно. Один набивал уже полную обойму и сердился, что патрон не лезет; другой сидел на пулемётной коробке, заслонив проход, и не слышал, как его дважды просили подвинуться; у траверса спорили трое, к какому взводу теперь принадлежат, словно от правильного ответа зависело, куда именно прилетит следующая граната. Человек с перевязанной щекой спал сидя, уронив лоб на приклад. Несколько солдат так и не сняли вещевых мешков: лямки резали плечи, но мысль о том, что потом придётся снова надевать их, была, видно, тяжелее самого груза. Ругались мало. Для ругани тоже нужны силы.

От правого изгиба до левого я прошёл дважды, спрашивая на каждом участке одно и то же: сколько людей, кто старший, сколько патронов. Ответы всякий раз выходили иные, иногда у одного и того же человека. Унтер первого взвода насчитал тридцать одного, через несколько минут – двадцать семь, потом нашёл ещё пятерых за перемычкой и, кажется, перестал верить арифметике.

– Собери по отделениям.

Он поглядел на меня так, будто я велел разобрать церковь по кирпичу и сложить обратно.

– По тем, кого знаешь. Остальных ставь рядом. Сейчас не до списков.

Это оказалось понятнее.

У хода сообщения сидел Сорока. Трубки во рту не было, но губы по старой привычке держались так, словно всё ещё зажимали чубук; на чужой шинели рядом лежали три гранаты, две наши винтовки и австрийская, которую никто не хотел брать.

– За поворотом тихо, – доложил он. – Тихо так, что даже противно.

– Двоих оставь смотреть. Остальных отведи назад на полсотни шагов.

– Отдыхать?

– Сидеть и заряжать.

Слово «отдыхать» я нарочно не употребил. Оно обещало слишком много.

Левее Лагунов возился с молодыми, державшимися ещё во время контратаки и начавшими рассыпаться теперь, когда стрельба стала реже. Один потерял штык и искал его в чужом окопе, будто без штыка война отказывалась продолжаться; другой сидел с открытым затвором и пустым патронником, не замечая ни того ни другого. Лагунов молча вложил ему обойму в ладонь.

– Снаряди.

Сначала солдат посмотрел на обойму, потом на винтовку, и лишь после понял.

– Левый край держишь, – сказал я Лагунову. – Через сад не лезть, пока не найдёшь соседей.

– А где их искать?

– Внизу, вдоль плетня. Последнее, что слышали, – стреляли слева.

– Людей сколько?

– Троих. Не больше.

Он хотел спросить ещё, но передумал. Троих так троих.

За траверсом у первого прохода Михеев собирал новый резерв из того, что возвращала ему война. Перед ним сидели четверо, которых ещё ночью никто не назвал бы командой: носильщик с чужой кровью на рукавах, подносчик без коробки, старый стрелок с перевязанной кистью и солдат второго взвода, потерявший своих. Пятый стоял рядом и никак не мог вспомнить, зачем пришёл.

– Ты откуда? – спросил Михеев.

– От Прошки.

– Что принёс?

Солдат посмотрел на пустые руки.

– Ничего.

– Что велели?

Тот нахмурился, словно полез за ответом в глубокий карман.

– Назад велели.

– Вот ты и назад. Сиди.

Из этих и предстояло собирать. Не держать при себе больше пяти, каждому давать одно дело и не навешивать второе, пока не исполнено первое, – так я и приказал. Подносчику указал на коробку у стенки:

– Эту к Прошке. Потом сюда.

Тот поднялся не сразу: переставил винтовку, застыл. Михеев ткнул пальцем вверх по окопу.

– К Прошке.

Солдат пошёл.

– Вот так и давай, – сказал я. – Не «потом туда, а после обратно». Коробку отнёс – вернулся. Следующее скажешь, когда вернётся.

Объяснять дважды Михееву не требовалось.

Трое пленных, связанные собственными ремнями, сидели в перекрытой щели под присмотром раненого часового и пока не доставляли хлопот.

О Бородаче донесли от прохода: увезли в тыл. Доехал ли – никто не знал.

– Дышал? – спросил Сорока.

– Ругался, – ответил носильщик.

– Значит, дышал.

На том и кончили.

По окопу я велел передать три приказа. Держать ход сообщения, искать левую роту, последнее отделение третьего взвода без моего слова не трогать. Изо рта в рот они ушли почти без перемен – коротким словам труднее заблудиться.

За садами слева стрельба то усиливалась, то снова опадала. Справа, у дороги, бил пулемёт из каменного дома. Прошка отвечал редко и уже не нуждался в каждом окрике: ждал вспышки, давал коротко и замолкал прежде, чем лента успевала потянуть его за собой. Хуже приходилось Зотову. Первый максим оживал упрямо, почти вручную – очередь, пауза, металлический лязг, снова очередь, – и до нас доносился голос Зотова, злой и ровный. Машина слушалась только тогда, когда он сам направлял ленту и чуть ли не уговаривал каждый патрон пройти положенное место.

Впрочем, никто из нас нынче не работал иначе.

* * *

Связной от левой роты появился из сада, а не снизу. За плетнём сначала мелькнула шапка, потом поднялись две пустые руки, и наши уже навели стволы, когда человек закричал:

– Свои! Не стреляй, мать вашу!

В окоп его втянули за ворот. Весь в глине, без вещевого мешка, с разорванным воротником, он долго не мог отдышаться; по погонам я не сразу разглядел младшего унтера.

– Откуда?

– От шестой… то есть от левой, ваше благородие. Мы в садах. Крайние дворы наши. Господина поручика задело. Старший теперь фельдфебель… фамилию… знаю я, господи…

Он закрыл глаза, будто фамилия лежала где-то за веками и до неё требовалось дойти.

– Где ваш правый край?

– У двух яблонь. Там хата белая, без крыши. За нею ограда.

– Кто за роту?

– Поручика задело, фельдфебеля убило. Держит старший унтер. Воронцов.

– Проход к нам есть?

– По плетню можно. Только меж нами пусто. Там сад и сарай. Австрияк ходит.

– Двигаться после сигнала сможете?

Связной задумался.

– Если подымутся.

– Я спрашиваю, смогут ли.

Он оглянулся назад, в сад.

– Смогут, ваше благородие. Только не сразу.

Лагунову я дал трёх человек и одно дело: найти Воронцова и держать с ним связь. Воронцову передать: как батарея перенесёт огонь за деревню, ждать две наши очереди, потом двигать правый край к ограде, дальше крайних дворов не уходить. Сам Лагунов повторил без ошибки; связной на второй фразе сбился, на третьей проглотил половину, и только с третьего раза у него вышло то, что требовалось.

Они ушли вдоль плетня: Лагунов первым, связной за ним, трое молодых следом. Один на ходу отстал; Лагунов вернулся, толкнул его в спину и пошёл дальше. Даже не выругался. Берёг голос.

Минут через десять снизу, от первого прохода, поднялся другой связной, батальонный. Склон он пересёк перебежками, от воронки к воронке, а добравшись до окопа, свалился на колени и долго не мог развязать тесёмку внутреннего кармана: пальцы не слушались. Наконец появилась сложенная вчетверо бумага, написанная рукой адъютанта.

Передовой окоп удерживать. К дальнейшему движению приготовиться. По переносу артиллерийского огня наступать на верхнюю окраину деревни. Правой роте передаётся часть батальонного резерва. За деревню без особого приказания не выходить.

– Что передать обратно? – спросил связной.

– Передний окоп удерживаю. После переноса огня пойду по ходу сообщения. С левым соседом связь устанавливаю.

Он повторил, и я добавил для Окунева: первый максим работает с перебоями, патронов меньше половины.

– Дойдёшь? – вырвалось у Михеева.

Связной посмотрел почти с обидой.

– Приказ же.

И пополз обратно, вниз, к проходу.

К новой атаке готовились без строя. Строй остался где-то ниже, перед проволокой, вместе с теми людьми, которыми рота была ночью; теперь у меня имелись куски взводов, чужие солдаты, несколько унтеров на растянутых участках, один исправный наполовину максим, другой расчёт с мальчишкой за рукоятями и четыре человека у Михеева, которых можно было послать туда, где вдруг становилось некому. Другого всё равно не было.

Сороке достался ход сообщения – до следующего траверса, не дальше без моего слова. Если австрийцы сами попятятся, не гнаться.

– Это я нынче учёный, – ответил он.

Прошке оставил каменный дом и верх сада. Одиночных не брать, отвечать только на огонь из дома или на людей у двери; по ограде пока не стрелять. Савельев сидел рядом, придерживая новую коробку, серый от копоти и недосыпа. Воды в кожухе оставалось на донышке.

– Долейте, как только поднесут. Не кипятите машину ради одного окна.

Савельев кивнул вместо Прошки. У мальчишки обе ладони были обмотаны тряпками, на правой проступила кровь, но глаза от прицела он не отрывал.

Зотова я не видел и послал через бегуна одно: каменный дом, коротко; если машина встанет, не ломать об неё людей. Там, внизу, и без того уже слишком многое держалось на одном его упрямстве.

Последнее отделение третьего взвода лежало ниже проволоки, за плетнём. Пока я к ним спускался, заметил, что правую ногу приходится переставлять с усилием: шинель на колене задубела от чужой крови и грязи. Люди уже знали, что снова остаются на месте, и приняли это плохо. Взводный встретил стоя.

– Ваше благородие, дайте хоть к окопу подтянуться.

– Подтянешься до первого прохода. Дальше нет.

– Люди там выбиваются.

– Потому вы здесь.

Он сжал губы, но ответил как положено. За его спиной солдаты сидели в ряд, привалившись к плетню: один дремал, другой жевал сухарь и никак не мог прожевать, третий держал руки под мышками. Свежими они не были. Просто их ещё не таскали за грудки в чужом окопе и не били гранатами из-за поворота. На нынешний день это считалось свежестью.

На обратном пути попался подносчик с ведром воды. Я зачерпнул кружкой, выпил и отправил ведро к Прошке.

Первый снаряд просвистел вскоре после этого и разорвался у церковной ограды. Камень брызнул белой крошкой, из-за стены поднялась стая ворон; второй лёг за домами, ближе к дороге, третий ударил в край каменного дома – крыша приподнялась и осела, посыпав двор черепицей. Пригнулись не все. Солдат у перемычки продолжал стоять и глядеть на разрыв, будто тот происходил не с ним, пока я не положил ладонь ему на плечо и не надавил вниз.

– Голову.

Он послушно сел.

– Не слышал.

Слева один снаряд лёг слишком близко к нашим садам. За яблонями поднялась чёрная земля, кто-то закричал; я ждал, не прибежит ли кто из сада просить перенести огонь, но никто не появился. Батарея перенесла дальше, за деревню, и тогда Прошка дал две короткие очереди по каменному дому.

Это был наш сигнал.

В садах слева задвигались. Сорока поднял руку, первые люди скользнули в ход сообщения, а я остался у нижнего изгиба, пока не увидел, как они минуют первый траверс. По левому плетню исчезли последние фигуры Лагунова; отделение третьего взвода подтянулось только до прохода и легло, как было велено; за траверсом Михеев показал четырёх собранных. Прошка снова ударил по окну. Из сада ответил первый максим – коротко, неровно, но ответил.

Только тогда я пошёл следом.

* * *

Ход сообщения оказался теснее, чем виделся снизу. Стены сходились у плеч, дно поднималось ступенями, в поворотах лежала осыпавшаяся земля; первого мёртвого австрийца пришлось перешагнуть, второй сидел у стенки как живой, с открытыми глазами и винтовкой между колен. Здесь не было ничего – только следующий поворот, за которым мог сидеть один человек и держать гранатой десятерых. Кто-то из наших потянулся к его подсумку, но Сорока хлопнул по руке:

– Потом. Вперёд гляди.

За первым изгибом прилетела граната, ударилась о край и упала перед людьми. Один отшатнулся, прижав ладони к ушам; другой успел швырнуть её за перемычку. Взрыв оглушил всех разом, и после него никто не двинулся. Сорока стоял впереди, согнувшись, что-то говорил, но люди смотрели на него пусто; один опустился на корточки, другой прислонился к стене и закрыл глаза. В нескольких шагах дальше, за дымом, мог сидеть неприятель – они это знали и всё равно не вставали.

Протиснувшись вперёд, я сказал:

– До следующего изгиба. Там сядете.

Ответа не было.

– Сорока, двоих вперёд. Остальные за ними.

Он ткнул ближайшего в плечо.

– Слыхал? До изгиба.

Человек поднялся. За ним второй, потом ещё двое. Десять шагов дались им тяжелее прежних семидесяти по открытому склону, но до траверса они дошли – и там я позволил сесть. Не обманул. Дальше пошли другие.

Не каждый поворот австрийцы держали одинаково. Где-то стреляли один раз и отходили, где-то оставляли гранату с выдернутым шнуром; у одной перемычки трое наших застряли перед телом, лежавшим поперёк дна, не решаясь переступить или оттащить. Сорока взял мёртвого за ворот и поволок к стене.

– Он уж не обидится.

Выше ход раздваивался. Правое ответвление шло к каменному дому, левое – к ограде; на развилке сидел австриец с простреленной рукой и, увидев нас, отбросил винтовку, подняв здоровую. Его потащили вниз, прижав раненую руку к груди. Вскрикнул он один раз, когда задел стенку, и дальше шёл молча.

От дома ударил пулемёт, пули прошли над ходом, сбили комья с края. Люди разом присели. Прошка ответил – короткая очередь, пауза, ещё одна, ниже. В доме смолкло; через дверь выскочили двое и побежали к саду, но очередь легла перед ними, один упал, второй нырнул за сарай. Прошка делал всё сам. Савельеву оставалось только подавать ленту.

На развилке я оставил отделение Сороки.

– Правое ответвление не трогать. Дом берут с дороги.

– А коли к нам полезут?

– Тогда вернёшь.

Сорока вытер рукавом губы.

– Верну с процентом.

Справа снова загремело: батальонный резерв начал подходить к каменному дому, по крыше застучали пули, у дороги кричали, но слов было не разобрать. Левее, в садах, бой тоже разгорался, и там теперь решалось, останется ли между ротами пустой промежуток, в который австриец сможет сунуться прежде нас.

Влево я оглядывался чаще, чем вперёд. Между нашим садом и дворами Воронцова не стреляли вовсе, и эта пустая тишина тревожила сильнее любого пулемёта: занятое место хотя бы показывает, чем грозит, а пустое только ждёт, кто войдёт в него первым.

Лагунов нашёл соседей у белой хаты без крыши. Об этом сообщил его солдат, появившийся из нижнего сада: последние шаги он не столько прошёл, сколько дотащил себя, держась за плетень.

– Нашли, ваше благородие. Там Воронцов. Людей… много. Или мало. По дворам сидят.

– Правый край где?

– У сарая. Белого. Меж нами пусто ещё.

– Лагунов что делает?

– Ждёт.

Хорошо. Солдат получил одно поручение – сначала к Михееву, от него двоих в сад, к Лагунову; остальных держать.

За верхним изгибом уже была видна церковная стена, низкая, с выбитым проломом. Между нами и оградой лежал двор, заставленный разбитой телегой, кадками и кучей дров; за могильными камнями мелькали серые шинели. Наши залегли у края.

– Дальше не лезть.

Унтер первого взвода посмотрел на стену.

– Они отходят.

– Прикрытие остаётся.

– Можно сейчас прижать.

– Можно потерять остаток взвода.

Спорить он не стал.

Слева из садов донеслись две наши очереди, затем беспорядочная винтовочная стрельба: соседняя рота начала двигаться. Справа каменный дом снова заговорил, но уже слабее; пулемёт дал коротко, замолчал, из окна посыпался кирпич. Зотов и Прошка били с двух мест, каждый по своей щели, и после третьей очереди в дверях мелькнула белая тряпка, тут же исчезла. Через минуту у стены дома поднялись руки.

Дом взяли не наши. Из-за дороги к нему подбежали солдаты правой роты, двое пролезли в пролом, за ними ещё несколько; наружу выволокли пулемётный расчёт, один австриец шёл сам, второго тащили. Правый край высоты начал осыпаться. Теперь правое ответвление прикрывала соседняя рота, и я передал Сороке: оставить у развилки двоих, остальных вести левым ходом к ограде.

Из садов австрийцы отходили небольшими группами, перебегая от дома к дому, унося раненых. У церковной ограды оставалось прикрытие; оттуда били редко и точно, давая остальным время уйти. Наши заметили отход прежде, чем поняли его. Один солдат поднялся и пошёл через двор без команды, за ним потянулись ещё двое.

– Назад!

Первый не услышал. Я догнал его у телеги, ухватил за ворот.

– Куда?

Он показал вперёд.

– Уходят.

– Высоту ещё не взяли.

– Так вон же…

– Назад.

Вернулся он без спора; двое других легли сами. Усталый человек охотно идёт за чужой спиной и так же охотно уходит слишком далеко, просто потому что уже начал движение.

В ту же минуту слева, в пустоте между нашим садом и дворами Воронцова, задвигались серые – не отступавшие, а пригнувшиеся, с гранатами на ремнях. Они втягивались в промежуток, чтобы закрыть его прежде нас. Связной от Лагунова добрался как раз вовремя.

– Промежуток ещё держат серые, ваше благородие. Воронцов людей поднял, да у стены снова сели.

Внизу, у прохода, всё ещё лежало последнее отделение третьего взвода – маленькие тёмные фигуры за проволокой, слишком далеко, чтобы казаться людьми, и слишком близко, чтобы о них забыть.

– Бегун!

Старый бегун Михеева появился из-за траверса.

– К третьему взводу. Последнее отделение наверх, до церковной стены. Дальше не идти. Лагунову передай: после их выхода двигаться к пролому. Левой роте – держать дворы и давить вдоль стены.

– А Прошке?

– Пролом и сарай. Коротко.

Он повторил всё сразу и ушёл. На этот раз я не сомневался.

* * *

Ждать пришлось дольше, чем хотелось. Отделение поднималось через проход, потом через окоп, затем по ходу сообщения; люди шли тяжело, растянувшись, один остановился у развилки, другой сел поправлять сапог, третий отстал с коробкой патронов. Взводный собирал их по одному, толкал, ждал. Тем временем австрийцы у сарая уже подходили к пролому.

Прошка ударил первым. Очередь легла по стене, выбила пыль и каменную крошку, вторая прошла ниже, перед сараем, и серые фигуры залегли. Слева поднялись люди Воронцова – не все, часть осталась в дворах, но те, кто встал, пошли вдоль плетня к ограде; Лагунов держался на их правом краю.

Последнее отделение вышло к нам только после этого. Вид у них был не лучше нашего: лица серые, дыхание тяжёлое, один держал винтовку двумя руками, будто она весила пуд. Взводный остановился передо мной.

– Прибыл.

– До стены. Через двор не рассыпаться. Пролом в лоб не брать: левее телеги, потом к камням. За стену не уходить.

Он повторил точно.

– Пошли.

Люди остались стоять. Тогда взводный сделал шаг, второй, и лишь ближайший солдат двинулся следом; остальные потянулись за ним, как тяжёлое полотно, которое сперва надо стронуть с места.

Никакого «ура» не было. Голоса остались ниже, у проволоки. Через двор шли молча, пригнувшись, спотыкаясь о дрова и разбитые доски; австрийцы из-за стены открыли огонь, один наш упал на колени и лёг боком, остальные обошли. Прошка дал две короткие очереди по пролому. Слева ударила рота Воронцова. Сорока вывел людей из хода сообщения к правому углу ограды.

Защитники поняли всё раньше нас. У пролома мелькнула голова, исчезла, за стеной закричали; несколько австрийцев побежали к церкви, другие отступили к дороге. Один бросил винтовку и поднял руки, за ним второй; третий полез через стену с обратной стороны и застрял шинелью на камне.

Наше отделение дошло до ограды и остановилось ровно там, где было велено. Слева вышел Лагунов, справа – Сорока, промежуток наконец закрылся. По двору ещё стреляли, но бой уже распадался: защитники либо уходили, либо сдавались. Несколько человек держались у кладбищенского сарая, пока Прошка не прошёлся по краю крыши и не заставил их исчезнуть.

Через пролом я вошёл последним из ближайших. За стеной лежали могильные плиты, тёмные от сырости; между ними сидели свои и чужие, кто с оружием, кто без. Один наш солдат пил из австрийской фляги и никак не мог остановиться, другой стоял, держа винтовку на весу; руки дрожали, но опустить её он, кажется, не догадывался.

Люди Сороки проверили церковь и звонницу. Внутри нашли только раненого и брошенное снаряжение.

Церковь была наша. Каменный дом тоже. В садах ещё стреляли, но всё дальше; по дороге на обратном скате уходили австрийцы – отдельные группы, подводы, санитары с носилками. Батарея положила два снаряда за деревней, и дорога на время опустела.

– Догнать бы, – сказал кто-то рядом.

Я не обернулся.

– Сначала удержим.

– Они же уходят.

– Потому и не мешай им уходить.

Возразить было нечего.

Прошкин максим тем временем волокли наверх: расчёт и двое подносчиков навалились на станок, на ступенях хода он дважды застревал, но к пролому машину всё-таки вытянули.

* * *

Высота была взята, но рота узнала об этом не сразу. Приказы ещё несколько минут ходили по дворам сами по себе: очистить хату, проверить сарай, не стрелять по своим, связаться справа, привести пленных. Люди выполняли то, что услышали последним. Один унтер долго собирал отделение у стены и лишь потом понял, что половина его людей сидит в соседнем дворе; подносчик отнёс коробку на прежнее место Прошки, хотя максим уже перетащили к ограде.

Никто не радовался.

Сороке достался верхний выход хода сообщения: двоих вперёд до крайних хат, не дальше, сменить через четверть часа. Лагунову – связь с левой ротой, по дворам, по двое, людей не гнать. Прошка сидел у максима возле пролома, пока Савельев доливал воду; из-под крышки поднимался тонкий пар.

– Каменный дом больше не твой. Дорога и край сада. Без цели не стрелять.

Прошка кивнул, потом всё же спросил:

– Ваше благородие… мы взяли?

– Взяли.

Он посмотрел на дорогу, затем на пулемёт.

– Понял.

Будто это тоже было распоряжение.

От Зотова пришёл Савкин и передал, что первый максим наверх не поднять: подача снова отказала, стрелять удавалось лишь тогда, когда ленту направляли рукой, а расчёт окончательно выдохся. Зотов просил оставить его в нижнем окопе прикрывать ход сообщения, первый проход и склон. Две коробки я велел оставить при нём, остальные поднять наверх. Был и вопрос от Михеева: кого собирать, свободных нет.

– Носильщиков и подносчиков после раненых – к нему. Кто потерял отделение – туда же. Пусть соберёт хоть двоих и держит при себе.

– Двоих?

– Хотя бы.

Когда подошёл батальонный связной с приказом занять верхнюю окраину и ждать резерва, мы уже выполняли его. Связной оглядел церковь, наших у стены, пленных.

– Что передать?

– Высота взята. Правый сосед у каменного дома. С левым связь есть. Патронов мало. Рота перемешана. Преследование невозможно.

Последнее слово он повторил с вопросом:

– Невозможно?

– Невозможно.

Он записал. Ни один человек вокруг не возразил.

С обратной стороны деревни дорога спускалась в новую долину. За нею поднималась следующая гряда, лесистая, тёмная, уже тронутая первым снегом; австрийские подводы исчезали в складках местности, стрелки отходили мелкими группами и иногда останавливались, чтобы посмотреть назад. Высота, которая ночью закрывала нам весь мир, теперь лежала под ногами. За нею оказался другой мир, ничуть не проще.

У церковной стены люди садились там, где кончался их последний приказ. Кто-то снимал вещевой мешок и клал под голову, кто-то держал сухарь во рту, не откусывая; один солдат всё ещё смотрел на меня, ожидая новой команды.

– Проверить крайнюю хату. Потом вернуться к стене.

Он пошёл.

Высоту мы взяли.