Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 39 страниц)

– Вы думаете? – как‑то растерялся Квашневский.

– Конечно. Спрос, Владимир Мельхиорович, далеко не всегда связан с тем, что товар действительно нужен. При грамотном продвижении можно и слону тапочки продать. Так, я думаю, полста тысяч стволов уйдет почти наверняка. А может, и больше. Потом же, как волну разгоним, я попробую папе подсунуть приказ, разрешающий покупать эти магазинки за свой счет. Строевым. Что разом накинет тысяч сто сверху в заказы. По окраинам и всяким медвежьим углам берданка будет еще долго актуальной. А такая – тем паче. Впрочем, даже пятьдесят тысяч – уже хорошо.

– Вы странно рассуждаете, но… хм… интересно.

– Вот под этот шум мы и будем строить завод, – подмигнул я.

– А деньги?

– Деньги я найду. Но давайте посчитаем для начала. Нам ведь крупное предприятие и не потребуется. Поначалу во всяком случае. Сделаем его компактным, но оснастим самым производительным оборудованием. Чтобы формально вопросов не вызывало.

– Драгомиров все равно будет мешать.

– Будет. – улыбнулся я. – Но его влияние на гражданский рынок ничтожно. А мы станем работать поначалу под него. Вы мне лучше скажите, что с нашим образцом? Время ведь поджимает.

– Да все хорошо с ним, – улыбнулся Владимир Мельхиорович. – Я сделал, как вы ее назвали, кинематическую модель из воска с армированием проволочками. Проверил все. Примерно оценил размеры. Изготовил модель уже из котельного железа. Мягкого. Еще сильнее уточнил размеры. И теперь заканчиваю изделие уже из углеродистой стали.

– Много осталось?

– Крышку ствольной коробки.

– И все?

– И все. Не успел доточить. Она почти готовая. Тут не берусь – станки совсем убогие. Испорчу. Как ее закончу – термическая обработка и первые испытания.

– Отлично… просто отлично! – покивал я, натурально засияв. – Закрытые испытания, я надеюсь?

– Разумеется. Для них патроны и готовим.

– Один экземпляр, конечно, это очень мало. Ну какие с ним испытания?

– Георгий Александрович, не гоните лошадей! Мы и так чудеса творим!

– Вспомните, как быстро была изготовлена германская комиссионная винтовка. Мы отстаем. И сильно.

– В Германии не было Драгомирова.

– А жаль… очень жаль…

С этими словами мы дошли до его кабинета.

Проследовали к дальнему столу, где под тряпицей лежал образец.

– Крышка из котельного железа есть?

Квашневский молча ее протянул, взяв из кучи запчастей, лежащих на стеллаже.

Я поставил на образец. Отметив некоторую неточность размеров. И попробовал вложиться, встав в стойку, типичную для спортивной стрельбы из карабина. Там – в XXI веке.

Ощущения были странные.

Прям очень.

Сработал скобой, стараясь не отрывать взгляда от прицела. Получалось терпимо.

– Надо целик покрупнее сделать и мушку. Мелкие слишком. Я же говорил. Может даже их чем‑то подкрасить. Или белой краской, или даже светящейся какой.

– Сделаю. Обязательно сделаю. Забыл, Георгий Александрович. Не до того было.

– Это очень важно, Владимир Мельхиорович. Чем крупнее и удобнее окажутся прицельные приспособления, тем выше боевая эффективность оружия, так как прицеливаться быстрее и проще можно.

– Понимаю‑понимаю. Мы много раз обсуждали. Просто руки не дошли.

– Вы бы и на своей старой магазинке не поправили их, если бы я не настоял.

– Есть грех, чего скрывать? – развел он руками. – Для меня это казалось сущей мелочью.

– Некогда жил один человек – гениальный торговец. Так вот он говорил – мелочей нет. Важно все. Даже шрифт, которым написано название на упаковке.

– Какой он мелочный… – покачал головой Квашневский. – Впрочем, я ничуть не против.

– А чертежи? Что с ними?

– Пока есть только эскизы. Ищу подрядчиков. – произнес он и сделал театральную паузу, явно на что‑то намекая.

– Что?

– Нобели бы очень помогли.

– Они‑то тут при чем?

– В том‑то и дело, что ни при чем. Они не связаны с военным министерством почти никак. И Драгомиров на них едва ли сможет надавить. При этом у них сильная чертежная и инженерная школа. Им можно этот карабин передать на доводку технологическую. Там же и изготовить первую партию.

– Вы серьезно?

– Более чем. Георгий Александрович, Нобели бы сильно помогли.

– Опять Нобели… – скривился я.

– Ну так что?

– Я подумаю…

Часть 1
Глава 7

22 мая 1893 года. Санкт‑Петербург

Я глянул на небо и улыбнулся.

Солнечно.

Ни облачка, но ветерок достаточно свежий, чтобы не сильно пекло.

– Какая погода славная, – радостно протянул Ермолай.

– Хорошо жить, как говорится, – согласился я с ним, а потом добавил: – А хорошо жить еще лучше.

Казак хохотнул.

– Пива бы холодненького. Кружечку другую.

– Так съездим.

– Нельзя, – тяжело вздохнул я. – От меня пахнуть не должно алкоголем. А то весь цирк пойдет мимо кассы.

Казак лишь пожал плечами.

Я же еще раз огляделся, оценивая ситуацию и площадку для предстоящего шоу…

Изначально я многое хотел держать в секрете, но… морское министерство России текло как дуршлаг. Казалось, что даже приватные разговоры каким‑то чудом всплывают в Париже, Берлине и Лондоне.

Да быстро как!

Макаров попытался эти течи как‑то залатать, но – увы. С тем же успехом можно было вычерпать Балтику полковником. Реформы 1860‑х годов ставили своей целью максимальную прозрачность и гласность. И именно при них весь личный состав морского министерства и сложился. А потом начались кривляния во многом бестолковых контрреформ, которые только людей злили, не неся почти ничего содержательного.

Ну и результат – текли в министерстве все.

Вообще все.

Включая самого контр‑адмирала, который просто не мог себе отказаться в удовольствии обсудить с сослуживцами совершенно неуместные детали. Да и похвастаться хотелось.

Всем.

Поэтому я решил действовать иначе и прятать все на виду.

Через Зволянского получил кое‑какие контакты западных журналистов и начал через них заказывать статьи о «диких русских варварах и их глупостях», высмеивая в них все, что требовалось скрыть. Да не от своего имени заказывая, а от некоего «от адмирала, который пожелал остаться неизвестным».

И потихоньку в Париже, Лондоне и Берлине формировалась целая сеть журналистов, которая могла группой навалиться на любого автора, что начинал хвалить или даже позитивно обсуждать что‑то не то. То есть, я действовал также, как в России в 1990‑е буквально выжигали все здравое. Обернув против Запада его же оружие.

Не бесплатно.

Но десять‑пятнадцать тысяч рублей в год я мог себе позволить…

К мосткам, возведенным плотниками у набережной Биржи, тем временем подкатывали экипажи.

Разные.

И простого народу, и уважаемых людей.

Вон морской министр Чихачев Николай Матвеевич вышел из пролетки, оправдываясь перед знакомыми, дескать, просто катался. И расспрашивал – что же здесь такое происходит, отчего такое скопление?

А у Ростральной колонны остановился начальник Главного штаба Обручев со своим двоюродным братом. И начали с ним чинно набивать трубки, не вылезая покамест из экипажа. Ну а зачем? Из него лучше было все видно.

Макаров заявился на подаренном ему автомобиле, чем породил волну фурора среди зевак. К моим‑то старались не подходить – робели от вида вооруженных до зубов «бармалеев». Осторожничали. А тут – пожалуйста.

Из Морского технического комитета прибыла аж целая делегация, пара профессоров из Морской академии и два десятка разного рода корреспондентов. Не только от Суворина. Нет. Я попробовал работать шире и подкармливать альтернативные каналы распространения информации…

– Начнем, пожалуй, – сказал я и кивнул Крылову.

Алексей Николаевич в эти годы подвязался преподавателем Морской академии, и он не успел еще ничем толком прославиться. Пока. Но я‑то помнил, что это за человек. Вот и пригласил лично поучаствовать. А он взял и согласился – сказался пытливый, живой ум.

Вон – стоял возле моделей кораблей, довольный как сытый кот.

Первая – точная копия строящейся «Полтавы» в одну десятую натуральной величины. То есть, натурально одиннадцать метров в длину. И все как у большого брата. На вид – классика современного судостроения и гордость Морского технического комитета.

Вторая – та же «Полтава», только нос другой. Клипперный форштевень с изящным наклоном вперед и развал бортов в носовой части. Без тарана. Совсем.

Третья – развитие идеи. Все тот же клипперный нос с развалом бортов, но он удлинен где‑то на десять процентов по отношению к корпусу…

– Господа! – произнес я громко. – Прежде чем мы начнем, прошу убедиться: вторая и третья модель не легче первой. Потом замерим и осадку. И установим аккумуляторные батареи с мотором по жребию. Они одинаковые, но дабы устранить сомнения, это необходимо сделать. Прошу добровольцев к весам.

Сразу же наступило легкое оживление.

Жребий – это хорошо.

Ничто так не убеждает скептика, как личное участие в процедуре. Чихачев, разумеется, даже не дернулся – не по чину. А вот профессор Морской академии вполне полез вперед. За ним следом и представитель МТК, всем видом демонстрировавший, что участвует в балагане. И какой‑то незнакомый мне морской лейтенант.

Взвесили.

Оценили.

Составили акты осмотра за подписью наблюдателей.

Проверили осадку без груза и с грузом. Тоже описали все и зафиксировали.

Проголосовали отдельно за аккумуляторы, отдельно за моторы. После чего Крылов с двумя механиками скинул верхние крышки моделей и поставил все на свои места. Проверил пуск и ход винтов на весу и текущий заряд аккумуляторов.

И, наконец, он дал отмашку:

– Готово!

Наблюдатели, что следили за его манипуляциями, все подтвердили. И поставили подписи в очередном акте.

– Мерный участок – один кабельтов, – громогласно произнес я. – Он отмерен отсюда до вон той группы якорных буев. На финише в лодках три наблюдателя с хронометрами. Все они вызвавшиеся добровольцы из числа флотских офицеров. Запуск одновременный – по выстрелу.

– А если ветер? – спросил голос кислого господина из МТК.

– Ветер один на всех, – пожал я плечами. – В этом и прелесть одновременного пуска. Мы ведь не скорость в узлах измеряем, а сравниваем обводы.

Он молча кивнул.

Я достал револьвер и произнес, почти выкрикивая:

– На старт! Внимание! Пуск!

И выстрелил в воду. В сторону.

Три корпуса дрогнули и поплыли.

С набережной Биржи это выглядело прям завораживающее. Три маленьких броненосца устремились вперед. Тем более что волна шла хоть и малая, но вполне подходящая для имитации свежего моря. В пропорции к размеру этих моделей.

«Классика» перла как утюг, буквально вспахивая небольшим тараном волну, прорезая ее, а не всходя. Из‑за чего постоянно заливало переднюю оконечность: вода то и дело подходила к головной башне главного калибра и иногда ее накрывала. Да и вообще – бурун вокруг него получался знатный, а общее впечатление – корабль явно зарывался носом в воду. Местами прямо опасно.

Вторая модель шла чище. Клиперный нос резал воду, а развал бортов позволял пусть вяло, но всходить на волну. Из‑за чего заливало его уже умеренно, а головная башня так ни разу и не была подмочена.

А третья модель…

Она просто шла. Легко и красиво. Завораживающе просто, отрабатывая волну развитой носовой оконечности грамотно и правильно.

– Первой пришла третья! – крикнули с финишного створа. – Второй – вторая! Третьей – первая!

– Случайность, – громко сказал господин из МТК.

Но мы повторили.

И все повторилось.

Еще замер.

Еще.

После четвертого захода поменяли моторы между первой и третьей моделью. Специально для того, чтобы никто не говорил, дескать, моторы бракованные.

После шестого – аккумуляторы.

После восьмого – добровольцев с хронометрами, выбрав им замену из толпы. Из числа офицеров.

Десять заплывов.

И десять раз третья модель стабильно приходила первой, опережая «классику» на десять – пятнадцать процентов. При том что она была тяжелее – удлиненный нос не пушинка и дополнительный вес имел и водоизмещение.

Вторая модель была стабильно второй, выступая очевидной полумерой.

Масштабная же модель «Полтавы» постоянно проигрывала. Более того, вела себя скверно. Зарывалась, заливалась и плохо держала курс рыская. Притом неоспоримо.

Наблюдатели подписали протоколы.

Я поблагодарил участников, и толпа начала медленно расползаясь. Не абы как, а под оживленные разговоры.

Иностранные наблюдатели ходили хмурые. Зволянский очень подсобил, и их постоянно отвлекали, а порой и оттирали от самого берега, не давая толком понаблюдать. Филерам это было в радость – поглумиться‑то. А мне… Я понимал, что вряд ли это что‑то изменит, но отказать себе в такой мелкой пакости не мог. Как говорится «сделал гадость, на душе радость».

Раскланялись с Чихачевым.

Формально и подчеркнуто вежливо. По его лицу решительно невозможно было понять, что именно он думает. Весьма вероятно – ничего. И в этом заключалась его сильная сторона. Впрочем, разговорить его мне не дал Макаров – потащил к автомобилю – рекламировать.

А я слово за слово оказался с братьями Обручевыми наедине.

Ну как?

Все расходились, а мы «случайно» остались стоять возле Ростральной колонны. Той, что ближе к Адмиралтейству. Рядом с их пролеткой, которую они покинули уже.

Парочка эта была примечательной.

Николай Николаевич Обручев – начальник Главного штаба. Уже не молодой, из‑за чего новизна или критика воспринимается трудно. Однако мыслил все еще довольно трезво, ясно и системно. Хороший штабист, который во время войны 1877–1878 годов был «выброшен» с Балкан на Кавказ великим князем Николаем Николаевичем Старшим. За разногласия в плане кампании. На Кавказе же именно Обручев был автором операции, приведшей к разгрому крупной группировки противника и взятию Карса.

Интересный человек.

Без шуток, интересный. Весь недостаток которого упирался в изрядные годы и устаревшие взгляды на многие вопросы.

А вот его двоюродный брат – Владимир Александрович был персонажем особым. Я бы даже сказал – эксклюзивным. Бывший радикал и революционер, прошедший через каторгу и возвращение чинов. Но все это осталось в прошлом – в 1860−1870‑е. Сейчас же образцовый государственный служащий, дошедший до полковника по Адмиралтейству. При этом он не стал ни озлобленным реакционером, как многие «раскаявшиеся», ни фрондером. Просто работал. Местами спорно, но честно и много.

И работать было за кого.

Генерал‑адмирал делами не занимался вовсе. Он лишь числился и принимал подарки, которые прогуливал в Париже. Морской министр же был человеком мягким, обходительным и совершенно лишенным авторитета. Злые языки даже приписывали ему прозвище «попка». Однако он умел правильно посчитать деньги и не ссориться с кем нужно. За что его и ценили. И генерал‑адмирал, и дядя Вова.

Увы и ах, в правительстве Александра III, как и потом у Николая II, такие вот «попки» доминировали безраздельно. Медленно, но верно разрушая державу, нередко без всякого умысла. Они бы, может, и хотели этот самый умысел иметь, да не могли – не по чину. И фуражку носить мешал.

Владимир Александрович Обручев же являлся секретарем этой самой «морской попки». И именно на нем были те дела, которые вообще двигались. Просто ловя момент, он подкладывал Чихачеву нужные бумаги в правильном порядке. Флотские это знали и ходили со своими бедами чаще к нему, а не к министру.

Таким образом, передо мной сейчас стоял, по сути, главный нерв нашей сухопутной армии и флота. Ибо на этих людей технически было замкнуто почти все…

– Занятное представление, Георгий Александрович, – начал Николай Николаевич. – И убедительное.

– Скажите, – осторожно произнес Владимир Александрович, – а какова его цель? Вы хотите вмешаться в проект броненосцев?

– Было бы неплохо, но дядя не даст. Вы же понимаете, что все меняется очень быстро. И нужно строить с опережением, чтобы корабли не принимались в состав флота устаревшими. Прямо со стапелей.

– Это сложно, Георгий Александрович. Очень сложно. Никто не знает, как будет развиваться эволюция боевых кораблей.

– Почему никто? Я знаю. – улыбнулся я по‑голивудски.

– Похвально, но едва ли в это кто‑то поверит.

– А это не сложно, – улыбнулся. – Есть такой метод – экстраполяция. Смотрите. Что мы наблюдали последние двадцать‑тридцать лет? Первое. Увеличение водоизмещения. Второе. Увеличение скорости. Третье. Увеличение могущества артиллерии. Довольно очевидно, что эти тенденции продолжатся. Тем более что их в целом можно спроецировать на период аж с XVII века, когда начали появляться первые регулярные флоты. Да, есть свои нюансы. Например, любовь адмиралтейств к строительству инвалидных колясок.

– Чего, простите?

– Инвалидных колясок, то есть, кораблей за полцены или там броненосца в каком‑то искусственном и нелепом ограничении водоизмещения. Но это такое… – сделал я жест пренебрежения. – Попытка получить вымпел на бумаге, от которого никакой пользы. А уж о том, как эти все корабли потом использовать, никто и думает. Потом, в смысле – после устаревания. Они же быстро устаревают, не так ли?

Владимир Александрович задумчиво смотрел на меня и молчал.

Думал.

Вопрос‑то я поднял острый и не столько военно‑технический, сколько политический.

– Ладно. Это все не важно. – произнес я, тяжело вздохнув. – Тем более меня все равно на пушечный выстрел к проектам этих кораблей не пустят. Вы мне лучше скажите, почему Либава? Зачем ее выбрали нашей главной военно‑морской базой и теперь вливают в нее огромные бюджеты.

– Как почему? – растерялся Обручев. – Это же наш незамерзающий порт на Балтике.

– Да, но он расположен менее чем в ста верстах от германской границы. Не прикрытый никакой полноценной крепостью.

– Вы думаете, что мы будем воевать с Германией?

– После заключения франко‑русского союза? – улыбнулся я. – Мы обречены на это. Французам нужен реванш, а англичанам – противодействие германской программе Флота Открытого моря. С каждым построенным в Германии броненосцем мы все ближе и ближе к войне. Николай Николаевич, – обратился я к его двоюродному брату, – подскажите, как идет мобилизация у немцев и насколько она опережает нашу?

– По моим расчетам, на десятый – двенадцатый день они могут иметь у нашей границы развернутые корпуса. Если будут какие‑то проволочки – на пятнадцатый день.

– А у нас?

– Дней сорок, не меньше. Я бы закладывался даже на полные два месяца.

– И что вы предлагаете? – нервно и с нотками обиды спросил Владимир Александрович, для которого Либава была выстраданным детищем. Да, пришло много где подмазать, показав уважаемым людям, сколько они смогут заработать на этом порту. И… а тут такое. Обидно. Ей богу, обидно.

– Я предлагаю Ригу.

– Ригу? Помилуйте, Георгий Александрович. Там же лед.

– А вот тут начинается самое интересное. Какие толщины того льда в Рижском заливе?

– Поменьше, чем в Кронштадте, но… не помню. Разве это имеет значение?

– Определяющее, Владимир Александрович. Определяющее. Лед в Рижском заливе редко бывает толстым. Обычно пять – десять дюймов в акватории, у самой Риги десять – двадцать[1] из‑за меньшей солености. Это не лед. Это корка. И ее отлично ломают малые ледоколы. В том же Гамбурге уже лет двадцать они на службе. И не только. Строго говоря – ледоколы стоят на службе человечества где‑то с 1830‑х. И чем дальше, тем активнее. Поэтому создание флотилии из двух десятков малых ледоколов полностью решает вопрос Рижского залива.

– Это же какие постоянные расходы!

– А сколько стоит создать порт такого масштаба считай в чистом поле? Тридцать миллионов? Пятьдесят? Сто? И это я не беру в учет воровство и бесхозяйственность. А стоило бы. Потому что на каждый рубль в смете у нас можно смело накидывать шесть.

– Почему? – удивился Владимир Александрович.

– Потому один к одному украдут, а пять к одному просрут по бесхозяйственности и природной глупости. Ибо у нас даже украсть по‑человечески не могут – не умеют.

Николай Николаевич закашлялся.

В кулак.

Но так – было видно, что ржет.

Брат на него скосился, скривился, но промолчал. Я же продолжил:

– Строительство нового порта все эти ледоколы будет отбивать веками. А если их еще и как буксиры использовать – и подавно. При этом до германской границы от Риги подальше раза в два. Заблокировать такой порт трудно. Замучаешься мины ставить. А оборонять – легко. Исключая один тридцатикилометровый пролив, все остальное надежно перекрывается батареями. О них можно отдельно поговорить, как сделать так, чтобы защитить их и от десанта, и затруднить их подавление. Но это не к спеху.

– А пролив?

– Простейшая задача. Мощная, многослойная минная банка с донными минами, которую можно пройти только под береговыми батареями. Ее можно даже буйками обозначить для красоты. Все равно их вытралить та еще проблема.

Владимир Александрович молчал.

И по его лицу было видно – думает и считает. Впрочем, в отличие от многих царедворцев он, как я сумел узнать, был человеком достаточно разумным и порядочным.

– Предположим, – наконец произнес он, – в ваших словах есть резон. Я даже допускаю, что высокую комиссию можно поколебать, несмотря на циркуляр Алексея Александровича. Особенно если Николай Николаевич поддержит по сухопутной части. Но, Георгий Александрович, Рига – город немецкий. А вокруг него живут латыши – весьма беспокойный народец. Либаву среди прочего и задумали, чтобы уйти от проблем с населением.

– А вокруг Либавы не латыши живут?

– Живут. Но в самом городе нет сильных позиций остзейских немцев, с которыми надо считаться. А поверьте – там все очень непросто. Тем более что многие из них исправно служат по многим ведомствам.

– Боже, – покачал я головой с улыбкой. – И из‑за этого такая суета? Владимир Александрович, вы никогда не слышали оборот: «уволить на повышение»?

– Как‑как? – переспросили два брата. – Нет.

– Вся эта проблема не стоит и выеденного яйца, – еще шире улыбнулся я. – Утверждается план реставрации города. Под него попадают дома, которые в руках проблемных персон. Им предлагается компенсация в Одессе, Севастополе, Новороссийские и так далее. Земля и денежная компенсация под строительство. Но площадью в два‑три раза больше. И все. Почти никто бухтеть не станет. Одесса‑то сильно лучше Риге по климату и там интереснее торговля. Сколько там в Риге населения?

– Около двухсот пятидесяти тысяч, – почти на автомате озвучил Николай Николаевич.

– Многовато. Да. Но ничего. Это в любом случае радикально дешевле, чем строить новый порт. Можно хоть всю Ригу так переселить. А вместо старых горожан заселить выходцев из Питера, Москвы, Твери, Владимира, Ярославля и прочих подобных мест. С крестьянами из округи поступать так же. Их же мало. И можно нарезать наделы в хороших местах на юге.

– Не поедут, – покачал головой Владимир Александрович.

– Там налоговые каникулы на пять лет. Здесь – принудительное взыскание недоимок и тотальная ревизия.

– Жестоко, – улыбнулся Николай Николаевич.

– Слишком жестоко, – недовольно покачал Владимир Александрович. – И я отказываюсь в этом участвовать. Государство не должно так насиловать свое население.

– А это и не насилие.

– Как не насилие? Вы же срываете людей с насиженных мест и отправляете черт знает куда!

– В случае тяжелого потрясения наши окраины могут полыхнуть. Так?

– Не могу знать. – уклонился от ответа Обручев.

– Полыхнут. И придется вводить войска. И стрелять, резать, вешать. Много. А теперь ответьте мне как на духу – что лучше. Подавлять восстания и бунты или в качестве профилактики иссекать нарыв, давая гною выйти?

– Вы говорите о людях!

– Я говорю о социальных процессах. Или скажете, что по существу я не прав?

– Не скажу, но… это звучит ужасно.

– Нельзя допускать компактного проживания протестного населения. – грустно улыбнулся я. – Это потенциальные нарывы, которыми обязательно воспользуются наши враги.

– И сколько будет стоить это переселение?

– Сильно дороже строительство нового порта такого масштаба. Я думаю, что двадцать миллионов можно вполне уложиться. Рига не Санкт‑Петербург. Я не думаю, что там есть хотя бы один жилой дом, который бы можно было оценить в миллион. Если выбьем хребет – лобби остзейских немцев, то с остальными будет попроще. Ну что вы так на меня смотрите? Ни англичане, ни французы никогда не брезговали такими мерами. Почему же там стеснятся?

– Может быть, потому что мы лучше?

– Лучше в чем? В неспособности распорядиться своей собственной землей? Хочу напомнить вам, Владимир Александрович, что Рига и вся Прибалтика были куплены Петром Алексеевичем у шведской короны. Вы же рассуждаете так, словно эта земля принадлежит тем людям, что на ней проживают. Мы и так были слишком добры к ним. А что взамен? Для местного населения мы враги. Все, кто их колотил, был любим. Мы же – враги.

Он промолчал.

Нахмурился, но промолчал, хотя было видно – в нем все еще гуляют идеи 1860‑х. В том числе связанные с национально‑освободительными идеями.

– Не желаете ли прокатиться? – указал я на автомобили. – И вы, Николай Николаевич…

[1] 5–10 дюймов это 12,7–25,4 см. 10–20 дюймов это 25,4–50,8 см.