Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 39 страниц)

Часть 2
Глава 4

15 июля 1893 года. Нью‑Йорк

Я стоял у окна и смотрел на статую Гекаты. Да‑да, именно Гекаты. Джозеф решил сыграть на этой сенсации на «полную катушку» и теперь Нью‑Йорк натурально трясло. А народ валом бежал поглядеть поближе на «эту древнюю ведьму» – слух прошел, что ее сносить будут, вот и старались успеть. Протестантские же проповедники аж с пеной на устах заходились.

Шуму поднялось… не передать…

Впрочем, мне было плевать. Я мэра за язык не тянул, чтобы спрашивать незнакомого человека о таких вещах. Сам виноват. А вот с Вандербильтами пока не складывалось. На приеме мэра я так приватно и с ними не поговорил.

В самом городе было скучновато.

Ехать на Всемирную выставку не хотелось.

Еще и для Морского министерства требовалось что‑то сочинить нужно. А лень. Все равно похоронят, чтобы не написал.

И тут я вспомнил про те злополучные сто фунтов, которые выторговал у мистера Майерса. Отчего на меня такое веселье нашло – не пересказать. Просто вспомнил тот разговор и чуть не засмеялся.

Ну и задумался…

Надо бы как‑то продолжить эту линию. Повеселиться, и денег с этих клоунов стрясти. В конце концов – почему нет? Поэтому я с горем пополам попытался припомнить текст одной песенки, что вызывала у меня немалое веселье в свое время. А именно «Сказ про Ивана‑Дурака» от Дмитрия Иванникова.

В меру пошлая.

В меру сочная.

И немало веселая, во всяком случае, если уловить смысл.

Ну я ее и записал с рядом смысловых пометок, сделанных специально для английских переводчиков. А то еще выдумают себе муть какую‑нибудь про фей или гоблинов.

И сверх того, потребовал пятьсот фунтов стерлингов, ссылаясь на необходимость оплачивать риски. Дескать, пока великий князь был на прогулке, я сумел покопаться в его вещах и нашел это стихотворение. Намекая на новые, интересные материалы, в том числе на незнакомых языках. Заодно «из первых уст», так сказать, передал историю с Гекатой, шутку про перец и предположение о том, что англичане пожелают отомстить французам.

Написал.

Перечитал.

Поправил.

После чего перепечатал на машинке, так как образец моего почерка у них имелся совершенно точно и столь глупым образом палиться не хотелось. Запечатал все. И отправил с Никитой на почту, чтобы отправил на оговоренный адрес в Копенгагене.

Посидел.

Подумал.

Попил чай.

И хотел было уже ехать в порт, чтобы снять прогулочный кораблик, как появился посыльный. От мэра. Он снова приглашал на прием. Сегодня. Извинялся, что так все спешно, но, дескать, из‑за активности еврейских дельцов многие не успели поговорить со мной, и это их огорчает. Вот и спешат, опасаясь, что я уеду.

А я по идее и должен был.

Просто мне не хотелось. Разве что в Филадельфию бы прокатился, чтобы изучить заводы Крампа. Всегда хотел на них взглянуть. Еще там – в XXI веке, когда случайно натолкнулся на статью о них. Но далеко. И не было никакой уверенности, что он согласится на демонстрацию.

Я бы не согласился.

Все же коммерческая тайна есть коммерческая тайна…

Это приглашение немало подняло мое настроение, но так как до вечера заняться мне теперь было решительно нечем, водная прогулка‑то сорвалась, я вернулся к мистификациям для англичан.

Первым, что мне пришло в голову, стала надпись из экранизации «Властелина колец». Та самая. С кольца всевластья. Вспомнить ее детально, разумеется, я не мог. Да и никто бы, кроме фанатов Толкиена, и не смог бы. Однако графический стиль был очень характерный, и я решил с ним поиграться.

Взял английский алфавит и закодировал его. Графически. В этом стиле. Написал так пару строк. Внес правки. Очень хотелось, чтобы текст получался изящным и слитным визуально.

Часа два так проковырялся.

А потом… потом просто взял инструкцию к средству от диареи и начал ее переписывать. У нас Прохор, видимо, к воде адаптировался. Акклиматизировался. Вот и несло бедолагу. А ничего лучше под рукой, кроме этого текста, у меня и не нашлось. Выдумывать же было лень.

Разумеется, никаких цифр или явно выраженных абзацев я не делал. Просто «утрамбовывал» текст в сплошное полотно. И да – он, конечно, получался рукописным, но я не переживал – ибо приходилось не писать, а рисовать. Более того, лист этот подавался как украденный…

Закончил.

Полюбовался получившейся вязи.

Подклеил легенду в свой личный блокнот, чтобы в последствие применять еще, если потребуется.

И сел придумывать новые «ценные» материалы для Форин‑офиса. Ну а что? В моем лице они должны были получить самого, что ни на есть, плодотворного и полезного агента. Иначе как я из них деньги смогу выкачивать? А меня, признаться, охватил азарт и какое‑то совершенно необъяснимое глумливое чувство. Стало безумно любопытно – сколько я смогу с них стрясти сверх уже выплаченных ста фунтов до того момента, когда они меня раскусят?

* * *

Тем временем в Белом доме президент Гровер Кливленд сидел во главе стола, подпирая ладонью левую, больную щеку.

Официально – флюс.

Неофициально… неважно. Это никогда не афишировалось, даже несмотря на недавно перенесенную операцию.

– А теперь, господа, поговорим о цирке, который случился в Нью‑Йорке, – устало произнес вице‑президент Стивенсон.

– Это не цирк, Уолтер, – пробасил Кливленд, не меняя позы. – Цирк честнее. Там хотя бы известно, кто именно клоун.

– Как вам угодно, господин президент. Но после того, как русский великий князь на приеме у мэра Гилроя усомнился в атрибутах статуи Свободы, пресса встала на дыбы. А следом и весь город. Сегодня утром же вышла лондонская «Таймс» со статьей «Дар данайцев», в которой англичане скорбели о французском конфузе. Так скорбели, что слышно через океан.

– А что французы?

– Пока ничего, сэр. Очевидно, обтекают. Полагаю, это все слишком неожиданно для них. Мы считаем, что Париж в ближайшие дни объявит о каком‑нибудь широком жесте. Им некуда деваться: либо платить за ремонт добровольно, либо чужая пресса заставит. А может, и не чужая. Оппозиция‑то не дремлет, и противники президента Карно, без всяких сомнений, используют против него это обстоятельство.

– Пускай платят, – равнодушно произнес Кливленд. – Казне сейчас каждый доллар… – он поморщился, то ли от щеки, то ли от мысли о казне.

– Особой пикантности придает ситуации тот момент, что осенью русская эскадра должна совершить дружеский визит во Францию. А тут такая неприятность. Русский князь очень не вовремя влез со своим желанием блеснуть умом.

– Они же подписали союзный договор.

– Да, но он весьма шаткий.

– И этот русский его расшатывает?

– Пулитцер передал его позицию как простой и в целом невинный вопрос. Так что этот русский выглядит как скорее повод, чем источник.

– Ну да, ну да, – едва заметно покивал президент.

– Дальше интересная деталь, господин президент. – продолжил Стивенсон.

– Кто‑то догадался показать этому русскому еще одну статую?

– К счастью, нет. Речь об ином. Весь вечер вокруг великого князя держался круг из еврейских дельцов Нью‑Йорка. Они оттерли его от мэра и о чем‑то оживленно беседовали больше часа. По словам очевидцев, Шифф после этого разговора выглядел встревоженным и мрачным, а Пулитцер – задумчивым и молчаливым. И вот что особенно странно, господа: Джозеф, у которого газета живет сенсациями, не напечатал об этой беседе ни строчки. Ни слова.

В кабинете стало тихо.

– А как выглядел этот русский после беседы? – поинтересовался президент.

– Как обычно. Он умеет очень хорошо держать лицо. – произнес Стивенсон. – Разве что мне сообщили, что он явно хотел о чем‑то поговорить с Вандербильтами, но не срослось. Те это тоже заметили и вынудили мэра провести еще один прием.

– Очень интересно… очень… – процедил Кливленд. – Есть у меня подозрение, что Вандербильты оживились не просто так. Узнайте мне, о чем эти джентльмены беседовали с русским столько времени.

– Постараюсь, господин президент.

– Уж постарайтесь. И прошу, господа, не расспрашивайте его больше о наших статуях. И вообще – не касайтесь тематики искусства, от греха подальше…

* * *

– Итак, милорд, – произнесла королева Виктория, бросив на стол газету. – Как это понимать?

– Ваше величество, – лорд Розбери чуть склонил голову. – Двенадцатого июля мэр Нью‑Йорка давал прием в честь визита великого князя Георгия Александровича. И тот изволил высказаться о статуе Свободы.

– Я читала пересказ. Какова цель этого пассажа?

– Я бы сказал, что неопытность, если бы речь шла не об этом… хм… фигуранте.

– А что бы вы сказали о нем?

– Мне кажется, он дает нам отличный способ наказать французов за те мерзкие статьи.

– Вы уверены? Пока этот… фигурант делал все, чтобы ужалить Великобританию. С какой стати ему подыгрывать нам?

– Может быть, он понял, что перегнул палку? В конце концов, фейри любят шутить, порой болезненно, и он мог просто не сдержаться.

– Вы серьезно? – скривилась королева.

– Ваше величество, я… я же видел эту статую на фотографиях много раз и знаком с фольклором и античной традицией. Видел статуи Гекаты. И я не опознавал ее. Это так странно. Смотришь на красный круг и думаешь, что это зеленый квадрат. Словно наваждение какое‑то.

– Милорд, я, признаться, устала от мистики.

– Мы все от нее устали, ваше величество. Но она буквально сопровождает Георгия на каждом шагу.

– И что вы предлагаете? – устало спросила она. – Провести обряд экзорцизма?

– Едва ли это поможет. Нет. Я предлагаю продолжить газетную атаку. Мы не знаем, какова цель этой всей истории, но мне в унисон твердят, что нужно пользоваться моментом. Французы позволили себе опубликовать статьи, в которых оскорбляли ваше величество и вашу семью. И было бы справедливо погладить их против шерсти за это. Основательно погладить. Но вежливо и тактично.

– Чего нам это будет стоить?

– Казне?

– Да.

– Ничего, ваше величество. В том и прелесть. Редактора газет ждут лишь разрешения, чтобы продолжить. За свой счет. Рассчитывая заработать. Очень прилично заработать на тиражах и рекламе.

Королева впервые за вечер позволила себе нечто, отдаленно похожее на улыбку. Очень отдаленно.

– Хорошо, милорд.

Лорд Розбери поклонился, но не уходил.

– Что‑то еще? – она удивленно выгнула бровь.

– Мистер Майерс, тот самый эксперт в области мистики, привлеченный нами к известному делу, находясь проездом в Гавре, встретил русского морского офицера. До поезда было еще время, и он решил с ним поговорить.

– И зачем мне это нужно знать?

– Молодой офицер оказался знаком с Георгием Александровичем и даже бывает с поручениями в его дворце. При этом он испытывает к нему антипатию, считая, что тот позорит честь русского офицера.

– Вопрос все тот же, – с холодом в голосе произнесла королева. – Зачем мне это нужно знать?

– Он согласился с нами сотрудничать. И у нас, судя по всему, появился первый осведомитель из относительно близкого окружения интересующей нас фигуры. Одна беда – жаден. Он торговался совершенно отчаянно и сумел вытрясти с мистера Майерса целых сто фунтов вперед.

– Жаден? – медленно произнесла королева. – Жаден – это хорошо.

– Так точно, ваше величество.

– А вы сами что думаете о нем и всей этой истории? Что он вообще делал в Гавре?

– Русские отправили в Нью‑Йорк много кораблей для представительства. Но сделали это безалаберно. Они вышли в разное время и прибыли так же. Какие‑то даже не успели на официальные торжества. Просто какое‑то стадо баранов, а не флот. Это не мои слова, ваше величество, это комментарии наших адмиралов. И сам факт того, что какой‑то офицер отстал от своего корабля, это, прости господи, скандал. Но для нас. Для русских же… обычная история. Удивительная несобранность и неорганизованность.

– А этот молодой офицер?

– Жаден, спесив, глуповат, обладает очень узким кругозором.

– Очаровательно, – сухо произнесла королева. – И он уже что‑то нам полезное сообщил?

– И да, и нет. Он передал мистеру Майерсу некий символ, который видел в блокноте фигуранта. Смысла не знает. Наши эксперты тоже помочь не могут. Впрочем, куда важнее другое – в том блокноте много странных символов и знаков. Георгий сейчас в Нью‑Йорке. И я уже отправил нашему человеку там заказ на кражу этого блокнота.

– Это не подставит нас?

– Ни коим образом, ваше величество. Мой человек через свои связи разместит заказ в криминальных кругах города. Исполнитель даже не будет знать, для кого он выполняет это маленькое поручение. Впрочем, как и обычно…

* * *

Утром следующего дня, одновременно с волной британских публикаций удивительной едкости, во французской газете La Figaro, славной своей консервативной позицией и дистанцией от радикальных республиканских, а также масонских кругов вышла небольшая заметка на первой полосе.

Простая и, на первый взгляд, непримечательная. От некоего Эдмона Дантеса.

В ней перечислялись ключевые фигуранты, связанные с созданием той самой статуи Свободы с указанием их участия в масонских ложах. И давалось пояснение об общей логике масонов, в рамках которой младшие должны слушаться старших. Всегда. А потом пояснялось, что самая старшая масонская ложа, которую слушаются все, находится в Англии. Дескать, любой масон – суть верный слуга короны.

Затем приводился список правительства Чарля Дюпуи, в котором почти весь состав состоял в ложах.

После же шла краткая заметка владельца газеты, Франсиса Магнара, который отмечал совершенно неприемлемую ситуацию, в которой «тайная организация с непрозрачными целями и странным подчинением оказывает чрезмерное влияние на республику. Тем более славная своей вопиющей некомпетентностью…»

Заметку в LaFigaro подхватили. На фоне Панамского скандала эта зацепка стала очень своевременной[1]. Наводя на мысли и о причинах утраты французами Суэцкого канала, построенного на французские деньги[2]. Статуя Свободы на этом фоне внутренних потрясений казалась песчинкой. Просто достаточно крупной и своевременно попавшей в туфлю…

Я же в это время спал сном младенца.

Ну а что?

Сделал гадость, на душе радость. Ибо накинул я на вентилятор даже не лопату. Нет. Пару эшелонов… хм… биологического субстрата. И англичане, которые не могли не влезть со своими пассажами, в этой ситуации напоминали леопарда, который решил укусить бегемота за задницу аккуратно в тот момент, когда он собирался помечать территорию[3]…

[1] В период 1881–1889 французы привлекли около 1,5 млрд. франков (300 млн. $) инвестиций, которые были с аппетитом освоены без хоть сколь‑либо значимого результата. Фактически эта французская компания Панамского канала была обычной схемой мошенничества. Не более. Которая «кинула» французов на чудовищно большие деньги.

[2] Для строительства Суэцкого канала с французов было собрано от 450 до 576 млн. франков в 1859–1869 годах. Номинально втрое меньше, чем на Панамскую авантюру. Но их покупательная способность была выше.

[3] Бегемоты помечают территорию, выделяя фекалии и быстро‑быстро вращая своим хвостиком, что распыляет фекалии облаком в задней полусфере.

Часть 2
Глава 5

20 июля 1893 года. Нью‑Йорк

– Альва Мюреевна, – произнес я, принимая руку жены Уильяма Вандербильта для поцелуя.

– Как вы меня назвали? – опешила она.

– Вашего отца же звали Мюрей?

– Да. Именно так. Мюрей Форбс Смит.

– В русской традиции вежливым обращением считается сочетание из имени и отчества. Отчество образуется от имени отца добавлением суффикса «евна» после гласной и «овна» после согласной для женской формы. Мюрей – Мюреевна, Уильям – Уильямовна.

– А для мужской формы? – поинтересовалась она.

– С помощью суффиксов «евич» и «ович». Уильям – Уильямович. Очень похоже на балканское звучание. Собственно, оттуда оно к нам и пришло.

– Как интересно.

Альва сияла[1].

Альва порхала словно ангелочек, что для ее умеренного роста и плотной комплекции было… забавно. Считай Купидон женского пола, забывший крылья в раздевалке.

На втором приеме Уильям в составе группы родственников подошел ко мне, не допуская повторения шоу Шиффа заново. Тогда‑то я ему и озвучил, что на самом деле прибыл с ними познакомиться, так как императорская фамилия рассматривает Консуэло в качестве невесты для меня.

Соврал.

Немного.

В конце концов, я ведь тоже член императорской фамилии. Поэтому в каком‑то смысле все так и было. О том, что мои родители покамест даже с мыслей такой не свыклись – опустил. В таких делах сомнения только на нервы действуют.

К тому же я уже начал «разминать» маму с папой.

Обрабатывать.

Сообщив им письмом о том, что мне тут очень понравилась одна негритянка… буквально сводит с ума. Настолько, что хочу все бросить, купить плантацию на юге и остаться жить здесь. Даже фотокарточку послал, которую раздобыл у Путлицера. У него в картотеке хватало всякого, и он позволил мне выбрать.

Отправил.

И стал ждать реакции.

Не то, чтобы мои родители были расистами. Нет. Они и белых‑то за людей не считали, если те имели невысокий статус среди аристократов. А тут – негритянка. Еще и сфотографированная на хлопковой плантации. Молодая, цветущая и очень красивая. У нее оказались на удивление европеоидные черты лица…

Мама, конечно, уже была закаленной и привыкшей к моим шуточкам. Но я постарался в письме описать все так, чтобы эта пачка дрожжей все же попала в сортир.

Грубо?

Жестоко?

Может быть. Но перед этим мама уже успела ответить мне на мою телеграмму, заявив, что они с отцом устали от моих выходок и решили отправить меня в путешествие. Дабы и столица, и Европа перевели дух.

Наивно.

Но вполне в ее духе. Я даже невольно улыбнулся, прямо представив ее выражение лица, при чтении английских и французских газет. Улыбка эта получилась прям на загляденье: загадочной и нежной. Альва Вандебильт, приняв ее на свой счет, слегка покраснела. И словно уходя из неловкости момента, решилась, наконец, представить свою дочь.

– Консуэло, – произнесла она, жестом указывая на нее, – Консуэло… эм… Уильямовна, если угодно.

Я взглянул на девицу.

Она была в общей делегации, которая меня встречала, но до этого представления я лишь мазнул по ней взглядом, опознав. Но не более. Сейчас же получил возможность разглядеть повнимательнее.

Стройная и достаточно высокая для женщины по меркам этих лет. Около ста семидесяти сантиметров. Тонкая длинная шея, узкое лицо и большие выразительные глаза, которые смотрели на меня со смесью тревоги и любопытства.

Я был выше ее примерно на три дюйма и имел очень приличное телосложение. Все ж таки два года усиленного питания с упором на мясо и молочные продукты в сочетании с тренировками дали о себе знать. Да, до Арнольда в его лучшие годы мне было как до Луны вприсядку. Без «химии» такие формы не получить. Однако по местным меркам я выглядел как молодой бык.

Сильно подводила «рама». Кости, то есть.

Но тут я мог сказать лишь «спасибо» родителям, которые наслушались каких‑то идиотов и держали всех своих детей в черном теле, крепко ограничивая в еде. Да, сибаритство – зло. Но не до такой же степени! Почти все детство и юношество у нас было по аристократическим нормам два приема пищи: завтрак где‑то в час дня и обед – около восьми вечера. В первый нам обычно давали порцию каши с черным хлебом, а во второй – порцию зеленого горошка с куском ростбифа или бараньей котлетой. В принципе – нормально. Одна беда – мало. И молочных продуктов не было совсем. И рыба крайне эпизодически. И с овощами‑фруктами‑ягодами беда… Точнее, это все встречалось. Но эпизодически. Из‑за чего мы очень любили с папой мотаться по природе, на рыбалку, на охоту и так далее. Как итог – мы все выросли могучими «крепышами» удивительной худосочности.

Рост – да.

С ростом повезло. Хотя и непонятно как. Чудо не иначе. А вот скелеты сформировались прям на удивление слабенькие и узкие. И если там, в Аббас‑Тумани, я считал, что мне досталось тело человека, который высох из‑за туберкулеза, то позже, ознакомившись с фотографиями, я понял – нет. Увы. Он и заболел‑то чахоткой не случайно.

Так или иначе – я отъелся.

Подкачался.

И выглядел теперь просто как «кровь с молоком», пугая в какой‑то степени эту девицу с удивительно ровной спиной. До такой степени ровной, что, казалось, Консуэло лом проглотила. Такую выправку я только у гвардейцев видел на разводе караула.

А дальше – закрутилось.

Знакомство с семьей и совместный ужин, ну, то есть, обед. Они старались жить по обычаям европейских аристократов…

– Георгий Александрович, утолите пожалуйста, наше любопытство. – спросил отец Консуэло.

– С радостью, если это будет возможно.

– Почему Консуэло? – спросил он, а девица вон – ушки навострила, хотя вида не подавала.

– Вам разве недостаточно, что она красива и нежна, как весенний цветок? – спросил я, аккуратно подмигнув ей.

Девица чуть смутилась.

Возраст и неопытность выдавали себя с головой. Мама же засияла еще сильнее.

– До нас доходили слухи, что вы… хм… весьма рациональны в выборе жены. – заметил Уильям Вандебильт.

– О да… я, признаться, обожаю послушать, что про меня болтают. И порой даже как‑то теряюсь.

– А что вас удивило сильнее всего? – спросила Консуэло, которая впервые подала голос.

– Признаться, мне про это даже как‑то и неловко рассказывать.

– История не для дамских ушей? – осторожно спросил папа Консуэло.

– Нет, почему? Просто она такая нелепая и смешная, что я до сих пор смущен.

– Вы смущены? – удивилась Альва.

– Понимаете, один заезжий аристократ не так давно убеждал меня в том, что я фейри.

– Кто⁈ – расплывшись в улыбке, переспросила Консуэло.

– Фейри. Это такие маленькие человечки с крылышками, что живут в цветах.

– Боже! – ахнула она, еще сильнее улыбаясь. – Но почему?

– Безумие порой бывает занятным, – развел я руками. – Однако этот странный человек меня чуть с ума не свел. Почти убедил. Я даже зашел в цветочный магазин, чтобы примериться к бутону. Но, увы, туда не поместилась даже ладонь. Уж не знаю, что он там употреблял, но, видимо, представлял меня в большом таком цветочке, размером с караульную будку. И я такой крылышками шмяк‑шмяк и по лужайке с цветочка на цветочек прыг‑прыг…

Консуэло засмеялась.

Очень уж у меня артистично удалось это изобразить. Да и остальные улыбались.

– Поэтому послушать порой, что про меня болтают, очень нравится.

– И все же… – произнес Уильям, который хоть и улыбался, но его глаза смотрели на меня очень серьезно.

– Вы знаете, что в России уже много лет идет железнодорожный бум? И что мы начали строить Великий Сибирский путь, который должен будет связать тихоокеанское наше побережье и центральную Россию.

– У вас же там нет ничего на том побережье. – заметил Корнелиус Вандербильт II.

– У нас там есть Китай, – произнес я, подмигнув ему. – А этот путь будет по расходу угля не сильно превосходить морской. Только пойдет он по внутренним территориям, защищенный от штормов, пиратов и сборов Суэцкого канала. В перспективе же мы собираемся поставить вдоль пути каскад гидроэлектростанций и использовать вместо паровозов электровозы, кардинально снизив издержки перевозок.

Мужчины дома переглянулись.

Прям ОЧЕНЬ многозначительно.

– И вы хотите…

– Из Калифорнии строить железную дорогу на тихоокеанском побережье России проще, чем из Санкт‑Петербурга. Не так ли? А прибылей от освоения рынков Китая будет достаточно, чтобы ими щедро поделиться.

– Однако… – покачал головой Уильям. – А вы говорите, что слухам верить не стоит.

– Но согласитесь, Консуэло прекрасна. А то, что у нас оказались пересечения финансовых интересов – просто приятное недоразумение. Случайность.

Я посмотрел на нее.

Девушка нахмурилась и явно помрачнела. И я решил сменить тему:

– Консуэло, а вы когда‑нибудь ездили на самобеглых колясках?

– Нет, – равнодушно ответила она.

– А я вот, знаете ли, увлечен. Они намного быстрее экипажей и позволяют преодолевать огромные расстояния.

Она лишь равнодушно пожала плечами.

– А чем еще вы увлечены? – спросил Уильям.

– Мечтаю о нормальном полете, – ответил я, сразу заметив, как она оживилась. – Мы сейчас пытаемся сделать подходящий двигатель, чтобы построить надежный летательный аппарат.

– Вы уже летали? – спросила Консуэло.

– Было дело, – осторожно ответил я. – На воздушном шаре. Нас занесло выше облаков, когда канат оторвался. Тогда я и влюбился в небо. Представь – перед тобой сплошная долина клубящихся облаков, словно снег, словно застывшая мыльная пена. А над ними солнце. И кажется, что на них можно спрыгнуть и пойти. Удивительный вид. Жаль, что, когда приближаешься, оно все рассыпается в густой туман. Но вид совершенно невероятный. Ради того, чтобы это видеть снова и снова я готов даже стать большой феей‑переростком, что топчет клумбы.

Девушка хихикнула и смягчилась.

Ну а что я? Сколько раз во время перелета самолетом видел эту красоту? Даже лукавить не требовалось. Просто рассказал то, что видел. И она, видимо, прочитала это, оценив взгляд. Такое не подделать.

– Георгий Александрович, а каковы будут источники финансирования? – поинтересовался Корнелиус Вандербильт II, вмешиваясь в эту идиллию мечты. – Не хочу показаться грубым, но в нашей стране большие сложности с финансами. И едва ли получится привлечь подходящие инвестиции, если вы на них рассчитываете.

– Вы будете удивлены, но наша страна живет в этом финансовом аду уже не меньше ста лет. В среднем у нас денежная масса от трети до половины совокупного продукта обслуживает.

– И как вы выживаете⁈ – подался вперед Корнелиус Вандербильт III, сын того Корнелиуса, что имел порядковый номер «II».

– Все очень просто: наличность в основном крутится в рознице, а крупные сделки идут через векселя.

– Серьезно?

– А как иначе? У России дефицит золота и серебра еще больший, чем у США. Мы его импортируем по возможности, но помогает не очень.

– И вы хотите платить нам векселями?

– Вам? Нет. Вы будете в доле, и ваша плата – долгосрочная прибыль от транспортной магистрали. Впрочем, векселя… быть может, это неплохая идея, – задумчиво произнес я.

Все присутствующие напряглись.

– Что такое в сущности бумажный доллар или рубль? Это вексель. То есть, кредитный билет на предъявителя. Его ценность обеспечивается неким золотом или серебром, которое лежит где‑то там в сейфе. Формально можно обменять на звонкую монету. Но на практике бумажных купюр намного больше, чем драгоценного металла. И ценность валюты проистекает из доверия, не так ли?

– К чему вы клоните?

– Создаем компанию. Пустую. Которая начинает выпускать векселя на предъявителя. Никому не нужные, если не разрешать ими платить налоги по номиналу.

– И какое правительство на это пойдет? – спросил Уильям.

– Какое? Хм… Вообще‑то ученые мужи называют это фиатными деньгами. Впрочем, чтобы не дразнить гусей, можно такой статус этим векселям не придавать. И просто использовать для взаимозачета между компаниями и правительством. А в компанию, что их выпускает, пригласить уважаемых людей, чтобы их авторитет обеспечивал вес подобных ценных бумаг. Главное в розницу не пускать их и на биржу.

– Почему?

– Биржа – это инструмент утилизации инфляции. Согласитесь, когда тонна кукурузы становится дороже – это плохо, а когда тысяча акций – хорошо. Не так ли? А ведь в сущности это одно и то же. – произнес я улыбнувшись. – Ну и для спекуляций удобное местечко. А нам нужен инструмент замещения денег, чтобы реальный сектор шевелился. Не так ли?

– А с розницей что не так?

– Простым людям удобнее работать с деньгами, которые обеспечены драгоценными металлами. А местами и живой монетой. Доверия больше. А то получится как с ассигнациями – быстро обесценятся. Все же лучше держать эти векселя как этакий механизм взаимозачета между компаниями и государством. Только представьте, какие будут сливки, если в эту пустыню, которая десятилетиями недополучает денег в экономику в таком чудовищном объеме, их подать. Но грамотно. Через долгие, инфраструктурные проекты, чтобы они успели размазаться и не дать потребительской инфляции…

На самом деле я плыл.

Крепко плыл.

С трудом формулируя тезисы, так как помнил все эти схемы смутно. Где‑то что‑то слышал. Где‑то читал. Кажется, в книге «Лестница в небо». И вот сейчас пытался «родить ежика». На удивление меня слушали. И судя по взглядам вполне заинтересованно. Я же… отчаянно хотел соскочить с темы и вернуться к шуткам и байкам. В том числе и потому что давно и крупно превысил свои полномочия.

Во всем.

И касательно женитьбы.

И касательно Транссиба.

И касательно финансовой политики…

Им‑то хорошо. Мечтать вообще полезно. А мне потом с родителями объясняться и пытаться продавить через них хоть что‑то из этого. Ведь несмотря на все мои демарши, я с ними так ни о чем и не договорился. Пока…

[1] Альва Смит мечтала о том, чтобы ее дочь вышла замуж за какого‑то высокородного аристократа. И че выше был бы его титул, тем лучше. А тут такое…