Текст книги "Как птица Гаруда"

Автор книги: Михаил Анчаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

– Чего тебе не хватает, старый? – спросила Нюра.

– Ветра, – говорит Зотов. – Полета и бури волос… Пешеходу без этого нельзя.

Пестрые куртки засмеялись.

– Не спешите, ребенки, – сказал Зотов. – Дорога дли-и-ин-ная. Ее без полета не выдержать.

– Вот кого я ненавижу, – неожиданно звонко сказала Болонья. – Старая гнида… Мало ему, что на свете зажился… ему летать надо.

Все малость примолкли и стали глазеть на них.

– Слышь, толстомясая, – возразил непьющий Дима, – летим с нами.

– Кого слушаете? – не откликаясь на призыв, пропела Болонья пестрым курткам. – Он вас задуривает… На его дороге пути нет.

В глазах у Зотова плыли гипертонические круги.

– Верно, ребенки, – сказал он. – Некуда мне вас вести. Она права. Ничего на свете нет, кроме буфета… На буфет, конечно, надо заработать… Это не отменяется. Но заработал – и в буфет… Важно только, чтоб над стойкой свисали две шелковые медовые сиськи… а больше ничего на свете нет… остальное выдумки… не уходите, ребята, далеко от буфета… Вам еще не время понять, а мое время кончилось… я – пас… А наука там, разум, сердце, совесть, стыд, искусство, что там еще… вера, надежда, любовь…

– И мать их София, – сказал Дима, как выругался.

– И мать их София – они все, ребята, либо работают на буфет, либо – выдумки. А любовь и вовсе ловушка – зашла курица в аптеку и сказала ку-ка-реку… дайте, дайте мне духов для приманки петухов, – вот вся любовь, и лягемте у койку. И ничего, кроме буфета, нет… Приняли у стойки свои триста, заели конфеткой и запели: мы дети Галактики, – и все… Жизнь есть жизнь… Все, ребята, отлетался, время мое кончилось.

– Идем, идем, старый, – сказала Нюра. – Баб она продала, а мужика еще в глаза не видала.

– Ты, слышно, много видала, – сказала Болонья негромко.

– А чего мне их видать… – лениво сказала Нюра. – Я их делаю.

Громобоев делает погоду. Нюра – мужиков. Сапожников – идеи. Панфилов – образы, а Зотов – только записки по дороге. Но их нет. Значит, дорога его затоптана. И все они – фантазия.

Нюра повела его к мотающейся стеклянной двери, он споткнулся и вышел, а ребята потянулись вслед не поймешь за кем…

– А платить кто будет? – высоко спросила Болонья.

– Виноват, исправлюсь, – ответил последний из уходящих и кинул на стойку десятку.

Он догнал остальных. Дверь еще мотнулась, и Зотов услышал, как вслед им в стенку со свистом рванул стакан.

На улице шел дождь.

– Иди домой, – сказала Нюра. – Похоже, беда какая… Дверь нараспах открыта.

– Проводи, – сказал Зотов. – Морозно мне.

Они поднялись в лифте, вошли в квартиру без ключа. Никого не было.

– Ну, иди, – сказал Зотов. – Все нормально.

В груди пекло, и затылок застыл, будто зажат в кресле у зубного врача.

Это не страшно, что мы уходим. Страшно, что с нами уходит все, что мы пережили, все города, где мы не бывали, и, главное, города, где мы никогда не будем, все утра, полдни, вечера и полночи, все впечатления сердца и глаза и запахи цветов, воздуха и воды…

Жалко, черт возьми.

И тени колонн… и тени колонн…

Я иду по небу, как по тонкому льду.

Как жалко расставаться с привычной грядкой, на которой ты произрастал и на которую тебя посеяли…

Какой знакомый теплый запах шинели и куска хлеба, и крик петуха, и снова запах весны сквозь щель зимнего окна…

Лебеди над зеленым морем. В синем небе с облаками, как лебеди. А на горизонте – рыжие горы с пятнами облезлого ледника.

Лебеди… Если ты лебедь – неважно, что ты родился в курятнике. Важно, что ты вылупился из лебединого яйца.

Зотов сам не знал, спит он, или бредит, или грезит; он начал подниматься в воздух и закрыл глаза.

– Это могло бы случиться значительно раньше… – сказал он.

– Твоя смерть? – спросил голос.

– Нет… Лебединые крылья…

И Зотов поднялся в воздух и увидел…

…Бедность. Тишина. Высокое небо.

Пустота негромкой земли. Кибитка на горизонте.

– Никогда не показывай, что ты общаешься с иными мирами, – сказал Зотов ему.

– С какими мирами? – спросил Витька Громобоев.

– Молодец… Так и держись, – сказал Зотов. – Иначе тебе этого не простят.

– Кто?

– Вот видишь – ты спросил «кто?». Значит, «что» не простят, ты знаешь сам? Ладно… Не отвечай… – сказал Зотов. – У тебя будут выпытывать, а ты не говори… Мне самому до смерти любопытно, как ты это делаешь… А?… Ну ладно… Ничего не отвечай. Слушай молча, а я тебя буду уговаривать…

Громобоев кивнул.

– Что? – спросил Зотов, надеясь на ответ.

– Я молчу.

Зотов тогда прерывисто вздохнул и сказал:

– Всегда притворяйся, что ты умеешь меньше, чем умеешь… и слыви недоразвитым… Иначе тебя спросят – почему ты умеешь, а я нет? И тебе придется отвечать. А тогда никакая скромность поведения тебя не спасет от пинков. Потому что любое твое объяснение никого не устроит… Поэтому – молчи. И если спросят, как тебе удается сделать то, чего другим не под силу, отвечай: «Упорной тренировкой…» Часть вопрошающих отвалится. А если остальные спросят: а почему нам тренировка не помогает? Отвечай: «Мне попался лучший тренер, чем вам…» Но упаси тебя боже признаться, что твое умение приходит само, когда ты общаешься с глубинной природой, которая одна для всех, кроме бессердечных… Говори всем – тренер был хорош, и я насобачился.

– А если спросят: а как тренер догадался, что надо тренировать именно тебя? – спросил Громобоев.

Но свежий ветер принес только запах снега, воды и травы, и Зотов не ответил.

– А теперь скажи мне то, что ты хочешь мне сказать, и что можешь, и что я заслужил по твоему доверию ко мне… – сказал Зотов.

Громобоев посмотрел на него, отвел глаза, потом произнес отчетливо и буднично:

– Вы ошиблись, Петр Алексеевич… Я не общаюсь с иными мирами.

– Ну-ну… – сказал Зотов. – Я всего лишь прокладываю свою дорогу… Я понимаю, доверять мне не обязательно.

– Вы не поняли опять… Я не общаюсь с иными мирами, – сказал Громобоев. – Я сам и есть иной мир. – И добавил: – Только спокойненько.

Зотов взялся за грудь.

– То есть? – прошептал он. – Кто же вы?

– Пан.

– Панов у нас не любят… – произнес Зотов. – Рождение ваше скрыто темной завесой… но панов у нас не любят.

– Вы опять не поняли меня, – сказал Громобоев. – Я Пан – бог природного вдохновения и пешеходной тропы.

Весенний ветер начал дуть с неодолимой силой.

– И на земле у меня только один враг, – сказал Пан.

– Кто? – спросил Зотов.

Он поверил сразу, и все в его душе облегчилось и стало ясным и светлым, и он понял, что умирает и теплый ветер отделяет его от холма.

– Нет, – сказал Пан. – Это еще не смерть.

– А кто твой враг на земле? – спросил Зотов.

– Враг только один. Термин.

– Я вас не понимаю… – в светлом отчаянии сказал Зотов. – Кто?

– Термин… – сказал Пан. – Римский бог межевого камня… Пограничный бог. Ему поклонялись как примирителю споров и с песнями о перемирии поливали камень жертвенной кровью… Когда-то ему поклонялись явно, теперь – тайно. Бог разделения. Бог отдельного шага… Бог стоп – кадра… Бог остановки и зависти… Бог мертвой части, тормозящей развитие живого целого… Бог окаменения и окостенения… Бог наживы явной и тайной… Бог амбиции, бог самовосхваления… Бог сформировавшегося вида, то есть тупика эволюции… Бог ненависти к перерастающему и обтекающему его движению… Бог разводов, разрядов, склок, категорий, титулов, чемпионов, отметок… Враг метаморфоз, трансформации… Враг слова… Мой враг… Ибо часть отграниченная есть труп.

Ветер сорвал с Громобоева шляпу, и он погнался за ней.

– Подожди! – крикнул Зотов. – Только одно!.. Если ты Великий Пан – почему ты похож на человека?!..

– Именно поэтому, – оглянулся Пан на бегу. – Именно поэтому…

И закрутился белый вихрь живого времени, и Зотов осознал себя на земле, и вспомнил, и перестал фантазировать.

У него умерла жена, они с ней были одногодки. И когда она умерла, Зотов стал мечтать о приемыше. Почему? Он сам не знал.

Теперь он знает: он искал себе собеседника.

Но вот сроки пришли, и он обрел приемыша – девочку. Потом странные полунасмешливые отношения… Потом он узнал, что она хочет совершить ужасное по отношению к нему, и не стал мешать ей в этом – от неожиданности и невыносимой любви. Он думал только о ней и понимал, что такую правду нельзя вынести.

А она лежала в шалаше и смотрела на звезду Сириус, которая отражалась в хранилище воды, и думала об этом треклятом оптимуме. И о треклятом образе, и о легендах догонов, будто земляне пришли с Сириуса, и о прочей, вполне возможно, что гипотетической, чепухе, и что, может быть, найдутся другие объяснения, но пока их нет – годятся и такие, лишь бы было хорошо, лишь бы было добро, лишь бы была любовь, лишь бы была Любовь. А объяснения? Какие вызывают Любовь, те и правильны, потому что все остальное – зло. Потому что она тетрадки прочла до конца. И там было про нее.

И что-то в сердце ее вошло, какое-то предчувствие, предчувствие ожидания, – если только такое бывает.

И только тут вдруг она увидела костер на берегу и сообразила, что Минога зажгла его в знак беды, и увидела на бугре Громобоева, и ветер будто пытался задуть костер, но только раздувал его.

И тогда Настенька, как та легендарная праматерь Ева, испытала печальный ужас рая.

И дальше все зависело от того, как она поступит, будучи окончательно свободной. Потому что критерий личности есть ее свобода.

И как ты поступишь, если воля твоя свободна, – таков ты и есть.

…На Зотова налетело бурей, обхватило его, рыдая и ужасаясь, задышало – две розовые ноздри, сто рук, сто губ.

– Подлость… девочка… подлость, – прохрипел Зотов, и слезы выдавливались из стиснутых век.

Но его тормошило, разворачивало, пыталось поднять его подбородок, дотянуться до его лица, опутало бурей и благоуханием волос…

– Давай… никогда… никому… – твердила она.

– Никогда? – спросил он.

Ему ответили:

– Нет… Может быть, когда-нибудь…

А что когда-нибудь? Зотов не знал.

– Зато ты теперь знаешь… что я тебя люблю… Знаешь… знаешь… Не ври! Знаешь…

– Я прожил жизнь. Мне не понравилось. Все, – сказал Зотов. – Я, конечно, не хочу умирать. Но лучше бы я не родился. Поэтому позвольте вас кое о чем спросить и кое-что сообщить вам…

Настя стала бить его кулаками по спине.

– Не смей!.. – кричала она. – Перестань!.. Не уходи!

И так далее, в этом роде.

И тогда он подумал: «Может, и правда не стоит?…»

И вернулся жить.

Когда она отплакала свое и только всхлипывала и дрожала, Зотов спросил:

– А от кого ребенок?… Кто отец?

– Твой праправнук, дед… – ответила она. – Ты будешь прапрапрадед… Я про таких даже не слыхала… Дед, мне снился страшный сон… Я отгоняла прошлое.

– Уйди… я отдохну… – сказал Зотов.

И все в нем потихонечку оттаивало, как будто каждая клетка и каждая капелька его крови, сжавшаяся от белого ужаса предательства, теперь распрямлялась и начинала делать мелкие биения вздохов.

– А ты не умрешь? – спросила девочка.

– Нет.

– А завтра отвезешь меня на водохранилище? Мы с ним сговорились.

– Ладно… – сказал Зотов. – Иди спать. И в эту ночь Сиринга нашла своего Пана. И он посмеивался.

И Сиринга ему говорила прекрасным теперь голосом:

– Дурак… почему ты не мог мне сказать раньше?

– Мне нужно, чтобы сначала об этом узнали все, – отвечал он.

И Мария и Зотов стояли, как темные каменные истуканы в меркнущей степи, которых будут разгадывать тысячу лет – кто они? Почему стоят на холмах? Символом чего? Чем страдали? Зачем?

Но они с Марией теперь знали: свобода воли дана, чтобы узнать, чего стоит человек в каждом своем поступке. В каждом.

В комнате неслышно двигалась и прибирала в сундук тетрадки неслышная серая Нюра, которая позвонила Марии и сообщила ей, что Зотов вполне готов.

Он думал, что сундук остался пустой. Нет. Неправда. Когда давным-давно непослушная Пандора открыла запретный ящик и из него разлетелись несчастья, то на донышке осталась Надежда. Мало кто помнит эту деталь.

Глава восьмая
Красная книга

Когда-нибудь наука и Естествознание в такой же мере сольется с наукой о человеке, в какой наука о человеке сольется с Естествознанием. И это будет одна наука.

К. Маркс

Нужно чем-нибудь быть, чтобы что-нибудь сделать.

И. Гёте

59

Трезвый Дима, бывший бессмертный Анкаголик, сказал:

– Человека надо записать в Красную книгу, и всё уладится.

Зотову восемьдесят пять. Он бывал сшиблен наземь жизнью, смертью, старостью и унижением души. Ему восемьдесят пять, но он поднимается на счет «восемь» и снова встает в стойку – за своего деда, отца, сына, внука, правнука, праправнука, прапраправнука и всех, кого они могут породить. Он поднимается с пола, ограниченный канатами, пока еще не прозвучал счет «девять» и гонг.

Потому что Человек должен быть оправдан.

Тяжелые грузчики унесли книги. И остались Зотов с Настенькой вдвоем дожидаться Серегу. Пусто стало в квартире без книг и Сереги-второго, который поехал присмотреть, как им там, книгам, на новом месте – в непрядвинском доме! Фантастика.

Особнячок-то, в котором Зотов Настеньку обрел, он и был Непрядвина последний родовой дом. Фантастика. Предложение создать в особнячке философскую библиотеку начальство одобрило без затруднений. Фантастика.

Настенька ребенка ждет от Сереги и похожа на крольчиху… «Пузо три арбуза, – говорит она и прислушивается. – И растет ребенок там не по дням, а по часам». Фантастика.

И родильный дом с центральным отоплением ждет не дождется очередного князя Гвидона на острове Буяне. Фантастика.

А вокруг острова Буяна… Буян, Буян… На твоих рубежах полыхают пожары… Каждый год словно храм, уцелевший в огне… Каждый год как межа между новым и старым… Каждый год, как ребенок, спешащий ко мне… Фантастика. И весна вовсю, весна в цвету. Фантастика.

И на всем этом очередной барыга хочет попробовать ограниченную, небольшую такую, уютную ядерную войну? Репортер спросил мартышку у кнопки: знает ли она, на кого нацелены ракеты?… «Нет…»– ответил солдат. «Почему?…»– «Если б я знал, я бы свихнулся». Чтобы изобрести бомбу, надо сначала вообразить, что кого-то убиваешь безнаказанно. Мальчик написал в сочинении: «Зачем вы нас рожаете, чтобы потом убивать? Что мы вам сделали?…» Страшнее этого детского вопроса нет ничего.

Зотов читал много фантастики, и большинство читанного о том, как залететь подальше, лететь подольше и увидать побольше, – а вдруг где-то вдали еще живые существа живут, не вовсе такие, как мы?

И тут тарелки летающие без закусок или дыры во времени и пространстве, и ничего достоверного неизвестно, и любые летающие факты при жестком взгляде полной достоверности не дают, и большинство рассыпается на ошибки и мираж. И все хотят обнять вселенную логически, «линейно», как говорит Сапожников, и воображение летит не туда, не туда, и нет оглядки на то, что лежит под самым носом.

И вся планетная система вокруг Солнца, на которую ежели с другой звезды посмотреть, то Землю можно и не учитывать, такая она пылинка рядом с Солнцем, Юпитером и Сатурном?

А ведь именно на этой пылинке и капельке и живет живая жизнь. И перед этим невероятным фактом бледнеет вся механика вселенной и вселенной вселенных. Потому что достоверно известно, что все открытые вселенные – дохлые, а все остальное – недостоверно и догадки.

Когда-то думали, что Земля есть центр Вселенной и Солнце с остальными небесными подробностями вращается вокруг Земли. Теперь узнали, что вселенная необозрима и Земля – одна из ее пылинок.

А дальше сработала линейная логика – если вселенная бесконечна, значит, и планет на ней беспредельно, а если планет на ней беспредельно, значит, и живности на них бесчисленно.

Значит… Значит… А ничего не значит! Может значить, а может и нет.

Потому что если научная наука снова склоняется к тому, что, как в Каббале, вся материя была некогда собрана в одну точку с немыслимой энергией, у которой случился взрыв, и с тех пор вселенная разлетается, то по той же логике как не допустить, что если взрыв был один раз, то и жизнь могла зародиться один раз?… А зародившись один раз, еще только жаждет расселения?

Если логика там права, то она и тут права. Если взрыв один раз, то и жизнь один раз.

А так как ее пока нигде, кроме Земли, не обнаружено, то Земля и есть Центр Вселенной.

А что вокруг чего вращается, есть по сравнению с этим факт незначительный.

И если мог быть первый взрыв неживой материи, то мог быть и первый взрыв живой материи.

Тихий, великий, медленный взрыв расселения.

И пока что – это случилось на Земле, и о другом ничего неизвестно.

И никакая линейная логика не запрещает думать так.

И если допускают, что взрыв был один раз, то и жизнь случилась один раз и другой не будет.

Потому что неповторимость жизни – вот она, под носом, и она есть факт, а насчет первого взрыва – одни предположения.

И тогда искать объяснения Вселенной и ее разлета надо здесь, на Земле.

И тогда это есть меднозвонные скрижали и тайна тайн, и перед этим робеет душа моя, и сердце мое страшится одиночества на пешеходной тропе.

Фантазия?

Был в XIX веке забытый ныне праведник философ Федоров, которого называли Сократом XIX века. И жил он в бедности, потому что сам хотел. И всю жизнь писал огромный труд, посвященный одной идее: он считал, что долг каждого поколения восстановить телесно своих родителей, а те бы – своих, и так вглубь, до начала. Вот как он понимал бессмертие и Воскрешение из мертвых! Куда же поселить бесчисленные миллиарды бесчисленных поколений?… Федор считал, что надо расселяться по Вселенной.

Фантастика? Как посмотреть – если учеником Федорова был Циолковский, а учеником Циолковского был Королев, а учеником Королева был Гагарин Юрий, улыбка Земли. Где гарантия, что фантазия Федорова неосуществима? На стене Золотых ворот во Владимире копьем нацарапано: «Гюргий стоял тут». Гюргий – это Юрий. И все связано.

– Образ – пункт встречи естествознания и науки о человеке.

Пункт встречи…

Без образа – никуда. Образ желаемого стихийно влияет на все и, овладев массами, становится материальной силой товарищества.

Дед, который догадался, что сознание родилось от стыка сна и яви…

Сократ-Аграрий, который догадался, что нравственность общая, не делится на норовы, а складывается из них…

Он, Зотов Петр – первый Алексеевич, который догадался, что зло – это не страх реальной смерти, а выдуманный страх быть преждевременно превращенным в отходы… – вот оно, его открытие.

Сапожников, который догадался спросить: если вся материя была собрана в одну точку, то что было вокруг?… И предположил: другой тип материи.

Панфилов, который догадался спросить: если вся материя была собрана в одну точку, то что было до этого? И предположил: другой тип цивилизации…

Дима, который догадался: человека надо записать в Красную книгу, и все уладится.

Все перепутано, потому что все связано. И потому Громобоев сказал: «По непроторенной дороге нельзя груз тащить ни строем в одну сторону, ни растаскивать по разным карманам и хапать. А надо его тянуть и тормошить в разные стороны, сообразно норовам, но имея общую цель. Вот образ гармонии, образ Товарищества».

– Мы передавали погоду на планете… – сказала дикторша потерянным голосом.

– Вот это да… – сказал праправнук. – Возле города Вашингтона вулкан заработал…

– Дед… – сказала Настя. – Что ты об этом думаешь?

– Ни фига себе… – сказал Зотов задумчиво. – Никак Витька Громобоев вернулся.

– Какая пустая квартира, – сказала Настя. – Дед… а зачем ты отдал свои книги?

– Такое собрание дома хранить нельзя. Надо отдать.

– Значит, в бывшем непрядвинском доме… будет философская библиотека.

– Да…

– И там будет вся философия?

– Вся.

– И твоя?

– И моя, – говорит.

– Значит, и моя, – сказала Настя. – Дед, а зачем нужна философия?

– А зачем нужна карта местности?… Еще вопросы будут?

– У меня просьба… Выполнишь?

– Если смогу.

– Пока я буду в роддоме, поднови шалаш на берегу.

– Бу-сделано, – сказал Зотов. – Но учти, детей будешь рожать много… Жилье и деньги мы достанем, работы непочатый край…

– Ладно, – сказала Настя.

А когда человек отдыхает от ужаса быть списанным в отходы, к нему приходит вдохновение, и он делает то, чего на самом деле хочет, а не то, чтоб от других не отстать.

«Нет такой материальной базы, чтобы сама превращала толпу в товарищество! Если люди не товарищи – любую базу растащат! Товарищество – это не надстройка над материальной базой, это желание товарищества!.. Чтобы было товарищество – мало сознавать, что так лучше, не надо хотеть, чтобы так было! Сознание, сознание! Сознание! – мысленно кричал Зотов. – Я сознаю, что курить вредно, а курю! Хочется!.. Товарищество – это род любви! Она начинается с образа, а любовь гаснет, если ее пытаются обеспечить чем угодно, кроме как ею же самой!.. И пропадает то самое, что хотят обеспечить! Таково свойство любви! Ей ничего не надо, кроме нее самой!»

– Детенки!.. – пел, пил, плакал и кричал Зотов Петр – первый Алексеевич, токарь – философ – пешеход и хронический оптимист. – Детенки, не дрейфьте!.. Будущее – будет!.. Ничего они с нами не сделают – ни божья полиция, ни барыги, ни импотенты!.. Они жирные коты, они нас на понт берут!.. У них самих штаны мокрые!.. На этот раз кнопка и до них достанет, и им жизнь дорога, и от генетических уродов никакие бункеры не спасут! А мы первые не кинем… Детенки! Не дрейфьте! Я с вами! Будущее – будет!

Дел много у Зотова, надо еще шалаш подновить на берегу, еще с милицией объясняться. Сегодня позвонили из отделения и говорят:

– Ваш праправнук в роддоме на водостоке повис… Нижний кусок трубы обвалился – и он висит… Снимайте сами вашего хулигана!

А Зотов им говорит:

– Это не хулиган. Это молодой муж. Он к Насте в окно лезет, к молодой жене. Она мне только что прапраправнука родила. Настырного. Он уже первое слово закричал: «Я! Я!»

– Все вы, я вижу, там настырные!

– Что правда, – отвечает, – то правда.

Потом доктор позвонила и сказала, что прапраправнук орет так, что его никакими силами не остановишь, и значит, через семнадцать лет его барышня Зотову кого-нибудь в подоле принесет.

Доживет ли он до ста четырех лет, ему неведомо, но готовьтесь, родители. Очередной скандал близится и не за горами. Зотовское отродье через семнадцать лет дозреет, а тут и веку конец.