Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 39 страниц)

Часть 2
Глава 10

15 декабря 1893 года. Зимний дворец

Дела привлекли императора в столицу.

Он не хотел.

Не любил ее. Но приехал. Что было своего рода подвигом, так как чувствовал он себя скверно. Да – лучше, но все еще болел.

И я родителей вынужденно навещал.

Каждый день.

Благо что жил считай в соседнем здании, и мама бы не поняла, если бы я стал манкировать этой обязанностью. Все ж таки отцу действительно становилось легче, когда он был окружен супругой и детьми.

Сегодня мы тоже сидели.

Император в это время читал газету. «Новое время», хотя, конечно, никому в Свете в этом не признался бы. Но Суворин с моей подачи открыл там рубрику «Городок», где публиковал анекдоты. И отец на них подсел. Порой нам их пересказывая. Что было особенно пикантно, так как приличную их часть придумывал я, переделывая шуточки из будущего.

Ники и Михаил играли в шахматы.

Ксения и Ольга обсуждали с мамой родственников по фотокарточкам. Перемывали кости милейшим образом. Я же иногда вставлял реплики и со скучающим видом читал книгу по паровым машинам.

И вот во время этой идиллии зашел секретарь императора и сообщил о важной корреспонденции. Императрица жестом подозвала его к себе и хмыкнула, обнаружив письмо, подписанное почерком сестры.

– Кому там неймется? – глухо спросил Александр III.

– Это от Александры.

– Кланяется? – не отрываясь от газеты, спросил император.

– Столь неприлично толстым письмом? – удивилась Мария Федоровна, вскрывая конверт.

Все напряглись.

Даже я.

Мария Федоровна же начала читать. Про себя.

Через полминуты ее брови поползли вверх. Еще через минуту она поднесла ладонь к губам. А еще через две издала звук, средний между кашлем и всхлипом, и посмотрела поверх письма на меня.

Я же равнодушно показал ей на книгу, которую читал. И даже наклонил ее, показывая схемы какого‑то оборудования.

Наконец, все прочитав, она произнесла, глядя на мужа:

– Милый. Милый, отложи газету. Это надо читать вслух. Дети пусть тоже слушают. Не пройдет и недели, как об этом всем станет судачить вся Европа. Пусть лучше так – из первых рук.

Император промолчал и не шелохнулся.

Остальные тоже продолжили заниматься своими делами, впрочем, я заметил – ушки‑то навострили.

«Дорогая моя сестрица! Не знаю, с чего начать, потому что за тридцать лет в Англии я не видела ничего подобного и, полагаю, уже не увижу, ибо такое случается раз в столетие. Речь о твоем Жорже.»

Газета в руках императора опустилась на дюйм. Над ее краем показались внимательные глаза.

«Начну с того, что на дне рождения моего дорогого Берти твой сын произвел фурор еще в дверях. Минни, что вы с ним делаете? Чем вы его кормите? Он вошел – и я не преувеличиваю – как молодой бык в оранжерею. Мундир на нем сидел так, что леди Аттли уронила лорнет в чашу с пуншем и не стала доставать. Наши джентльмены рядом с ним выглядели как сушеная спаржа» .

Михаил фыркнул.

Ники насупился, не отрываясь от шахматной доски.

Я же продолжал делать вид, что равнодушно читаю свою книгу.

«Дальше – хуже. Он собрал вокруг себя кружок дам и весь вечер рассказывал вещи, которые я не решусь доверить бумаге. Смысл его речей, если убрать сальные шутки про древних эллинов и сибирских медведей, сводился к тому, что английские мужья пренебрегают женами, оттого слабы телом и скудны умом, и что настоящий мужчина должен есть много мяса, уделять много времени физическим тренировкам и женщинам. Да‑да. Женщинам. Но подчеркивал особо – своими женщинами, то есть, женами. Чем оставил неизгладимое впечатление в умах всех наших дам, которые истинно уверовали в его слова о мужской силе, исходящей от женского естества.»

Император Александр III издал глухой рокот. Аж газета затряслась. Он отлично знал нравы Высшего Света Великобритании и оценил особо сочность анекдота.

«Но и это, моя дорогая сестра, еще цветочки. Ягодки состоят в том, что твой сын в течение вечера удалялся показывать библиотеку пять – я подчеркиваю, милая, пять раз. И все – замужним дамам. Я не была бы уверена в количестве, ибо держался он безупречно, но у всех пятерых по возвращении было одно и то же выражение лица. А я замужем тридцать лет, и я знаю это выражение лица» .

– Кхм! – сказал император и закрылся газетой полностью.

– Мама, а что за выражение?.. – начала Ольга.

– Вырастешь – узнаешь. – буркнула Мария Федоровна, сквозь улыбку. – Ну или Ксения расскажет, позже, чтобы не смущать никого. Читаю дальше.

«Что творится в Лондоне теперь – не поддается описанию. Свет гудит уже месяц. Но гудит не так, как ты думаешь. Скандала нет. Есть нечто гораздо худшее: восстание. Натуральное восстание! Революция!»

Мария Федоровна подняла глаза, убедилась, что аудитория внимает, и продолжила с видимым наслаждением:

«Наши леди словно сговорились. Причем не по отдельности. По отдельности английская жена терпела и не такое. Нет. Они после нескольких встреч объединились в общество „Мужской силы“ и выступили словно единый полк. Они теперь собираются на свои чаепития и возвращаются оттуда с одинаково поджатыми губами и требованиями. Леди Р. заявила мужу, что, если он еще раз уедет на всю ночь в свой клуб, она наймет личного учителя гимнастики „для общего развития“. Герцогиня С. отказала герцогу от спальни „до появления заметных результатов“, заявив, что тот слишком слаб для нее. Бедный лорд У., говорят, третий день ночует в Мальборо‑клубе, потому что боится явиться домой. Мой Берти хмуриться и ворчит, дескать „этот русский мальчишка расшатал вековые устои“. Но я заметила – он постоянно косится на меня, и неделю назад начал посещать конные прогулки. Для общего развития, как он заметил» .

Ники потер лицо, стараясь таким образом скрыть улыбку. Он прекрасно знал, что его брат устроил на приеме. И он считал это ужасным. Но такая подача. Она его веселила, хотя он и старался всем своим видом показать осуждение.

Михали и Ксения хихикали. Император за газетой издавал ритмичные звуки, похожие на работу далекого парового молота. Только Ольга хмурилась, силясь понять, чего все ржут.

– Тише вы! Тут самое главное. – Мария Федоровна перевернула лист.

«Но знаешь, что во всей этой истории поистине ужасно, дорогая сестра? Королева. Мы все ждали, что она разгневается. Наиболее пострадавшие джентльмены отправили депутацию своих матерей, деликатно прося ее величество вмешаться и успокоить дам, ибо дальше так жить решительно невозможно. И знаешь, что она ответила? Она выслушала, поджала губы и произнесла: „Посему оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей“. Процитировала Писание! А потом прибавила: „Я не вижу в требованиях леди ничего, что противоречило бы Писанию или интересам короны. Ступайте“. И милая сестренка, я видела своими глазами – когда депутация выходила, она улыбалась. Виктория улыбалась! Я не видела, чтобы она улыбалась уже много лет. Ей это нравится! Ей это положительно нравится. Она теперь каждое утро требует свежие сплетни к завтраку раньше правительственной почты и, по словам фрейлин, называет это "мой десерт».'

Мария Федоровна опустила письмо.

– Там еще шесть страниц. Про то, какие дамы теперь носят прически «как у тех пятерых», про то, что рыжий цвет волос внезапно вошел в неслыханную моду… и приписка.

– Какая приписка? – спросила Ксения, с трудом сдерживающая смех.

'p.s. Минни, умоляю: на Рождество пришли его снова. Здесь половина двора умрет от разочарования, если он не приедет. Вторая половина умрет от ужаса, если приедет, но эта половина мне менее симпатична.

p.s. И пришли, ради всего святого, эту его диету. Для Берти.

P . S . И почему Жорж выбирал только рыжих? Это была какая‑то игра? Дамы с другим цветом волос несколько расстроились. '

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом из‑за императорской газеты.

Затем газета опустилась.

Александр III, багровый, с мокрыми от смеха глазами, посмотрел на среднего сына долгим взглядом самодержца всероссийского.

– Ну? – спросил он.

Георгий поднял глаза от книги. Лицо его выражало вежливое недоумение человека, которого оторвали от важного чтения на середине интересной главы.

– Что «ну», папа? Папа, я решительно не понимаю, что имела в виду тетя Александра. Мы с дамами обсуждали Гёте и Шекспира. Что иногда требовало обращения к первоисточнику. Вот мы и выходили в библиотеку.

– Первоисточник, – с трудом повторил император, давясь смехом.

– Люблю первоисточники. Они порой прекрасны. – максимально равнодушно ответил я.

Император открыл рот. Закрыл. Посмотрел на жену. Мария Федоровна сидела, прикрыв глаза платком, и плечи ее подозрительно вздрагивали.

– Минни, – сказал он с укором. – Минни, прекрати это. Ты мать. Ты должна его отчитать.

– Я отчитываю, – отозвалась Мария Федоровна из‑за платка. – Я внутренне очень его отчитываю… Жорж, это было ужасно, недостойно и… и сестра пишет, что леди Констанс библиотеку ты показывал дважды. Почему дважды?

– Это же очевидно, мама. Сначала Гёте, а потом Шекспир. В ней открылась удивительная страсть к литературоведению.

Мария Федоровна издала звук окончательно капитулировавшего человека и махнула платком.

– Нет, вы поймите меня правильно! – император поднялся и прошелся по гостиной, заложив руки за спину, тщетно пытаясь придать лицу строгость. – Это же… это международные осложнения! Это скандал! Это… – он остановился. – Это четыре пэра Англии. Четыре! За один вечер!

– Пять, – равнодушно поправил его я.

– Что пять?

– Все ночь мы читали Бёрнса с леди Сибиллой. Она не смогла уснуть без литературной беседы. Но это было уже после приема. Леди Сибилла стесняется своей любви к литературе. Говорит, что супруг ее совсем не разделяет и считает баловством.

Император пару раз моргнул.

И не выдержав захохотал таким хохотом, что звенели подвески на люстре. Я же с постным видом перелистнул страницу в книге.

– Саша, дети же…

Отсмеявшись, он тяжело опустился обратно в кресло, отдышался и посмотрел на Георгия уже серьезно. Почти.

– Значит, так. Официально: я тобой крайне недоволен. Крайне. Передай это… кому‑нибудь. Неофициально… – он побарабанил пальцами по подлокотнику. – Неофициально скажи мне одно, Жорж. Александра пишет – все пятеро рыжие. Это что же, выходит, у тебя…

– Папа! – воскликнула Ксения.

– Пиво с пивом, вино с вином, – равнодушно пожал я плечами. – Напитки лучше не мешать, а крепкие так и вообще на таких встречах не употреблять не стоит, от них на утро может сильно болеть голова и совесть.

– Прошу, хватит, – поддержала дочь Мария Федоровна. – Ты лучше объясни, что там случилось с лордом Розбери. Сестра пишет, что он две недели не выходил из церкви и молился.

– Да? – удивился я. – Передавайте ему мой горячий привет.

– Жорж!

– Что?

– Объясни толком.

– Объясняю. Этот бедолага думает, что я не человек.

– Как это? – нахмурился император.

– Папа, я не знаю, что они там употребляют, но британские лорды и сэры безумны. Этот идиот возомнил, что я существо из сказок. Феечка переросток. Ну я ему и подыграл.

– Как подыграл? – растерялся император.

– Так долгая история. Понимаешь… они там умом тронулись. Только представь, в Гавре один из сотрудников лорда Розбери вербовал меня. Ну, не опознал. Бывает. Но… боже, это все какое‑то безумие.

– Ты серьезно? – ахнула Мария Федоровна.

– Конечно. Я так растерялся от всей этой дичи, что согласился шпионить сам за собой. И делал это очень плодотворно. Скармливая им всякие небылицы, что я придумывал сам. И даже сумел из них вытянуть десять тысяч фунтов. И еще бы больше вытянул, если бы мама не настояла на моей поездке в Англию. Они же как дети – во все верят.

– Десять тысяч фунтов… – ахнул император, покачав головой.

– Это было несложно, папа. – они же идиоты. – Хитрые, беспринципные мерзавцы, но не особенно умные. Да еще и отравленные ядом всей этой мистики. Их сила в совести, которой у них попросту нет.

– Боже, – покачала головой Мария Федоровна, а потом засмеялась.

– Тихо! – рявкнул император. – Так. Минни, напиши сестре ответ сегодня же. Что с Жоржем поговоришь, но ничего не обещаешь. Сошлись на то, что у него и здесь в России хватает… хм… литературных бесед. А Берти отправь от меня два пуда вяленой оленины и пару гирь.

– Может мне ему действительно составить диету и график тренировок? – осторожно спросил я.

– Составь. – кивнул император, а потом не выдержал и заржал, сквозь хохот с трудом произнеся: – Будешь его доброй феей.

Часть 3
Глава 1 // Полосатый кейс

– Настоящая война будет завтра, с бодуна!

Горный король

Часть 3.
Глава 1

20 декабря 1893 года. Санкт‑Петербург

Я зашел в кабинет и устало шлепнулся в кресло.

Здесь уже находились Зволянский и Петр Иванович Рачковский, заведовавший заграничной агентурой России. С ним мы последний год особенно тесно стали сотрудничать с подачи Зволянского. И только благодаря его личному участию удалось провернуть целый каскад моих газетных ударов по Великобритании и Парижу. Да и журналистов для разгромной критики, направленной против меня, именно он нанимал. Я же помогал финансировать его дела в обход обычной кассы.

Вот.

И еще в Гавре, узнав о той дичи, что устроили англичане, попросил Рачковского собрать как можно более полное досье слухов обо мне. Но не всякое. А лишь те, которые блуждают в оккультной или мистической среде Европы и России, в чем ему очень сильно помогал Зволянский.

– Ого! – присвистнул я, глянув на папки.

– Европа бурлит, – развел руками Рачковский.

– Мне казалось, они и без меня ударно сходила с ума.

– Так и есть, – улыбнулся Рачковский. – Просто вы накидали в этот грандиозный сортир уйму дрожжей…

– Петр Иванович, – поморщился Зволянский.

– Все нормально, Сергей Эрастович, я и сам люблю так пошутить. А тут – точная аналогия порой важней изящества речи.

– Благодарю, – кивнул Рачковский.

Я постучал пальцами по столу, выбирая папку.

Конец 1893 года.

Европа охвачена самым острым пиком мистицизма и эзотерики за последние… да я даже не могу себе представить за сколько. Даже, казалось, в более дремучие времена люди хоть и держались мистики всеми конечностями, но не так рьяно.

В одной только Великобритании существовали десятки тысяч кружков мистического и эзотерического толка. От откровенного оккультизма и алхимии до разнообразных сект. И это только то, что относительно на виду. Казалось, что вся страна тяжелым образом болела от какой‑то извращенной одержимостью мистикой.

Глянешь во Францию – не лучше.

Скорее даже хуже, потому что именно во Франции пытались «возродить» академическую магию через синтез идей иудейской каббалы и отменных колумбийских… лекарств.

И так по всей Европе.

По ВСЕЙ.

И в России ничуть не лучше. Причем своего локального зверинца хватало за глаза в довесок к «хвостам» течений, залезших к нам из других стран. Тут и Толстовство, и космизм Федорова, и целая россыпь разнообразных сект старообрядческого толка, и польское мессианство, и Бадмаев с его учением, и мистик Соловьев, и целая россыпь старцев да стариц и так далее. Причем, если в Европе основной уклон всей этой мистики был связан с поиском тайных знаний, тайных контактов и силы, то в России – разные формы духовного самораспада, которые можно свести к формуле: «обосраться и не жить». То есть, крыша не текла. Нет. Ее просто не имелось. Она уехала на деревню к дедушке.

Казалось, что все цивилизованное человечество буквально с ума сошло, помешалось на почве каких‑то странных бредней. Причем происходило это все в параллель с неудержимым научно‑техническим прогрессом и, судя по всему, являлось реакцией на него.

Мозги паниковали.

И их крепко глючило. А лекарства… ну… скажем так, в XXI веке их строго настрого запретили даже упоминать в России. А там и тогда их жрали горстями, как Марадона. Так что переход от рационально‑мистического мировоззрения в мир техногенного будущего проходил в обстановке тотальной лихорадки и какого‑то феноменально нервического расстройства…

– Я смотрю, вы совсем не рады, – улыбнувшись, произнес Рачковский, оценивший мое выражение лица.

– Я как‑то был лучшего мнения о человечестве, – буркнул я. – Ладно. Давайте по порядку. Это у нас Великобритания? Отлично. С нее и начнем.

– Здесь всех стоит выделить три группы. – произнес Зволянский, глядя, как я листаю содержимое папки. – Первая формируется вокруг рационального крыла масонов. Они молчат. Просто молчат.

– Почему?

– А что им сказать? – улыбнулся Рачковский. – История с мистером Майерсом и лордом Розбери страшнейший удар для их репутации. Они ведь оба входили в это крыло. Один теперь с головой ушел в самую низкопробную мистику, а второй молится.

– Молится лорд?

– Да. Он после вашей встречи на пирсе последней будто спятил. Две недели натурально жил в церкви, выходя из нее лишь по нужде и поесть. Постился и молился. Спал, говорят, там же.

– Слабак. Ладно. А вторая группа – это кто?

– Оккультисты мистического толка. – произнес Рачковский. – Христианские мистики раскололись. Часть из них вас считает антихристом, часть – мессией. Если упростить. Но их сложно систематизировать – у каждой группы что‑то свое. Теософские и языческие группы в целом очень сильно возбуждены и видят в вас или доказательство переселения душ, или связи с какими‑то тайными учителями, или еще что‑то в этом духе.

– Древние боги, древние народы и все такое? – хохотнул я.

– Да. – кивнул Петр Иванович. – И здесь разброс еще больше, так как единой традиции нет.

– А третьи?

– Мистики‑традиционалисты. Здесь все проще. Они все считают вас подменышем, то есть, представителем волшебного народа, который принял облик великого князя.

– Как мило, – покачал я головой. – А есть те, кто считает меня нормальным человеком?

– Не хочу вас расстраивать, – добродушно улыбнулся Зволянский, – но я таких не встречал вовсе. Вы умудряетесь тронуть за душу каждого.

– В каком‑то смысле это комплимент, – фыркнул я. – Ладно. Кто из всех этих клоунов представляет наибольшую опасность?

– Сложно сказать, Георгий Александрович, – задумчиво произнес Рачковский. – Общества спиритуалистов кажутся совершенно невзрачными на первый взгляд и децентрализованными, но их безумно много. И в их среде становиться модным вызывать ваш дух.

– И что, отзывается?

– А как же? – хохотнул Петр Иванович. – Одна беда – в каждом кружке он оказывается свой, путается в показаниях, из‑за чего это все в немалой степени дискредитирует себя.

– Хотя, – добавил Зволянский, – кое‑кто из общества психических исследований заявил, что, цитирую «эти бездари вызывают не дух Георгия, а какого‑то проказника, который их всех водит за нос». И это породило скандал.

– Прелестно, просто прелестно, – покачал я головой. – Спириты – это та самая муть, когда медиум делает сложное лицо, закатывает глаза и сам двигает деревянную плашку, указывая ей нужные буквы?

– Она не всегда деревянная, – хохотнул Рачковский.

– Они же чистой воды шарлатаны. Ха! Надо будет над ними подшутить. Обратиться к самым ярким таким медиумам, чтобы они связались с душой некоего человека. А потом написать в газету, настроенную скептически к медиумам, где рассказать, что они все отлично справились и связались с человеком, который никогда не существовал.

– Только через подставное лицо, – улыбнулся Рачковский.

– Хорошо. Конечно. И все же, возвращаясь к предыдущему вопросу: по кому нам стоит серьезно работать? Ресурсы ведь у нас ограниченные. И было бы правильным сформировать систему приоритетов целей.

– Масоны, – почти хором ответили эти оба.

– Почему?

– Слишком много важных должностей занимают.

– Опять британская элита в прицеле.

– А что поделать? – развел руками Рачковский.

– А вы не боитесь, что они ударят по нашей? – Зволянский.

– Много вы знаете чиновников выше пятого класса, которых не стоило бы повесить? – равнодушно поинтересовался я.

– Не слишком ли радикально? – повел бровью Рачковский.

Я же усмехнулся.

История революции, которой меня терзали четыре года, отложила и его фамилию. Там, правда, со знаком минус. Но в целом – тип мутный донельзя. Очевидно макиавелист, как и я, ставящий своей целью предотвращению революции. Вел свою вендетту, борясь, как с революционерами, так и с неадекватными чиновниками, которых подставлял под удар. Неадекватными, разумеется, по его мнению.

Очень интересный персонаж.

Наниматель и добрая фея Евно Азефа, с которым имел очень близкие психологические профили, методы и ценности. Близкие, но не схожие, что, впрочем, не мешало им очень плодотворно сотрудничать.

– Понимаете, Петр Иванович, – произнес я, сохраняя на лице довольно специфическую усмешку при совершенно холодных глазах, – социалисты и марксисты верно называют проблему. Крестьяне и рабочие – это фундамент, на котором все стоит. Понятно, что у дома требуются и стены с крышей, и окна с дверьми, но фундамент – это база. И чем хуже живут эти самые крестьяне с рабочими, тем хуже для империи. По самым разным причинам. Тут и маленький рынок сбыта, и трудности для ремесленников и малых заводчиков да купцов, и дурные настроения, что реагируют как порох на всякого рода слова‑искры, и низкий уровень образования. Из последнего проистекает, среди прочего, низкая эффективность труда. Что влечет за собой высокие издержки и слабый доступ к разного рода технологиям. Нищие, голодные, забитые люди не в состоянии строить передовые эскадренные броненосцы или Эйфелевы башни.

– Но вы социалистов очень жестоко критикуете! – воскликнул Зволянский.

– Все верно. По одной только причине. Они предлагают все разрушить до основания, чтобы на этих руинах начать строить дом заново. Нет, если бы у нас была запасная страна, куда мы могли перебраться – пока тут все сносим и перестраиваем, а вокруг не имелось никаких конкурентов – да, они были бы правы. Но жить они предлагают нам прямо в доме, который призывают снести. Как вы понимаете – завалит многих. А все, кто выживут, окажутся, по сути – на улице. Пока не отстроятся заново.

– Я это понимают, – серьезно произнес Рачковский. – Это какое‑то наивное безумие.

– Романтика идеализма, – пожал плечами я. – Идеи красивые. Справедливые. А подумать и осознать последствия готовы не все. У кого думать нечем, у кого‑то от таких мыслей тоска приходит и головная боль, а кто‑то просто надеется, что как‑то все само рассосется. Хотя там и мерзавцев хватает, которые отрабатывают свои деньги.

– Но они ведь не просто так заводятся, – осторожно спросил Рачковский.

– Не просто так. Здесь иностранные разведки стараются, как могут, но им не угнаться за нашими блаженными идиотами всех мастей.

Петр Иванович нервно и зло улыбнулся.

И в глазах у него промелькнуло нечто характерное, с головой выдавая его натуру и все те байки, которые потом про него рассказывали.

– И что вы хотите с ними делать? – осторожно спросил он.

– Я не знаю. Уволить всех виновных? Тогда никого на службе не останется. Хотя, признаюсь, лично бы их казнил с немалым удовольствием.

– Не вы один, Георгий Александрович, не вы один.

– Едва ли получится это осуществить, – покачал головой Зволянский. – Нужно переворачивать слишком многие законы империи и все судопроизводство. А как эта братия поймет, куда ветер дует, грудью насмерть встанет.

Помолчали.

Втроем.

И по лицам было видно, несмотря на разность взглядов к методологии, мы очевидным образом сходились в главном – в цели.

– У нас остались еще кружки революционеров? – наконец, спросил я.

– Ни одного. – ответил Зволянский.

– Жаль. Надо сделать.

– Зачем?

– Я тут подумал, что это отличный способ привести в чувства всю эту братию чиновников. Убивая руками террористов самых гнилых и одиозных из них.

– Это опасно, – заметил Зволянский – Молодежь может начать думать, что так и надо. И мы можем не удержать этого джинна в бутылке.

Сказал и осекся.

– Что? – спросил я улыбнувшись.

– Ничего.

– Вы же весь этот бред читали. Неужели не возникли сомнения?

– Георгий Александрович, – произнес Рачковский, – а нам все равно.

– В каком смысле?

– Нам плевать, демон вы, антихрист, джинн или представитель сказочного народа. Главное, что дело делаете. Начатое вами дело с лекарством от чахотки уже спасает тысячи людей наших людей. Тысячи. Все остальное неважно.

– А вы? – спросил я у Зволянского.

– Антихриста и демона, пожалуй, я себе представлял иначе, но в целом – да, соглашусь с Петром Ивановичем. Мне это не важно. А этим господам, – кивнул он на папки, – занять себя явно нечем. Нам же хватает работы.

– Вот именно. Дел столько, что нормальный сон за праздник воспринимается. А они голову морочат.

– К тому же, – улыбнулся Зволянский, – они все допускают одну ошибку.

– Какую же? – оживился я, хотя по спине пробежал холодок. Этот кадр меня мог и раскусить.

– Все эти сказочные существа и духи, к которым они апеллируют, совершенно чужды научно‑технического прогресса. Они дети природы.

– Ха! – не выдержал я. – По этому поводу есть смешной анекдот. Один математик поручил черту доказывать теорему Ферма в обмен на свою душу.

– И что, доказал? – улыбнулся Рачковский.

– Нет, что вы? Как можно? Черт тот совсем отчаялся. Принял крещение и сейчас трудится на Соловках, помогая реставрировать храм. Ум человека – величайшая вещь. Если, конечно, он не брезгует им пользоваться.

– О да… – хохотнул Зволянский, да и Рачковский улыбался.

И мы уже с шутками и прибаутками продолжили разгребать эту выгребную ямы безумцев. Пытаясь придумать, как половчее их уязвить. Самых опасных в первую очередь.

Союзники?

Боюсь, что я им не доверял. Я в принципе не мог себе представить, как можно верить хотя бы одному европейскому политику. Чуть перестал держать за горло – сразу начали шалить.

Беда.

Просто беда.

И в этом плане я понимал Великобританию и ее вековую традицию стравливать всех со всеми. Очень актуальную и для нас. Драться с могучими коалициями может и великая честь, но зачем? Какой смысл так глупо подставляться?