Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 39 страниц)

Часть 2
Глава 6

28 июля 1893 года. Санкт‑Петербург

– Я его убью… – тихо и как‑то опустошенно произнесла Мария Федоровна и бросила фотокарточку на журнальный столик.

– Кого милая? – спросил Александр III.

– Ты сам глянь.

Император осторожно, словно что‑то ядовитое и опасное, взял фотокарточку, которая лежала изображением вниз. Поднял. Перевернул и замер изучая.

– А ничего. Симпатичная.

– КТО⁈ – взревела императрица.

– Да я не знаю, кто это такая, – пожал он плечами и на всякий случай бросил фотографию обратно.

– А что тогда говоришь?

– Так, симпатичная. С перышком – вообще занятно выглядит. А кто это?

– Наш сын прислал новое письмо. Пишет, что он влюбился женщину какого‑то туземного народа Америки и собирается жить с ней в резервации. Дескать, у них там льготы на организацию казино и любого игорного бизнеса. Пишет – озолотимся.

– Как так? – опешил Александр Александрович. – Позавчера же было письмо, в котором он сообщал, что собирается покупать землю во Флориде и разводить хлопок вместе с той миловидной негритянкой.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Так он же шутит, милая. – расплылся в улыбке император.

– Серьезно? Шутит?

– Да. Конечно. Ну разве можно о таком серьезно говорить?

– Наш Жорж может учудить что угодно. Понимаешь? Он не Ники. Он просто пойдет и сделает. Милый, зря мы его туда отправили. Боже… боже… Ты французского посла давно видел?

– Сегодня в полдень.

– И он тебе ничего не сказал?

– Самым вежливым образом поздоровался и не стал меня ничем отвлекать.

– Даже так? Какой воспитанный человек.

– А что?

– И газет ты тоже не читал?

– Я признаться на них рыбу раскладывал, а потом побрезговал.

– Понятно, – покачала головой Мария Федоровна. – Наш милый мальчик спровоцировал грязный скандал между Англией и Францией, вынудив правительство Дюпуи подать в отставку.

– ЧЕГО⁈ – ошалел император.

– Тебе нравится? – елейно улыбнулась императрица.

– Как он посмел⁈ Кто ему разрешил⁈

– Он просто решил и сделал. Да и какой с него спрос? Все чисто. Практически ни в одном из эпизодов он не фигурирует. Кроме невинного вопроса в Нью‑Йорке, за который, впрочем, ему нечего предъявить. Да, умные люди понимают, кто это все устроил. И посол Франции сегодня утром умолял меня его унять. Но я лишь разводила руками, дескать, а с чего вы взяли, что это он?

– А действительно, почему вообще решили, что это он?

– Милый, ну это же элементарно, как любит говорить наш сын.

– И у них есть доказательства?

– Если бы были, они бы уже их нам предъявили, – оскалилась Мария Федоровна.

– Вот и не стоит на нашего милого Жоржа наговаривать! – нахмурился император. – Наш мальчик от любви сгорает в Нью‑Йорке. От страсти то хлопок собирается выращивать, то игорный дом открывать. Ему не до их дури.

– Посол Франции даже попытался меня шантажировать, заявив, что поведение Жоржа ставит под удар наш с ними союз.

– ДА⁈ А почему он мне ничего не говорил?

– Потому что я предложила ему назначить Жоржа постоянным представителем во Франции. Чтобы они уже занялись его воспитанием и культурой.

– Ха‑ха‑ха! – хохотнул Александр. – И что посол?

– Побледнел и заявил, что, вероятно, у него неточные сведения и даже попросил прощение.

– Да… – покачал головой император с улыбкой. – слабоват посол пошел. Соли маловато. Или огурчик изначально был вялый. Не хрустит совсем.

– Милый, ты просто не понимаешь, – покачала головой императрица. – Наш Жорж порой бывает хуже стихийного бедствия. Кстати, сестра намедни писала, передавала просьбу королевы, и приглашая нас всех на день рождения Эдуарда девятого ноября.

– Они что‑то задумали. – констатировал, нахмурившись Александр.

– Да. Поэтому я отправлю туда одного Жоржа.

– Почему?

– Ники лишний раз встретится с Алисой, что нежелательно. За Мишей потребуется присмотр. Как и за девочками. Это сильно Жоржа свяжет.

– Свяжет в чем?

– Понятия не имею. Но… я думаю, что они что‑то хотят устроить пакостное. И я не желаю ничем сына обременять в этой партии. Пускай наслаждаются.

– Может и его не посылать?

– Ну уж нет. – фыркнула императрица.

– Ты же сама сказала, что его одного никуда нельзя отпускать. – растерялся император.

– Я пошутила.

– А это письмо? И иные?

– Шутки, очевидно же. Впрочем, надо будет ему послать телеграмму, чтобы скорее возвращался. Сославшись на мое слабое сердце, которое он совсем не щадит.

– Давно пора. И надо бы его женить. Совсем от рук отбился.

– Наш военно‑морской агент уже телеграфировал, что Жорж отобедал у Вандербильтов. Дважды.

– А при чем тут они? – нахмурился император.

– Милый, ты что, ничего не понял? Мы вот‑вот потеряем двух сыновей. Да‑да. Что ты смотришь? Ничего не рассосется. Ситуация накаляется с удивительной скоростью. Или ты думаешь, что эти письма, – кивнула она в сторону фотокарточки, – просто так?

– Милая моя Минни, наши сыновья никогда не пойдут против моей воли.

– Они уже идут. Оба. – произнесла Мария Федоровна, и голос ее стал ледяным. – Ники переписывается с Алисой. Жорж ведет какие‑то переговоры с Вандербильтами. Они свой выбор сделали. Ники не остановила даже статья. Он ее назвал дьявольским искушением и швырнул на пол. А Жорж… – махнула она рукой.

– А Миша?

– Он уже слюни пускает на Ксешинскую, как мне донесли.

Император нервно прошелся по залу. Мария Федоровна же продолжала:

– После нашей последней беседы с Жоржем я обратилась к европейским юристам, которые специализируются на династическом праве.

– Это еще зачем?

– Поручила им проверить наши законы и найти в них лазейку, но эффект оказался другим. Они, напротив, сузили спектр доступных кандидаток. Царствующим домом считается только дом, который непосредственно правит государством. Что закрывает браки с любыми свергнутыми династиями, такими как французские Бурбоны. А владетельный дом… Понимаешь, традиционно он ведь должен быть не только равнородным с правящими домами, но и являться собственно владетельным, то есть, обладать всей полнотой суверенных прав на свои земли. После же объединения Германии почти все их рода по формальному признаку утратили эти самые суверенные права.

– Но Гессен остался государством! Как и Бавария, Саксония и иные. Это прямо записано в конституции!

– Государством – да. Суверенным государством – нет, так как над ними появился рейх, который немало их ограничивает. Так что, даже если у кого‑то что‑то сохранилось локально, то по формальному признаку их нельзя считать суверенными правителями и, как следствие, владетельными домами. То есть, Ники не может жениться на Алисе. Я ему уже передала заключение европейских юристов.

– Погоди. – замер Александр III нахмурившись. – Мы же сверялись с альманахом Гота.

– Альманах Гота – это все же не правовой акт, а частное издание. Он не закон и международный договор. – грустно произнесла Минни. – Три независимо юриста пришли к одному и тому же заключению. Германский, английский и ватиканский. Будешь читать? Я, кстати, распорядилась отправить в редакцию альманаха Гота эти заключения. Ты знаешь, как я их… хм… люблю. И утереть нос лишний раз им бы не мешало.

– Ничего читать не буду! – отмахнулся Александр III. – Я верю тебе. С кем теперь можно вступать в брак?

– Британский царствующий дом Великобритании, Гогенцоллернов дом Германии, Габсбург‑Лотаринский дом Австро‑Венгрии, Саксен‑Кобург‑Готский дом Бельгии, Оранско‑Нассауский дом Нидерландов, Бурбонов дом Испании, Саксен‑Кобург‑Гота дом Португалии, Савойский дом Италии, Глюксбургский дом Дании, Глюксбургский дом Греции, Бернадотов дом Швеции и Норвегии, Гогенцоллерн‑Зигмаринген дом Румынии, Обреновичей дом Сербии, Петровичей‑Негошей дом Черногории, Нассау‑Вейльбургский дом Люксембурга, Гримальди дом Монако и Лихтенштейнов дом Лихтенштейна. – произнесла Мария Федоровна без бумажки – просто по памяти.

– И все?

– И все. Из владетельных домов остались буквально единицы, только Лихтенштейн и Монако. Остальные – царствующие.

– Звучит не так плохо. Ты перечислила неплохой список.

– Звучит ужасно! Потому что далеко не во всех этих домах каждое поколение рождают девочки. Чрезвычайно сокращая перечень возможных невест. Да и с женихами ситуация аналогичная. А если учесть изыскание Жоржа, то… – она развела руками.

– Милая, ты серьезно? Изыскание Жоржа по невестам? Это же фарс!

– Томас Гексли и научное сообщество не нашли в его рассуждениях принципиальной ошибки и признали метод достойным серьезного рассмотрения.

Император замер.

Внезапно и резко.

Медленно повернулся и сердито посмотрев на жену, произнес:

– Ты же сама устроила все!

– Я лишь позволило его изысканию попасть в нужные руки. Будь уверен, Томас Гексли высмеял бы его без малейшего пиетета, если бы не посчитал верным. Он старый. Ему терять нечего. Да и наши тоже молодцы. Если что – они пришли в ужас, когда прочитали, и опасались за свои карьеры, но именно к сути изысканий вопросов у них не было. Везде, где ученые мужи действовали без давления… – она развела руками.

– Ты хочешь сказать, что…

– Что Жорж прав. Невест, которые бы не влекли за собой ухудшение положения династии, у нас нет. Увы. Либо близкородственные браки, которые повышают риски тяжелых наследственных болезней, либо политический фарс.

– Я ничего отменять не буду! – рявкнул Александр III. – Великих князей и так уже слишком много! Министерство уделов трещит по швам от необходимости их содержать!

– Не нужно ничего отменять, – улыбнулась Мария Федоровна.

– И как быть тогда?

Она встала.

Подошла к бюро с бумагами, благо, что находились они с мужем в ее покоях. Достала документ в один лист и протянула Александру Александровичу.

– Что это?

– Подпиши, и вопрос будет решен.

– Что это? – с нажимом повторил Александр III.

– Здесь всего ничего текста – прочитай. Я не хочу тебя ни в чем обманывать, чтобы ты потом меня винил.

– Минни‑Минни. – покачал головой муж с укоризной. – Я доверю тебе даже больше, чем себе. Что это?

– Указ Сенату. Согласно которому, император вправе разрешать и признавать равнородным брак своих детей и внуков с кем угодно по своему усмотрению. Отдельным именным указом.

– Нет.

– Да.

– Минни, нет.

– Милый, да. Надо.

– Ники же меня съест.

Мария Федоровна криво улыбнулась и ядовитым тоном добавила:

– Если к тому нет ограничений медицинского, политического или иного характера.

– Разве у Алисы есть ограничения медицинского характера? Это все слухи.

– Но что мешает поставить условием прохождение ею полноценного обследования. Гессенский дом никогда на такое не пойдет. Это же страшное унижение. А наши лейб‑медики мне уже сейчас сказали: признать саму Алису они могут здоровой, а вот то, что она не принесет наследственной кровоточивости – нет. Они это просто не умеют делать. Подозрения же на это есть. У нее и брат от этого умер, и дядя. Ни один из лейб‑медиков не станет рисковать и ставить подпись на таком заключении. Ты понимаешь? – едко улыбнулась Мария Федоровна. – Даже если Гессенский дом решится, все закончится для него страшным унижением и публичным позором…

* * *

Я двигался в сторону Филадельфии.

Поездом.

Так оказалось проще.

– Ваше императорское высочество! Какая неожиданность! – воскликнул некий чинно одетый человек с явным германским акцентом, «случайно» приметив меня в приоткрытую дверь. Хотя он тут уже проходил двенадцатый раз, и я просто из любопытства приоткрыл дверь сильнее, чтобы проверить – ко мне он или так просто получилось.

В соседних купе ехали мои люди. И отреагировали они мгновенно. Раздались щелчки взводимых курков револьверов, и из дверей выглянули заинтересованный мордочки моих побритых «бармалеев». Причем сразу по оба борта от него, немало бедолагу перепугав.

– Мы знакомы? – ровно спросил я.

– Теодор фон Холлебен, – чинно представился он. – Чрезвычайный посланник Германии в США.

– Прошу, – я жестом пригласил его присесть рядом, переходя на немецкий.

Мгновение спустя раздались новые щелчки, уже тише, это плавно спускали курки, снимая револьверы с предварительного взвода.

– Я смотрю ваши люди чуть что хватаются за оружие. – заметил он входя.

Никак это не комментируя, я положил на столик небольшой двуствольный пистолет, который незаметно держал на коленях под столом. Так, что входящий его не видел, но мог с ходу получить пули в пузо.

– Оу… – растерянно произнес он, глядя на оружие.

– Оружие – друг человека.

– Вы опасаетесь покушений?

– Прошу прощение, но если Отто желает что‑то передать, то говорите открыто. – ушел я от ответа и переменил тему.

– Отто?

– На вид вам около пятидесяти лет. Может быть, более, но не шестьдесят. Усы типичные для служак старой прусской школы. У тех, кто лоялен лично Вильгельму усы в другом стиле обычно. Я ошибаюсь?

– Интересное рассуждение, – произнес собеседник и оправил усы.

Я молчал и внимательно на него смотрел. Тот явно колебался. Наконец, Теодор хмыкнул и произнес:

– Отто просил передать, что он в силу возраста редко посещает театр и безмерно вам благодарен за возможность, наблюдать отличную игру из дома.

– Рад, что мог порадовать учителя.

– Учителя?

– Я учился у Отто фон Бисмарка здравому смыслу и политике. Как успехам, так и провалам.

– Мне говорили, что вас обучал англичанин. Неужели он был так впечатлен им?

– Едва ли, – вежливо улыбнулся я. – Мои родители Отто ненавидели, а англичанин презирал. И в те годы, признаюсь, меня больше вдохновляла Великобритания. Скорее даже Англия. Согласитесь, тот факт, что этот клочок земли сумел создать самую большую империю в истории человечества – вдохновляет любого, кто не увлечен детскими грезами.

– Это какими же грезами?

– Ну как же? Если человек в юности не увлекается либерализмом или социализмом – у него нет сердца. Идеи‑то их за эмоции берут. Впрочем, с годами это проходит.

– Не у всех, – усмехнулся Теодор.

– Не у всех, – я охотно с ним согласился.

– Вы разочаровались Англией из‑за либерализма?

– Отнюдь, нет. Я просто понял, что старая Англия ушла, а эта пожирает сама себя, разлагаясь и распадаясь, как гниющий труп. Вы знаете, что творится в британских закрытых школах для аристократов? Мне рассказали. Там натуральный Содом и Гоморра. Впрочем, иного и быть не могло. Что еще могли породить люди, которые построили свое величие на пиратстве, работорговле и наркоторговле?

– А Франция?

– Да все то же самое, хотя и в несколько меньшей степени. Старая Франция мне близка и понятна. Новая, где‑то с Людовика XIV – нет. И чем ближе к нашим дням, тем больше это «нет». Исключая, пожалуй, Наполеона Бонапарта. Сейчас она довольно сильно напоминает лакея туманного джентльмена. Стоит такой президент с подносом и полотенцем и постоянно спрашивает через пролив: «Чего изволите?»

– Это довольно странно слышать от русского великого князя, – осторожно произнес фон Холлебен.

– Даже приватно? Неужели все кривляются?

Он развел руками, уклоняясь от ответа.

– Хотя… Вы ведь понимаете, Теодор, весь этот наш конфликт никак не связан в сущности с враждой России и Германии? Нашим странам нечего делить. У нас общие жизненные интересы и общие враги. А конфликт упирается в затянувшийся скандал между домом Гогенцоллернов и домом Ольденбургов. Не более. Глюксбурги – это кто? Чистокровный германский правящий дом Дании, ветвь Ольденбургов. А мы, кто? – улыбнулся я. – Понимаете? Если предположить, что Екатерина I была не немкой, то я на девяносто восемь процента германец. Если допустить ее остзейское происхождение, то более чем на девяноста девять. Найти более чистокровного германца среди собственно германской аристократии – та еще задачка. Так что, Теодор… Я, без всякого сомнения, русский великий князь, но конфликт этот сугубо внутренний, германский. Братья поругались из‑за тридцати трех квадратных метрах на болотах.

– Там побольше будет земли, – вежливо улыбнулся Теодор.

– В масштабах наших держав – это несущественно. Существенно то, что мы как бараны сошлись и никак не уймемся. Да. Не только из‑за этого. И нашему дому трудно простить поведение Отто во время последней войны с турками. Мы помогали вам, как могли, объединить Германию и получил в ответ… предательство.

– Германские интересы…

– Германские? – перебил я его. – Английский вы хотели сказать? Или объясните мне, в чем заключался германский интерес семьдесят восьмого года в той земле.

Холлебен где‑то с минуту молчал, после чего осторожно произнес:

– Отто фон Бисмарк считает это ошибкой.

– Возможно, но он никогда не признает ее публично.

– Такова политика, – развел руками посланник.

– Такова цена глупости. Я еще могу понять англичан с французами. Но вы… – покачал я головой.

– Понять?

– Да. Англия и Франция – это вырожденцы. Что в них осталось от могущества древних готов и сарматов? Вы никогда не думали о том, откуда взялось это «бремя белого человека» и прочие расовые теории, дескать, они – лучшие люди, а остальные ничтожества. И чем дальше от них, тем хуже. Теории все эти весьма глупы и ненаучны, но даже если их принять во внимание, все получается наоборот. Ибо там, в степи, ковался дух и сила. И чем дальше мы от нее – тем слабее.

Теодор промолчал.

Нахмурился, но промолчал.

– Знаете, если Германия и Россия объединили свои усилия, то полушарие бы упало нам в руки. Именно поэтому и французы, и особенно англичане прикладывают все усилия, к тому, чтобы этому помешать. Мои родители уперлись, словно бараны. Вильгельм им под стать.

– Это неожиданно слышать…

– Да бросьте, – перебил я его. – Россия и Пруссия за всю историю воевали лишь один раз. И в том случае Елизавета скорее обслуживала австрийские и французские интересы, чем действовала в интересах России. Все остальное время со времен Петра Великого мы дружим и сотрудничаем. Мы настолько переплелись, что наш этот разрыв, словно по живому тупым ножом резать.

– Понимаю, – осторожно произнес Теодор.

– Не понимаете… – снова перебил я его. – Мы словно часть единого целого, разорванное обстоятельствами и эпохами. Раз за разом тянемся друг к другу. А потом начинаются новые обстоятельства и новые идиоты… – я покачал головой. – Впрочем, Теодор, все что я сейчас сказал: мое частное мнение. И в случае чего – я все буду отрицать. Обсуждать такие вопросы я не уполномочен.

– Ваше императорское высочество, это просто частная беседа!

– Зачем вы врете? – усмехнулся я. – На ближайшей станции же телеграмму отобьете. Так что, прошу меня оставить. Я и так сказал лишнего. И не хочу, чтобы Отто или тем более Вильгельм как‑то навредили через мои слова родителям или державе. Повторяю – я все буду отрицать. Мы поздоровались. И вы пошли дальше, прогуливаться по вагону.

– Разумеется, – кивнул Теодор, вставая. – Рад нашему знакомству.

– Взаимно.

С чем он и вышел.

Я же усмехнулся. Отто хотел театр, Отто получил театр. Представляю, что сейчас у этого бедолаги творится в голове. И как забурлит в других головах… и не только головах… обожаю грибы, особенно дрожжи…

Часть 2
Глава 7

11 августа 1893 года. Нью‑Йорк

– Когда умолкнут все песни, которых я не знаю, – мурлыкал я себе под нос знаменитую песенку. Ту ее часть, которая крутилась в фильме «Брат 2». Так‑то самостоятельно я ее никогда и не слышал.

А тут момент подходящий.

Стоял на корме лайнера, потягивал кофе и наблюдал за Нью‑Йорком, что медленно таял вдали.

Статуя Гекаты, кстати, была еще неплохо видна. Да, французы за нее уже взялись, но работ там предстояло непочатый край. Года на два‑три точно. Начиная с банального – утвердить новый образ. Второй раз американцы не собирались подставляться и подошли к вопросу очень основательно.

А я…

А меня, как обычно, распирало от желания немного повеселиться и опубликовать обзор на исторические статуи Франции. Анонимно, разумеется. Благо, что просмотренные фотографии вызывали местами широкую гамму эмоции – от недоумения до гомерического смеха. Даже у меня, хотя мои познания в истории были, прямо скажем, ограниченные. Впрочем, я держался.

Наезд получился бы?

Вполне.

А смысл? А профит?

К тому же Франции сейчас было чем заняться. После моей заметки про масонов там шел ТАКОЙ ураган, только пот утирать успевай да памперсы меняй. Как внутри, так и в разбирательствах с Великобританией. Так что все эти статуи бы попросту потерялись.

Впрочем, совсем в стороне остаться я не смог. Моя внутренняя макака хотела веселья. Поэтому я написал в «Таймс» от имени журналиста, работавшего на Путлицера, но умершего уже года полтора как. Так вот – я им отправил маленькую, но едкую заметку, что, дескать, французы никогда не умели делать качественные поделки – образование подводило. То богов античных перепутают, то декреталии[1] подделают так небрежно, что их стыдно будет образованному человеку показывать. Но что с них взять? Варвары.

Опубликовали.

На третьей полосе. Но заметил. Не сразу. Но после моей телеграммы «возмущенного француза» – обратили внимание. Как раз в La Figaro. Что запустило новую волную метания субстрата друг в друга.

Я же тем временем отправил вторую заметку, но уже в итальянскую газету, изложив там идеи Мэхэна, еще не высказанные им. Без опасных параллелей. Подписавшись уже лично, чтобы застолбить за собой концепцию.

А что?

Идеи Мэхэна мне нравились еще в прошлой жизни, и помнил я их отлично.

А потом от имени того же самого покойного журналиста отправил заметку в La Figaro, где уже указал на последствия для Франции развала флота в 1789 и 1871 годах. Опираясь на опубликованную у итальянцев свою же статью.

И все вскипело с новой силой – на масонов пошел прям навал. Словно какой‑то здоровый корабль их бортом выталкивал из политической акватории. Этих людей пинали все. Вот натурально все. Даже вчерашние сторонники, что держались масонства как чего‑то модного и конъюнктурно полезного…

В общем – дразнить англичан и особенно французов было слишком просто и в чем‑то даже скучно. А с германцами не складывалось. Да – зацепки имелись, но вялые и не всегда удобные, например, повторно статьи с насмешливым разбором родословной уже не выкатишь. За этим следили.

Нужно было думать.

Нужно было искать…

– А вы не боитесь? – спросил меня стоящий рядом Айканов.

– Чего? – удивился я, оборачиваясь к нему с явным недоумением и тревогой.

– Ну как же? Такие долги!

И тут меня осенило. Я понял, с каких карт можно зайти против германских государств. Отчего расплылся в широкой улыбке. Мой же личный медик же нахмурился, так как не ожидал такой реакции.

– Георгий Александрович, вас веселит, что вы должна такие чудовищные деньги?

– Веселит? Скорее, нет. А вот будоражит – да. – произнес я, выкручиваясь на ходу.

– Но почему?

– Понимаете. Эффект масштаба. Если ты должен миллион – это твоя проблема. А если ты должен миллиард – это уже проблема кредиторов.

– Вы должны миллиард⁈ – ахнул Айканов.

– Нет. Пока еще нет. Но я подумываю об этом.

Он лишь покачал головой, потрясенный таким ответом.

Посвящать его во все детали своих финансовых игрищ я не спешил. Равно как и иных. Никто кроме меня не видел и не понимал всей картины целиком. Максимум какие‑то отдельные мазки, но не более…

Готовиться к «ралли» на финансовых рынках США я начала еще в начале года. Ну а что? Мне требовались «халявные» деньги для развития России. Много. А брать их в кредит не хотелось. Да и не дали бы в нужном объеме. О том же, что в США творилось в 1890‑е я видел как‑то очень сочный и красочный ролик. И примерно себе представлял крупными мазками ситуацию.

В ноябре 1890 года на Нью‑Йоркской бирже случилась паника, ударившая по железным дорогам и спекулянтам. Это привело к умеренному спаду начала 1891 года и последующему такому же умеренному росту. А в 1892 года так и вообще – буму, пусть и без взрывных результатов.

Однако уже в начале 1893 года случился новый кризис, прям очень серьезный, связанный со все теми же проблемами – крахом железнодорожных бумаг и паникой у спекулянтов, то есть, банкиров. Что привело к началу так называемого «бегства в золото» под конец года. Мало‑мало в 1894 году это все отбилось и отскочило. Но умеренно. Безработица продолжала расти, банкротства шли сплошной чередой, но на их фоне действительно полезные компании оживали и показывали крепкий рост. Порой даже фантастический – уже к началу 1894 года отбившись на 50–100%. Хотя, конечно, и не весь рынок, который разворачивался и всплывал медленно.

В 1895 году этот рост усилился, но уже к концу года начался новый спад – по тем же самым причинам, которые никто не устранял. И 1896 год началась вторая волна тяжелого обвала, уступающая 1893 году, но не сильно. Со все теми же темами и проблемами. И только в 1897 году, ближе к лету было достигнуто дно и начался настоящий разворот с мощным ростом к концу года и взрывным ростом в 1898 году.

Иными словами – классические ралли.

Но с коррекцией на эпоху – все достаточно неспешные и размазано. Главное же, что я для себя понял – в 1893 и 1896 году покупать, в 1894 и 1897 году – продавать. С акцентом на проблемные железнодорожные «кейсы» ключевых направлений и всякого рода «золотые» темы, вроде золотых шахт, недвижимости жилой возле них и так далее.

Можно и на другое смотреть, но думать.

Да и вообще – думать.

По любому эпизоду, прикидывая риски и вероятности выживания той или иной компании.

Вот.

Общее понимание имелось.

А чтобы обрести ясность в деталях, я в Нью‑Йорке нанял дистанционно с десяток клерков, которые внимательно штудировали для меня все местные газеты и пересылали интересные материалы, котировки акций, новости по облигациям и прочее. Например, мне было критически важно знать, по каким железным дорогам какие идут грузовые потоки. Количественно и качественно.

Так что, когда я в июле приехал в Нью‑Йорк, там меня уже ждала маленькая инфраструктура. Моя. Которую я создал, не привлекая внимания. На самом деле я не собирался туда ехать. Зачем? И без меня бы справились. Но… так получилось. Впрочем, даже прибыв на место, я лично все равно ни в чем не участвовал. Продолжая курировать вопрос дистанционно.

Да и зачем лично?

За мной наблюдало СТОЛЬКО глаз, что я натурально опасался спугнуть интересные кейсы. А оно мне надо? Вот и я также думаю…

Для таких игрищ требовались деньги.

Много денег, пусть даже взятых «подержать».

Заходить с сотней баксов в подобную историю не имело смысла. Поэтому еще весной я начал агрегировать весь доступный кэш, который можно было обернуть без вреда для дела. Тысяч двести тысяч оставалось у меня от держания, полученного за девяноста второй и третий годы. Еще где‑то тысяч триста имелось старых накоплений. Доходы «Промышленной лотереи» уходили не все на дебаркадеры. Реальный сектор просто не успевал осваивать инвестиции. Поэтому около трехсот тысяч там еще лежало «мертвым грузом» и оперативно пополнялись, подрастая.

Братец Коля мне ссудил безвозмездно восемьсот тысяч. Поначалу не хотел, но как узнал, что мне оно нужно для дела в США – охотно пошел навстречу. Наводя меня на мысли о том, что этот проказник все сильнее съезжал с катушек из‑за своей Алисы.

Дядя Вова вошел в компанию «Парус», вложив туда полтора миллиона наличкой. Формально я их, конечно, трогать не мог. Но они все равно лежали балластом, так как в этом году мы просто не успевали войти в скупку зерна. С наскока такие дела не решаются. Вот я и отщипнул чуть‑чуть, то есть, где‑то половину – восемьсот тысяч.

Еще триста тысяч взял у Нобеля.

Еще восемьсот тысяч – по другим знакомым дельцам.

Вот три с половиной миллиона и набежало. Как с куста. Много, но для моих целей маловато. Поэтому я решил пойти на еще более агрессивные авантюры и начал размещать облигации.

Годовые, без купонов, с дисконтом в пятнадцать процентов от номинала. Для 1893 года – очень вкусный долговой инструмент. Никто не предлагал подобной доходности. Никто. Даже близко.

Причем размещал я эти облигации в России под соусом «Русского технического общества», а в европейских странах – от имени «Общества мира и сотрудничества». В последнем я даже не числился никак. Нашел «добрых людей», согласившихся подставиться.

Я в эти облигации изначально не верил.

Да – дал процент больше других, но не слишком пугающий. Все же не «МММ» лепил. Но все равно – я и предположить не мог, что народ полезет с деньгами и станет покупать долговые обязательства компании‑пустышки. Особенно на фоне кризиса аферы с панамским каналом.

Но нет.

Полезли.

К моему ужасу, даже банки и финансовые игроки стали эти облигации скупать прямо пакетами, явно позарившись на процент прибыли. Так что… к июлю 1893 года я имел порядка двадцати пяти миллионов рублей, почти полностью заемных. Или около двенадцати с половиной миллионов долларов США по курсу тех лет.

Огромные деньги!

Просто чудовищные!

Вся судостроительная компания Крампа, к примеру, с верфями, рабочими, оборудованием и заказами где‑то на двадцать миллионов долларов, стоила всего от четырех до пяти, может быть, пяти с половиной миллионов долларов. Если не повезет – шести.

И ужас Айканова я вполне понимал.

Деталей он не знал, но представлял себе масштабом заимствований. Осознавая его как бюджет небольшого государства. Годовой. А я им так легко играл…

К слову, Вандербильтам я ни слова не сказал о своих финансовых операциях. Зачем? Официально я приезжал познакомиться с невестой и ее семьей.

И все.

Остальное – просто дополнительная программа, дабы время скоротать. Не более… Ну а что? Стало скучно. Немного поиграл на бирже. По маленькой. Суммы‑то небольшие.

Вот.

Именно этой легенды я и решил держаться.

* * *

Теодор фон Холлебен прошел через анфиладу в кабинет, в котором пахло табаком и собаками. Огромный дог поднял голову, поглядел на гостя и снова уронил морду на лапы, потеряв к нему всякий интерес.

Отто фон Бисмарк сидел в кресле у камина и держал в руке скрученную трубочкой газету. Ласково ее сжимая. Чуть‑чуть. Словно это была шея политического противника.

Огонь не горел.

Да и зачем? По этой жаре‑то.

– Садитесь, Теодор, – нездоровая, произнес он. – Шнапс на столике. Наливайте сами. Прислугу я отослал на время беседы. В этом доме нет ушей, я проверял лично, но привычка сильнее меня.

– Благодарю, ваша светлость, – ответил фон Холлебен.

– Оставьте… Светлость… – поморщился старик. – Лучше скажите, зачем вы заехали ко мне? Это опасно. Да еще и прежде визита к кайзеру.

– За консультациями, ваша светлость. Вы много работали с русскими. И мне нужно было понять, что скрывается за словами великого князя.

– Хорошо. Так Вильгельму и скажите, – хмыкнул Отто и чуть сильнее сжал газету, а потом ее отбросил на журнальный столик. – Как он вам, кстати, этот милый мальчик?

– Милый? – переспросил Теодор. – Это хищник, ваша светлость. Причем я бы не назвал его мальчиком. Он только выглядит юно.

– Не нужно мистификаций, Теодор. – отмахнулся Бисмарк. – Я уже слишком стар для всех этих глупостей.