Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 39 страниц)

Он замолчал, а по помещению растеклась тишина. Только часы тикали, и лорд Розбери, постукивал пальцами по папке «Аненербе».

– Мон‑кей, – повторил Сиджвик. – Простите, милорд… monkey? Обезьянка?

– Я думал об этом, – кивнул лорд Розбери. – Да, по‑английски это звучит как «обезьянка». Но он произнес это… иначе. В два слога с паузой между ними и каким‑то странным призвуком. Выглядит так, словно это слово оно лишь похоже на наше.

– Какая прелесть! – воскликнул мистер Майерс.

– То есть, – Уэсткотт поднял глаза от записей, – это название для людей?

– Именно, – кивнул лорд Розбери. – Возможно, кличка, или эпитет, как если бы мы сказали гончей «хороший мальчик» или что‑то такое…

* * *

Тем временем королева Виктория принимала премьер‑министра.

– На вас лица нет. Что‑то случилось? Только не говорите, что хотите подать в отставку.

– Ваше величество, я так больше не могу.

– Как?

– Боюсь, что лорд Розбери утратил трезвость ума. И он стал слишком опасен из‑за своих навязчивых идей. Для всех нас.

– Вот как? Почему?

– Недавно он потратил пятьдесят тысяч фунтов на непредвиденные расходы. Деньги большие. И я решил проверить – куда он их спустил. Оказалось, что на покупку какого‑то документа у одного мутного дельца в Париже. И все бы ничего, но прямо сейчас в его особняке идет крайне странное совещание. – Гладстон извлек листок и отодвинул его на вытянутой руке, чтобы прочесть. – Мистер Фередерик Майерс, спирит и авантюрист. Доктор Уэсткотт, коронер, но при этом масон и розенкрейцер. Некий мистер Мазерс, называющий себя графом Гленстрэ. Но на деле шарлатан и лгун, который живет на содержании у жены и духов. Профессор Сиджвик из Кембриджа. Вроде бы профессор, но психических исследований. И сэр Уильям Крукс…

– Это который открыл таллий? – перебила его королева.

– Да, ваше величество. Но, увы, занятие наукой не предохраняет его от ярого увлечения спиритизмом и мистикой. Таким образом получается, ваше величество, что министр иностранных дел Британской империи совещается с двумя спиритами, двумя чернокнижниками и одним членом Королевского общества, который во все это с головой погружен.

– И о чем же?

– Доподлинно не известно. Однако лорд Розбери уже который месяц терроризирует буквально все музеи и библиотеки Великобритании, разыскивая древние манускрипты. Да и с континента ему шлют посылки. Не бесплатно.

– Мне казалось, что он оставил это свое увлечение мистикой.

– Ваше величество, – с горечью в голосе произнес премьер‑министр, – он просто перестал перед вами его обнаруживать. Остальные же… мне доподлинно известно, что он носит в кармане жилета железный гвоздь. Старый. Кованный.

– Зачем?

– Холодное железо, если верить ирландским нянькам, отгоняет фейри. – Гладстон сложил листок. – Я далек от того, чтобы обвинять лорда Розбери в злом умысле. Переутомление, нервическое истощение… Но оставлять внешнюю политику империи в руках человека, который ведет себя подобным образом, я не считаю возможным. Кабинет разделяет мою озабоченность.

– Кабинет уже знает? – голос королевы похолодел на два‑три градуса.

– Слухи беспощадны, ваши величество.

– А что общественность?

– На удивление спокойно реагируют. Многие поддерживают его начинания. Сами понимаете – Георг их враг, после того, что он устроил с их женами. Общество мужской силы продолжает набирать влияние. Открыто его они не ругают, но охотно поддерживают все, что его дискредитирует. Даже полную чушь, вроде той, которой занимается лорд Розбери.

– Вы же раньше говорили о нем, как о своем преемнике.

– Говорил. – кивнул Гладстон. – И именно поэтому мне особенно больно все это видеть.

– Фейри… – тихо повторила она и невольно потрогала кованый гвоздь, который носила сама в складках одежды. Не то, чтобы она верила. Нет. Просто на всякий случай.

– Ей богу, ваше величество, лучше бы он бегал с более традиционными идеями. С чертями как‑то привычнее, что ли.

– И что же? Вы уже подобрали ему человека на смену?

– Его заместитель – Эдуард Грей.

– Неужели он сумел избежать этого мистического влияния?

– Ему некогда, так как приходится вместо своего руководителя выполнять обязанности министра. Не сказал бы, что он выполнял их блистательно. Но крепко и здраво уж точно. На фоне этого помешательства – очень неплохой вариант.

– И вы, полагаю, уже заготовили приказ?

– Разумеет, ваше величество…

* * *

Я же мониторил газеты.

И ждал.

Ибо люди Петра Ивановича Рачковского фотокопии этой папки продавали как горячие пирожки. Покупка ее англичанами за пятьдесят тысяч фунтов создала прецедент и фантастическую рекламу. В таких сделках мало тайного. Люди лорда Розбери ведь консультировались и наводили справки. Из‑за чего буквально вся мистическая Европа узнала об этом товаре.

И они покупали.

Часто с дисконтом и немалым, но покупали.

А мы с Петром Ивановичем уже сочиняли «Протоколы масонских мудрецов», продолжая атаку на масонов…

Да, разумеется, все вовлеченные люди и без нас прекрасно все понимали. Но мы не для них старались. Мы пытались придать ситуацию, как можно большей огласке. Формируя у простого обывателя понятийную связку: масон верно служит Англии.

Так и только так.

Без оговорок.

Ну и ведя в одной австрийской газете средней популярности колонку «Бремя белого человека», в которой рассказывая о том, какие ужасы творят французы и бельгийцы в своих колониях. Англия даже не упоминалась.

Совсем.

Но било это, в первую очередь, по ней. Причем очень неслабо. Хотя этот осторожный удар был максимально смазан и незаметен…

[1] В оригинальной истории «Аненербе» была создана в 1935 году. Выросла из общества «Туле», созданной в 1918 году, которая, в свою очередь, выросла из «Тайной доктрины» Елены Блаватской.

[2] Здесь имеет в виду концепция, сформированная в 1853−55 годах Жозеф‑Артуром де Гобино в книге «Опыт о неравенстве человеческих рас». Он утверждал, что все великие цивилизации созданы белой расой, среди которой выделял подвиды: нордическую (блондины‑ интеллектуалы и лидеры), альпийскую (крестьяне и рабочие) и средиземноморскую (декадентскую). Ну и так далее. Из его концепции и выросли расовые воззрения III Рейха.

Часть 3
Глава 7

15 марта 1894 года. Псков

Я шел вдоль 93‑его Иркутского полка, который выстроился на плацу и поедал меня глазами.

Весь.

Да, я все еще числился его шефом. То есть, свадебным генералом, лишенным полномочий и обязанностей. Это раньше – считай главный надзорный орган, который отвечал за боеспособность и исправность полка. А сейчас… ну такое.

Конечно, своему полку я помогал.

По чуть‑чуть.

Чтобы не привлекать внимания. И уже в 1892 году начал подкармливать сотрудников военкоматов с тем, чтобы они направляли в мой полк ребят из глухой глубинки какой‑нибудь, но не связанных со старообрядцами.

Почему из глубинки? Они ценили больше возвышение. Для них каждое небольшое улучшение шло в радость.

Старообрядцев же я откровенно опасался. И старался максимально ограничить в своем окружении. Особенно силовом. В моей голове они являлись системными врагами режима. И созданная мною небольшая группа бывших сотрудников полиции, уволенных, а то и посаженных в свое время за то, что вскрыли делишки высокопоставленных особ, копали. В первую очередь под все богатые и влиятельные семейства старообрядцев копали. Я готовился их атаковать издалека. Через дискредитацию и суды. И там уже всплывало ТАКОЕ…

Впрочем, я не обольщался.

За любым состоятельным родом можно найти всяких пакостей как минимум для повешения. Но в такой борьбе, конечно, была важна не только вина, но и сторона конфликта…

Впрочем, неважно.

Полк, мимо которого я шел, состоял уже на три четверти из выходцев с глухих деревень. И поедал меня взглядом вполне искренне. Ибо я уже год как подкармливал ребят. Сначала по воскресеньям стал «подкидывать» к столу добавки в виде половины фунта[1] вареной говядины, на бульоне от варки которой готовили им кашу.

Дальше больше.

И на текущий момент 93‑ий Иркутский полк был первым и единственным в Российской империи, у которого имелось хорошее, сбалансированное питание. Включающее в себя ежедневно кусок мяса или рыбы в полфунта, кусочек свиного сала и прикормку орехами, фруктами или сухофруктами. Изюм по воскресеньям давали или финик.

Откармливал я ребят.

Ну и продавил в рамках личной договоренности с командиром полка – расширенную физическую подготовку. Ну а что? Командир полка получал жалование около трех тысяч рублей в год, не считая столовых, квартирных и прочих. Я ему из своего кармана положил сверху еще три тысячи, чем приобрел у него необычайный авторитет.

А начальство?

Начальство ведь нуждалось в правильно и своевременно заполненных отчетах. И тишине. Чтобы не требовалось уже ему отписываться и изыскивать разные экстраординарные средства.

Так что…

С Митрофаном Константиновичем Слончевым мы и обеспечили начальству тишь да гладь, да божью благодать. На бумагах. На деле – отрабатывали программу массового укрепления физических кондиций. Все ж таки контингент приходил – сплошь доходяги. Вот они у нас и сочетали усиленное питание и такую же усиленную физическую подготовку.

Сейчас же…

Сейчас я прибыл сюда не просто так, а с актом отца, который переводил этот полк в подчинение Морскому ведомству, обращая в 1‑ый полк морской пехоты. И ставил меня лично ответственным за его переподготовку и оснащение.

Формально – не командир.

Формально – не начальство.

Просто доверенное лицо императора, которое отвечало за все в обозначенном круге задач, имея всю полноту власти. Папа не хотел подписывать, но дядя Леша все еще сидел в Париже, сказываясь больным. Скотина. Я‑то знал, как именно он болел… Что вкупе с давлением мамы и собственными проблемами со здоровьем сделало отца более податливым…

Вот в день рождения императора и подписали «бумажку». И предваряло это все очень странный разговор…

– Сынок, – сказала она, подходя ко мне, когда я отошел в сторонку. – Я хочу с тобой серьезно поговорить.

– Хочешь спросить, сколько мне нужно денег для счастья?

– Никак не привыкну к твоему приему сбивать с толку. – усмехнувшись, ответила она.

– Жаль. – равнодушно ответил я. – Я как раз прикидывал финансы. И у меня образовалось несколько десятков миллионов дефицита. Вот – думаю, кого бы ограбить.

– Сынок, я о другом хочу спросить. Я, признаться, устала от твоих выходок. Из‑за тебя вся Европа стоит на ушах. И дальше – больше. Ответь мне, что ты делаешь и зачем?

Я посмотрел на нее и хмыкнул.

В правой руке мама держала ключ от амбарного висячего замка. Большой такой. Железный.

– Ну хоть не гвоздь, – фыркнул я смешливо.

– Ответь на мой вопрос, сынок.

– Я творю магию, мама. Магию.

Она напряглась. Прям сильно и не на шутку.

– Выдохни, – хохотнул я. – Шучу. Все куда проще – большая часть моих публичных дел связаны с информационной и идеологическими плоскостями войны.

– С чем?

– Война, мама, это не только удар штыком или выстрел из пушки. Это еще и фехтование смыслами, идеями, словами. Из‑за чего она никогда не заканчивается, меняется лишь ее форма. Кто тебе прислал те бумаги?

– Это важно?

– Это всегда важно. Ты никогда не поймешь, что именно тебе сказали, пока не узнаешь кто и зачем.

– Разве истина не универсальна?

– Научный факт – да, но истина, мама – это интерпретация факта. Что делает ее предельно изменчивой. Вот смотри. Наши враги провозгласили «Бремя белого человека» как идеологическую формулу с высокими целями, которая оправдывает в моральном и цивилизационном плане их беспощадное разграбление колоний. Что делаю я? Переворачиваю их пафос и указываю на то, что «бремя» оно не для белого человека, а для остальных.

– Я читала эти статьи, – кивнула Мария Федоровна. – Но какой в них смысл? У Австро‑Венгрии нет колоний. А во Франции и Бельгии их подчеркнуто игнорируют.

– Зато в Англии используют для атаки на правительство. Не в лоб, а просто приемы оттуда. И я точно знаю – газета та настольная у британской оппозиции.

– Ну и что? Великобританией правит королева, а правительство всегда можно поменять.

– Да, мама. В этом вся прелесть – какое бы правительство ни было утверждено, его можно критиковать за зверства в колониях. – расплылся я в улыбке. – Это игра в долгую. Англичане должны привыкнуть мазать друг друга в говне. На глазах народа. Теряя легитимность. Как французы. Там ведь кого не выбери – народ недоволен. В мирное время – мелочи, а во время потрясений – беда и немалая. Доверия правительству ведь нет.

– И это ты называешь магией?

– В шутку. Потому что даже такой топорный вариант в моем исполнении сильно укрепляет наши позиции. Хотя мы этого не делали никогда. Разве что ранние Рюриковичи что‑то понимали. Потом, как отрезало. Последний кто пытался – Ярослав Мудрый.

– А Петр Великий? Ты столько про него говоришь славного.

– К нему, на самом деле, вопросы, мама, и не малые. На словах‑то я его последователь и ученик. Но только на словах. Он ведь бездумно брал и тащил домой все, что глянулось. И не пристраивал к делу по уму и не осмысляя. Он создал науку? Создал. Просто скопировав ее с запада. Как есть. Из‑за чего она все смотрит на запад, лишенная всякой национальной гордости. Не все, конечно, но многие. Те же, кто пытается играть нашу карту, зачастую оказываются теми еще клоунами. Результат? Да. Хороший? В моменте – взрывной. В долгую – сущая катастрофа. Пока на западе не одобрят, мы и не замечаем. Что превращает нашу науку из суверенной во вторичную, зависимую и удобную для манипуляций из Парижа, Лондона и Берлина.

Мама промолчала.

Я же резюмировал:

– Так и живем. Потихоньку ломаю им и нам опасные для нас смыслы. Создаю выгодные. Подспудно пиная вредные идеологии и угрожающие нам течения. Но главное – пытаюсь разрушить многослойный конструкт британской агентурной сети и европейские союзы.

– Почему? Чем тебе союзы не по нраву?

– Чем? Так они отчаянно воняют большой войной по типу Тридцатилетней. Оно нам не надо. Если бы за пределами нашей западной границы такая война началась – да слава Богу. Мы бы продавали им патроны. Но отсидеться‑то не получится.

– Германия и Австро‑Венгрия пока стоят крепко. – заметила Мария Федоровна. – Пока ты бьешь лишь по нашим друзьям.

– Они не друзья, мама. А Германия… ну несколько ударов я по ней уже нанес. – произнес я и подмигнул.

– Так это был ты! С телеграммами! – вскинулась императрица. – А чего голову морочил?

– Свита, мама. Ваша свита. Она же глаза и уши европейских столиц. И я не мог себе отказать в желании отправить их искать черную кошку в черной комнате, особенно когда ее там нет. Правильно было бы, конечно, отправлять их искать черного дога в черной комнате, особенно когда он там есть, причем злой и голодный. Но, увы, миражи редко кусаются. А так – пускай себе воздух ситечком процеживают в поисках привидений.

– Какой ты… – покачала она головой.

– Они – враги. Их цель – нас уничтожить. И нас как династию, и нас как державу.

– Ты сгущаешь краски.

– Скорее сглаживаю углы. Впрочем, неважно. Так кто тебя сподвигнул на это? – кивнул я на большой амбарный ключ. – Хладное железо, полагаю. Должно защищать от фэйри.

После чего протянул руку и с некоторым усилием взял ключик, она не хотела отдавать. Покрутил его в руке и вернул маме. Заметив:

– Чего только люди не придумают.

Она задумчиво посмотрела на ключ.

– Так это все выдумки?

– Разумеется. Я их сам и придумал.

– ТЫ⁈

– Вот только не говори, что ты удивлена. – расплылся я в улыбке.

– А как же внезапное выздоровление?

– Ты же знаешь, я всегда любил пародии. Мне не составило труда имитировать. Кушали мы все очень плохо с подачи какого‑то идиота, из‑за чего каждый из нас легко сошел бы за чахоточного. Труднее всего было находить кровь для каждого кровохаркания.

– Так ты не болел⁈ – ахнула императрица.

– Нет, конечно. Просто я устал. Меня все достало до чертиков, и я решил улизнуть с этого дурдома. Но… передумал.

– Почему?

– Дюма, мама. Дюма. После прочтении Трех мушкетеров я почувствовал удивительный укор совести. Не пересказать. Мне стало стыдно, что я могу дать бой, но предпочитаю сбежать. Вот она настоящая литература! А не все эти душевные терзания и прочая отрава.

– Хм… но лейб‑медик…

– Он давно спился, мама. – перебил я ее. – А остатки воли я ему сломал. Это было несложно. Люди вообще в наши годы слабенькие, дохленькие.

– А характер с привычками?

– Я просто позволил себе быть тем, кем всегда хотел. Если что, братец Ники вообще ни разу в жизни не сделал того, чего желал. Отчего бесконечно несчастен и именно из‑за этой причины влюбился беззаветно в Алису. Он считает, что она, та самая женщина, которая увидела в нем не забитого сопляка, а мужчину.

Мария Федоровна чуть нахмурилась. Недовольно хмыкнула. И задала следующий вопрос:

– А знания? Откуда они?

– Ответь, кто тебе прислал ту тетрадку, и я отвечу, откуда они.

– Виктория.

– Это старый шарик жира на трясущихся ножках? – ахнул я.

– Ну хоть когда‑то ты бываешь удивлен, – хмыкнула Мария Федоровна. – Теперь твой ответ. Откуда?

– Прежде всего я весьма наблюдателен и многое подмечал. Это беда всех пародистов. Только раньше я по юности и глупости много не понимал и не осознавал.

– Но ты знаешь даже то, чего не знают иные.

– Очень мало, мама. Очень мало. Увы. Это последствие снов. Мне уже несколько лет время от времени снятся сны. Разные. В основном всякая муть, но бывает и проскакивает что‑то отдаленно похожее на будущее. Его варианты. Почему я говорю о врагах? Потому что видел многое и кое‑что уже проверил. Почему я говорю о большей войне и катастрофах? По этой же причине. Можно считать это играми разума, но кое‑что проверяется.

– И твое это оружие…

– Да. Попытка реализовать идею. Ты же видишь – я постоянно провожу много опытов и все проверяю. Мало ли? Основная ценность тех снов не конкретные знания или технологии, а идеи. Возможность иначе взглянуть на привычные вещи. Так‑то все, что я делаю, могли сделать и без меня, но не сделали. Ну хорошо – почти все.

– А враги… что ты такого видел?

– Будущее не предопределено. Мы сами своими руками его творим, а не какой‑то там дух времени. Оно рождается из наших поступков, поэтому меняется постоянно. Но… один из сценариев произвел на меня особое впечатление. – произнес я и попробовал вспомнить эпизод из фильма; минуту помедлил, после чего продолжил чуть дрогнувшим голосом. – Я видел момент, когда мой брат, женатый на Алисе, был свергнут в ходе революции, а потом расстрелян. В подвале Ипатьевского дома Екатеринбурга. Видел, как ему пуля пробивает лоб. Видел, как его дочек добивают штыками. Видел, его безнадежно больного сына, грудь которого окрашивается кровью. И видел, что сын Эдуарда, который правил в те годы, отказал ему в убежище, запретив всей семьей посещать Великобританию. Что и обрекло их всех на смерть. Как и многих других членов фамилии. Единицы смогли сбежать, остальных убили. Выжгли весь дом. Идиотские законы империи, к слову, привели к тому, что уже через полвека у нас не осталось ни одного законного представителя среди сбежавших и выживших. Доигрались.

Мария Федоровна молча переваривала.

– Мама, это всего лишь сон, – приобняв ее, повторил я.

– Сон… – как‑то глухо произнесла она.

– Конечно.

– Добивали девочек штыками… – тихо‑тихо произнесла она. – Боже…

– Это можно изменить. Ничего не предопределено. Вся жизнь – это бесконечное распутье, развилка, перекресток. Или ты думаешь, что статую Гекаты в Нью‑Йорке поставили по ошибке? О нет. Это было частью оккультного ритуала, который я им сломал.

Она вскинулась, но промолчала.

– Это можно изменить, и я это меняю. Как могу. Власти и влияния у меня нет, поэтому и работаю через смыслы и идеологию. Хотя это крайне сложный участок, которым у нас традиционно пренебрегали.

– Повторюсь, Германия и Австрия все еще крепко держатся друг за друга. А ты бьешь по нашим союзникам. Пусть мерзким, но союзникам. Германия же полна ненависти и презрения к нам.

– Германцы уважают только силу и результат, а не эту отраву гуманизма и пацифизма, которую у нас расплодили.

– Это не отрава, а столпы христианства!

– Христианство очень разное, мама. Понимаешь? А гуманизм и пацифизм культивируют только в тех, кого собираются сожрать. Когда с овец больше нельзя стричь шерсть, их забивают на мясо. И очень важно, чтобы они не дергались, считая себя стадом богоносцем, что спасает своей жертвой весь мир. Ты разве не обращала внимания на то, что там, за западной границей у нас превозносят только ту русскую литературу, которая развивает тут культ ничтожества. У нас ведь своего ума нет. Мы на Париж смотрим, на Лондон, на Берлин. Не так ли?

– И Константин Петрович…

– Он был истинным аспидом, – перебил я ее, – который все эти десятилетия отравлял как мог саму суть здорового консерватизма. Выхолащивая его в отвратительную гримасу мракобесия и предельно тупого охранительства. Отвращая от него всякого, у кого есть хотя бы капля разума. Он работал не на Россию. Он работал на Англию, мама. Всю свою жизнь. Посмотри на папу. Именно он сломал ему мозг, отвратив от правления и навязав кучу бреда. Посмотри на Николая. То же самое. Победоносцев – это сущая отрава. Яд. Коррозия.

– И ты его убил.

– Я надеялся, что он уйдет в отставку, мама, так как в нем давно уже не было ни стыда, ни совести. Поэтому на все инсинуации он не отреагировал бы. И я планировал еще каскад ударов, чтобы его дискредитировал. Подкачало сердце. Не выдержало. Старый.

– Жорж, ты чудовище. – покачала она головой.

– Я волкодав, мама. Волкодав. Который не боится испачкать свои руки в крови чудовищ.

– И как далеко ты пойдешь?

– Это неправильный вопрос.

– Да? И какой же правильный?

– Ты должна была спросить меня: Сынок, достаточно ли крепка твоя вера, чтобы пойти так далеко, как потребуется?

Она промолчала. Я же усмехнулся:

– Þat mælti mín móðir… Ты думаешь, я просто так вспомнил тогда эту песню?

Она продолжала молчать, думая. Лишь покосилась на меня.

– И давно? – спросил я после небольшой паузы, кивнув на амбарный ключ.

– Месяц назад.

– Вот старая калоша, все никак не сдохнет, продолжая отравлять планету… – покачал я головой. – Наверное, скупаешь сейчас всякие сведения о фейри?

Она не стала отвечать, хотя мимика выдала ее с головой.

– Только папку общества «Аненербе» не покупай.

– Почему?

– Купила уже, значит. Зря. Я бы тебе оригинал дал почитать.

– Как оригинал?

– Как‑как? Мама, ты как ребенок. Ты что, серьезно во все это веришь? Мама, я сам эту всю мистику и накрутил. И папку ту я придумал. Точнее, мы ее с Петром Ивановичем Рачковским под пиво сочиняли, ухахатываясь. А потом переводили подходящим образом.

Она хлопнула глазами.

Молча.

Как рыба.

Потом еще раз.

Я же добавил:

– Сколько ты заплатила‑то? Я верну. Мы этой пургой сейчас как горячими пирожками торгуем. И прямо сейчас сочиняем другой том с куда более увлекательными историями.

– Какой же ты… о боже… – схватилась она руками за лицо и невольно ударив себя ключом по брови. – Ой! – воскликнула она.

– Надо распустить слух, что от фейри помогает не хладное железо, а какое‑нибудь сильное средство от запора. Может быть, хотя бы один идиот сдохнет, изойдя натурально на говно.

Мария Федоровна засмеялась.

Сначала нервно, а потом заливисто. Аж слезы пошли.

Нервы.

Ключ она зашвырнула в сердцах.

И смеялась… смелась… смеялась…

– Мама, ты сейчас вся вытечешь и растаешь как Снегурочка. Может водички принести?

– Боже… Жорж… ты просто невыносим… но это все бесподобно… я… я не могу подобрать слов. Ты хоть понимаешь, что ты сделал?

– Пекусь о державе как могу, – развел я руками.

– Ты знаешь, что в Париже уже создали храм «Древних», в котором поклоняются тебе?

– Мама, королева Виктория дразнила Николая Павловича, называя его человеком с необработанным умом. И насмехалась над его глупостью. И вот англичане столкнулись с тем, чей ум обработан и хорошо заточен. Легче им стало?

– О да… – покачала она головой. – Феечка ты моя.

Она снова зашлась смехом и удалилась.

А вечером мне передали акт, подписанный отцом с обширным поясняющим письмом. Видимо, разговор наш ее убедил… или нет… или она решила делать ставку на меня, как на инструмент спасения династии. Иначе бы ни в жизнь не доверили в мои руки целый полк и полный карт‑бланш по его трансформации. Отлично понимая, что такое «потешные войска» и какую роль они сыграли в истории России…

[1] Полфунта это где‑то двести грамм.