Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 39 страниц)

Я глядел на него тоскливым, печальным взглядом.

«Сопляк» – это единственное, что крутилось у меня в голове. Да, я понимал его. Да, его мотивы получались прозрачными. Но какой‑то он еще ребенок, какой же еще сопляк…

– Так ты поможешь мне? – спросил Николай.

– Как быстро вам нужно обменять двести тысяч? И куда их вывезти? – как‑то бесцветно произнес я…

На душе было тошно.

Вот чего‑чего, а короны я не желал совершенно. Прекрасно понимая, КАК эта чертова железка скует меня буквально по всем фронтам. Ведь аппарат чиновников все еще оставался на месте в этом тяжело больном государстве…

[1] Пуля.22 WMR колеблется в диапазоне от 1,9 до 3,2 грамм. Автор взял за ориентир 40 гран (2,6 г) и получил в той же (примерно) геометрии пулю массой 4,9 г, которую разгоняло до 535 м/с (оригинальный.22 WMR с 1,9 граммовой пулей до 700 м/с разгоняется), выжимая порядка 701 Дж. Импульс отдачи 2621. Импульс отдачи.44 Rus (15,9 грамм, 230 м/с) составлял 3657.

Часть 3
Глава 4

1 февраля 1894 года. Нью‑Йорк

Уильям Вандербильт вошел в зал и аккуратно прикрыл за собой двери. Небольшой. С камином. В котором собралась большая часть их семьи.

Прошел к столу и сел в кресло, кинув папку на журнальный столик.

– Ты все достал? – поинтересовался глава клана, Корнелиус II.

– Это бред… – покачал головой Уильям. – Мне кажется, лорд Розбери попросту сошел с ума и бегает за миражами.

– Серьезно? Человек, который отвечает за всю внешнюю политику Великобритании? – удивился Джордж.

– Вы все Георга помните. Человек как человек. Да, очень непростой и острый на язык, но человек. А этот лорд и его команда считают его фейри. Вы понимаете? Фейри. Причем на полном серьезе.

– Так вот почему он про феечку шутил? – спросила Консуэло.

– Да‑да, – покивал Уильям. – Такая феечка‑переросток, которая прыгает с клумбы на клумбу, напрочь их вытаптывая.

– Это все очень смешно, конечно, – произнесла Маргарита Вандербильт, – и я сама немало повеселилась с того, как Георг изображал ту милейшую миниатюру. Но после встречи я привлекла специалистов по кельтскому фольклору. И скажу вам – это крайность.

– Крайность? – удивилась Консуэло. – Но в чем?

– Словом «фейри» в старину обозначали много всяких волшебных существ. Не только цветочных крох. Хотя специалисты уверяют, что еще век назад никто и не знал о существовании у фейри хоть каких‑то крыльев. Они если и летали, то с помощью предметов. Как ведьмы на метле.

Все в зале на нее уставились со сложным выражением лица.

– Что вы так смотрите? Я не хочу сказать, что наш Георг – это фейри. Это все сказки и чушь. Просто сводить всех фейри только к крошкам с крыльями, которые скачут с цветочка на цветочек – неверно. Это современная выдумка сказочников и иллюстраторов. Георг, видимо, как и мы все с вами тоже не знаком с древним взглядом на этот вопрос. Вот и высмеивал очевидную глупость.

– Как мне кажется, – заметил Корнелиус II, – пытаться объяснить что‑то через магию или мистику в принципе глупость.

– А если волшебство есть? – осторожно спросила Консуэло.

– Если оно и есть, моя милая, то едва ли может как‑то уживаться в человеке, который настолько погружен в дела технического и финансового толка. – улыбнулась Маргарита. – Все сказочные существа – дети природы. Они сродственны лесам, водоемам и прочим подобным местам. Более того, они весьма неохотно погружаются в жизнь простых людей, которая им кажется суетной и пустой. У них иные ценности и цели жизни. Понимаешь? Да, легенда красивая. Но, к сожалению, любое трезвое осмысление отвергает ее, как абсурдную.

– Жаль, – тихо произнесла Консуэло.

– Милая моя, – дружелюбно произнесла Маргарита. – Этот человек без всякой магии удивительно интересен. Не так ли, Уильям? Расскажи девочке о том, что он тут провернул под дымовой завесой статуэточного скандала.

– Как это? – удивилась Консуэло.

– Георг тихо вложил в ряд предприятий около двенадцати миллионов долларов летом прошлого года. И сейчас эти деньги почти удвоились. Если быть точным, то он где‑то за полгода заработал около десяти миллионов.

– Ох! – ахнула Консуэло.

– Вот это я понимаю – магия! – назидательно подняв палец, произнесла Маргарита. – Нет, конечно, можно начать твердить, что он лепрекон. Но это же бред!

– Разве он настолько богат? – удивилась Консуэло. – Отец, ты же говорил мне, что его собственное состояние весьма скромно. И вся его сила проистекает из положения.

– Да, именно так я и говорил. Он получает ежегодно около семидесяти пяти тысяч долларов содержания из казны. И это все, что мне удалось узнать о нем навскидку. Позже вскрылось куда большее. Георг сумел организовать лотерею, которая собирает где‑то по пятьдесят тысяч долларов ежемесячно. И он все эти средства вкладывает в свои дела, например, в организованный им консорциум по помолу экспортного зерна. Он, к слову, уже трансформируется в целый гигант, который не только вытесняет конкурентов из скупки, но и полученную муку перерабатывает на вторичные продукты, вроде макарон. Георг уже выпустил свыше сотни моторных карет. Тесно сотрудничает с разными промышленниками. Он создатель дешевого лекарства от чахотки, которое вот‑вот закончит полноценные испытания в лечебнице. Занимается оружейными разработками. И так далее и тому подобное. Человек он безумно активный и деятельный.

– А как это связано с двенадцатью миллионами? – удивилась дочь.

– Очень просто. Он организовал несколько акционерных обществ – пустышек, через которые разместил годовые облигации под хороший дисконт. В России и Европе. Ну и иные ресурсы подтянул. Эти двенадцать миллионов долларов оказались суммой, которую он в состоянии где‑то за полгода, без лишнего шума собрать собственными силами.

– Не Морган или Шифф, – заметил Корнелиус II, – но результат весьма впечатляющий.

– Особенно держа в уме, что он крупно выиграл в этом казино. – заметил Уильям.

– Получается, – подала голос Алма, мама Консуэло, – этот безумно энергичный молодой человек с головой погружен в технические и финансовые проекты. Притом успешно. Так?

– Так, – кивнул Уильям.

– Что полностью противоречит самой идеи фейри или иных сказочных существ. – добавила Маргарита. – Это нонсенс. Абсурд. Они и города‑то, как правило, не любят. А уж технику и подавно.

– Я слышал, что есть какие‑то сказочные кузнецы, – добавил Корнелиус III.

– Но и они предпочитают жить подальше от людей. А наш Георг с головой в этой пучине.

– Жаль, – грустно произнесла Консуэло.

– Почему? – удивился отец.

– Не знаю, – пожала она плечами.

– И что мы будем делать со сведениями от лорда Розбери? – поинтересовался глава дома.

– Ничего, – ответил Уильям. – Это бред. Он либо целенаправленно вводит нас в заблуждение, чтобы сорвать этот брак и союз, либо утратил всякое здравомыслие.

– А может, и то и другое разом, – заметила Маргарита.

– К слову, – заметил Корнелиус II. – Император подписал указ сенату, но с Консуэло еще ничего не решено.

– Наша феечка обкладывает этого старого волка, как опытный охотник флажками. – улыбнулся Уильям. – Сначала статья в Nature о тяжелых последствиях близкородственных браков и связанная с этим газетная шумиха. Потом изыскание авторитетных юристов, опубликованные недавно в Альманахе Гота. Георг буквально загнал отца в тупик.

– Исследование же заказывала его мать.

– Это хоть что‑то меняет? – улыбнулся Уильям. – Он нередко использует ее как посредника.

– Статью в Nature связывают с ним, – заметил Джордж, – но доказательств нет.

– А вы хотели, чтобы наша феечка подставился под удар всех аристократов Европы? – улыбнулась Маргарита. – Эта статья была ему выгодна и явно связана с желанием жениться на Консуэло. А уж как он ее опубликовал – дело десятое. Не так ли?

– То есть, вы считаете, это дело решенным? – спросил Корнелиус II.

– Да. – кивнул Уильям. – Он и на день рожденья свой всех нас пригласил.

– Что значит «всех нас»? – переспросила Маргарита.

– Написал, что был бы рад видеть на своем дне рождения «дом ван дер Бильт». – произнес Уильям, разбивая паузами фамилию.

– Когда он?

– Двадцать седьмого апреля. Я уже наводил справки – до самого Санкт‑Петербурга можно будет дойти морем.

– И вы хотите, чтобы мы туда явились на яхтах?

– Да. Я хочу показать этим старым снобам, что мы – не просто «торговцы из глухой провинции…»

* * *

– Уильям, рад вас видеть, – произнес я на английском, протягивая руку своему гостю – мистеру Морису[1]. Одному из модных европейских дизайнеров, который работал под старину, в разных псевдо‑стилях. Заодно будучи еще и писателем фэнтези, из творчества которого позже и вырос Толкиен.

– А как я рад вас видеть, ваше высочество! – ответил Морис, который просто светился.

– Признаться, я не был уверен, что вы отзоветесь на мое предложение и приедете.

– О нет! Что вы? Как я мог от такого отказаться?

– От чего «такого»?

– Вы разве не слышали о том, какие слухи о вас распространяют?

– Что именно?

– Ну как же? О том, что вы не человек, а фейри.

– А… – устало вздохнул я. – Из‑за этих слухов я как раз вас и пригласил.

– Серьезно? – не на шутку напрягся Уильям, который, судя по всему, подумал, будто бы я считаю его источником этих сплетен или что‑то такое. Во всяком случае, лицо его отразило нешуточный испуг.

– Я хочу пошутить.

– Кхм…

– Понимаете? Эти безумцы считают меня сказочным существом. Отрицать это смешно, ибо само обвинение абсурдно. Поэтому я хочу украсить свой дворец подобающим образом.

– Как именно?

– Давайте придумаем, как бы мог быть украшен дворец фейри? – оскалился я. – Задача, ради которой я вас пригласил, проста и сложна одновременно – нужно создать интерьер, отделку и обстановку так, чтобы у входящего возникало ощущение какой‑то сказки. Но не детской и наивной, а словно он шагнул не в ту дверь и попал куда‑то не туда.

Уильям Морис молчал.

Внимательно меня рассматривал и молчал. Видимо, думал. Или пытался понять, в чем именно я пытаюсь посмеяться над ним.

Прошла минута.

Прошла вторая.

Он все еще молчал.

– Ну так что, мистер Уильям, вам это интересно?

– Вы еще спрашиваете? – усмехнулся он.

– Так чего же вы молчите?

– Признаться, в голове пока это все не укладывается. А какой бюджет?

– Пока я готов выделить миллион рублей. То есть, масштабно что‑то перестраивать не стоит. Придется ограничиться игрой узоров, цветов и теней. Возможно, каких‑то аксессуаров.

– Пока?

– Я бы не хотел выходить за бюджет, но, если будут какие‑то интересные ходы – можно рассмотреть. Это ведь творчество. Его заранее предсказать сложно.

– А как вы сами все это видите?

– Сложный вопрос. – задумчиво произнес я. – Полистав кое‑какую литературу по вопросу, я пришел к выводу – никакого явного канона нет. Поэтому нужно действовать от предрассудков и стереотипов.

– И у вас есть наброски с идеями?

Они у меня имелись.

Я пока ждал Уильяма, попытался вспомнить все, что когда‑либо видел условно эльфийского или магического в том мире. Понятное дело – из фильмов и игр. Ну и каких‑то книг.

Получалось скверно, ибо никогда не увлекался.

Даже тот знак Смеющегося бога я помнил случайно, а песенку, которую напел, услышал от помощника. Он ее часто включал. Вот какие‑то куплеты в голове и отложились.

В остальном… обрывки.

Никогда не интересовался этой темой. Да и в компьютерных играх, когда в них играл, редко эльфов выбирал. А тут – пришлось страдать и пытаться выдрать из своих воспоминаний хоть что‑то.

Очень в этом помогал навык рисования, который у оригинального Георгия был весьма недурен. Да, он практиковал в юности в основном акварель, которая никуда не годилась. Но и карандашом владел. Не так, как хотелось бы, но владел. И руки помнили, даже несмотря на то, мое сознание заместило большую часть его личности.

Достал я те скетчи.

Разложил.

Начали обсуждать.

Да так до вечера и просидели. Уильям делал наброски, и мы по ходу дела их критиковали. Вместе, что примечательно. Моррис и сам хорошо чувствовал стиль и понимал неуместность элементов.

Пора было уже закругляться.

Поздно.

И я пригласил его отужинать, чтобы еще немного поболтать, обсуждая разные решения. Он согласился. Но почти сразу он у меня спросил, меняя тему:

– Вы ведь знаете, что я социалист?

– Знаю, конечно.

– И все равно пригласили.

– Потому что вы в первую очередь вы хороший специалист в своей сфере. Профессионал.

– Но я социалист.

– Так и я социалист, – улыбнулся я.

– ВЫ⁈ – ахнул Моррис. – Но как же ваше интервью⁈ То, в котором вы совершенно уничтожали социалистов! Выставляя их предателями национальных интересов.

– Что такое социализм? Только кратко. На уровне афористичной идеи.

– Социализм – это равенство условий. – после долгого размышления, произнес Уильям.

– Когда я задумывался над этим вопросом, то насчитал десятки трактовок. И большая часть подходов опиралась на ряд фундаментальных ошибок. Первая и главная – природа человека. Он не идеален, и таковым быть не может. Он разный, а негативные мотивации в его природе безраздельно доминируют над позитивными. Из этого можно сделать вывод, что войны никогда не прекратятся, что люди будут объединяться в группы для борьбы за территории и ресурсы. Как их ни воспитывай. Пока человек остается человеком его природе не измениться. И строя модель общества, это нужно учитывать.

– А что не так в равенстве условий?

– Невозможность их выполнить. Один человек мужчина, второй женщина. У них по умолчанию отличная физиология. Мы как вид обладаем половым диморфизмом. И это никуда не деть. Но даже внутри полов имеется не только дифференциация по направленному и естественному отбору, но и индивидуальная изменчивость. В одной семье родились два брата. У одного рост пять футов, у второго – шесть. Это уже порождает неравенство условий.

– Это утрирование.

– Увы, нет. А таланты и врожденные способности вы тоже за борт выкинете? Равенство условий возможно только в ситуации, когда у нас есть универсальный типовой человек, лишенный половой и иной дифференциации. Это все идеализм, который растет из головы Гегеля. Увы.

Уильям Моррис нахмурился.

– Но вы же себя сами называете социалистом.

– Если отбросить идеализм и попробовать взглянуть на социализм с позиции обычного, житейского материализма и прагматизма, то у нас для него остается только социальная ответственность и социальная справедливость.

– То есть, социал‑демократия, – усмехнулся Моррис.

– А вот нет, – покачал я головой. – Социал‑демократия – это популизм во многом. Не более.

– Тогда поясните, я вас не понимаю.

– Возьмем положение рабочих и крестьян. Если выкинуть в мусорную корзину риторику идеалистов о классовой борьбе и угнетении трудящихся…

– Почему выкинуть?

– Я считаю это все удобными политическими спекуляциями, не более. Так вот, если их выбросить, то есть куда более простое и прагматичное объяснение необходимости улучшать положение рабочих и крестьян. Их уровень жизни и образования повышает градус цивилизованности, открывая доступ к новым технологиям и возможностям. Что облегчает труд, продлевает жизнь, насыщает ее, открывает творческий потенциал и так далее. И в отличие от тезисов идеалистов о правильном обществе здесь цель проще и банальнее. Если мы не выйдем в космос, если мы не научимся быстро и дешево путешествовать между звездами, то мы обречены на вымирание.

– Почему? – удивился Моррис.

– Все проходит, как сказал царь Давид. И это солнце не вечно. Рано или поздно оно погибнет. Вот. А до ближайших звезд около сотни световых лет. Вы знаете, сколько это?

– Нет.

– Световой год – это расстояние, которое свет проходит за год. Оно чудовищно. Например, до Луны он добегает где‑то за секунду, может, чуть дольше. Понимает масштаб проблемы?

– Вы думаете, что ее не решат?

– Решат, обязательно решат. Но для этого нужно сделать так, чтобы общество имело мотивацию и возможности. А возможности всегда упираются в уровень жизни и цивилизованности. А любые потрясения и тем более крупные восстания ВСЕГДА снижают уровень жизни простого населения. Причем порой настолько, что и за полвека не нагнать.

– Это плата.

– За новые права, да, – криво усмехнулся я. – Которые, в сущности, есть фикция. Важно, как люди живут на самом деле, а не на бумаге.

– Что значит фикция? Есть же неотъемлемые права…

– Дорой Уильям, – перебил я его, – представьте, что вы зашли к голодным гиенам в вольер. Поможет вам неотъемлемое право на жизнь?

– Это другое.

– Нет, не другое. Неотъемлемое право – это то, что у вас от рождения и не зависит ни от чего. Например, рука или нога. И как показал пример с гиенами, неотъемлемых прав у человека нет. Никаких. Не нравятся гиены? Отправляйтесь к дикарям. Один. Долго вы проживете? Вот. Любое право – это следствие социального договора. Люди просто договорились, что вот такие права нужны для того, чтобы общество могло функционировать нужным образом. Не более. И тут главное – соблюдать баланс.

– В чем? Права или есть, или их нет. А баланс – это равновесие между разными элементами. Или вы о классовых привилегиях?

– Да ну, – отмахнулся я. – Вас на трибуну тянет, лозунгами толпу агитировать. Нет. Любое право имеет противовес – обязанность. Если прав больше обязанностей, то общество распадается, либерализуясь. Если обязанностей больше – подмораживается или парализуется.

– Именно по этому причине я противник государства! – решительно произнес Уильям. – Не через революцию. Нет. С ростом самоуправления оно просто станет ненужным.

– Наивно, – улыбнулся я.

– Но почему же?

– Война и борьба, коррупция и измена… человек, как я выше говорил, несовершенен и скорее плох, чем хорош. Борьба крупных групп за ресурсы непреодолима. Это часть нашей природы. Ее не изменить.

– Если все…

– Если все люди, – снова перебил я его, – станут миролюбивы и прекратят войны, рано или поздно мы столкнемся с инопланетными цивилизациями. И нас попросту уничтожат.

– Почему? Если они достаточно высокоразвиты, то должны быть тоже миролюбивы.

– Кому должны? – улыбнулся я. – Борьба за ресурсы между видами и цивилизациями неизбежна. А любой пацифизм как идея не жизнеспособен у доминирующего вида. Для коровы, которую едят – да, вполне. Но волки за свою кормовую базу будут бороться, и львы, и прочие им подобные. Вы хотите быть коровой?

Уильям нахмурился.

– И как вы видите государство? – наконец он спросил.

– Идеальное общество невозможно, потому что у нас нет идеальных людей. Из‑за чего отказаться от государства мы не сможем, но и все ему доверять нельзя. Парализует. Поэтому на низовом уровне нужно много самоуправления. Все низовое регулирование и самозащиту я бы отдал простым людям. Это радикально смягчить их жизнь, снизив пропорционально нагрузку на аппарат управления и контроля.

– А выше?

– А чем выше мы поднимаемся в самоуправлении, тем больше проступает главный недуг демократии. Чем выше, тем чаще выборы выигрывает не тот, кто действительно толков, а тот, кто умеет себя хорошо продать. Раз. И два – деньги. На избирательную кампанию нужны деньги. А кто девочку платит, тот ее и танцует, как известно. Это все очень скоро превращается в систему лоббирования. Что мы повсеместно и наблюдаем.

– Если же нет демократии, то нет и связи с землей!

– Как будто она есть при демократии, – фыркнул я. – Посмотрите на цирк, что творится во Франции или США. Да и у вас в Англии идиотизмом Парламента можно дома зимой отапливать. А обратную связь или связь с землей, как вы ее назвали, можно организовать самыми разными способами. Например, в России есть институт флигель‑офицеров и флигель‑генералов. Это система личных представителей – глаза и уши правителя. Но этот институт, правда, сейчас не работает.

– Почему?

– Потому все всегда упирается в человека. Везде. И мой папа окружил себя небольшим кругом доверенных лиц, не слушая более никого. Что фатально. Верить своему окружению в принципе – грубая ошибка. Доверяй, но проверяй.

– Хорошо. – примирительно произнес Моррис. – И вы, как я понимаю, хотите это изменить?

– Да.

– Вы ведь даже не наследник.

– Есть разные способы. – уклончиво ответил я.

– Вы хотите провести революцию сверху? – наконец, спросил Уильям, сам не веря в то, что это спрашивает.

– Ну что вы? Какую революцию? Нужно просто очистить Авгиевы конюшни. А потом их отремонтировать, проведя свет, воду и канализацию.

– А как же перемены в обществе?

– Общество меняется не от деклараций и актов, а от лишнего куска мяса на столе. Сытые дети – вот дорога в будущее. Экономика – это база. Понимаете? База. Поэтому от экономики и нужно идти, а не от идеализма гегельянского толка.

– Но дом нельзя построить, если не воображать его себе. Идея необходима.

– Согласен. Необходима. Но идею нужно выдвигать от реальности, но никак не наоборот. Например, классовая борьба, которая так популярна у социалистов. Это допустимо только если ты гегельянец, а не материалист, и у тебя некий дух управляет массами. Ибо класс так‑то это просто условное обобщение для удобства статистического учета. У него нет и не может быть сознания и общих интересов. Он дискретен и насквозь противоречив. Настоящая же борьба идет между властными группировками, которые агрегируют все этажи социума.

– Вы еще скажите – между нациями.

– Если нациями, как учетными единицами в статистике – нет. Это бред. А если какая‑то властная группировка сумела установить контроль за доминирующей группой какой‑то нации, то… тут есть что обсуждать. И да, мы снова возвращаемся к государствам…

Уильям Моррис скривился.

Когда‑то давно он был натурально анархистом, но сейчас – нет. Годы вынудили трезветь и переходить к более разумной и прагматичной позиции.

Да, идеи социализма в голове сидящего напротив него аристократа, были… странными, если не сказать больше. Но чего он хотел от человека, который стоял в шаге от трона державы, лишь немного уступающей размером Британской империи.

Впрочем – неважно.

Все неважно, кроме того, что аристократ, сидящий перед ним, держался магистральной идеи улучшения положения рабочих и крестьян. Да, совсем иначе, нежели он представлял себе. Но логика в его словах имелась. Здравая. Житейская. Да и вообще – любопытно все складывалось. И с этим дворцом, и с этим великим князем…

Я же… я ведь навел справки о том, кого приглашаю. И готовился к этому разговору. Твердо зная, что Уильям не входил ни в какие сеточки, ибо его отовсюду выдавливали «системные социалисты».

Да, странно.

Да, не очевидно.

Но насколько я мог судить по сведениям о нем, Уильям был достаточно амбициозен для того, чтобы клюнуть на эту наживку… на эту пригоршню наживок…

[1] Уильям Моррис (1834–1896) – английский архитектор, дизайнер, художник, поэт, писатель‑фантаст (фэнтези), переводчик, социалист (достаточно радикальный), теоретик искусства, близкий к течению прерафаэлитов. К концу жизни имел компанию с 4–5 тысячами фунтов ежегодной прибыли, то есть, был вполне состоятельным человеком. Именно из его трудов вырос не только Толкиен, а почти вся современная «эльфятина».