Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 39 страниц)

– Чем же?

– Это фейри может погубить и царя, и его окружение. Все фейри опасны, глумливы и коварны.

– И как же он погубит царя? Пыльцой из цветочного револьвера? – максимально серьезно спросил я, а потом хихикнул.

– Мистер Михайлов, дело очень серьезно!

– Я бы вам порекомендовал провериться у доктора, если бы не пятьдесят фунтов. – покачал я головой. – Безумные люди редко состоятельны и еще реже имеют связную речь.

– Это не безумие!

– Вы сами себе придумали сказку, мистер Майерс. Уверен, что серьезные люди в Англии не стали бы вас даже слушать.

– Серьезные люди меня и наняли. – обиженно произнес Фредерик.

– И кто же? – широко улыбнулся я. – Давайте как угадаю. Все эти изыскания попросила провести сама королева?

– Отчасти – да.

– Отчасти? – продолжал я улыбаться.

– Меня пригласил в качестве эксперта по этому вопросу лично лорд Розбери, министр иностранных дел. Ее величество, знаете ли, тревожиться. Все же ваша императрица ей не чужая. А тут такая беда.

– Если вы работаете на Форин‑офис, то, полагаю, в состоянии удвоить эту сумму. – кивнул я на пятьдесят фунтов стерлингов.

Мистер Майерс с минуту поколебался.

После чего достал свой бумажник, и в пачке на столе оказалось сто фунтов.

Я нахмурился.

Дальше давить, значило перегибать. Было видно, что он прямо колеблется. И еще чуть‑чуть и сорвется с крючка. Поэтому я демонстративно сглотнул слюну, имитируя волнение. И положив руку на эти деньги, спросил:

– Что конкретно вас интересует?

– Все необычно, что вы замечали за Георгием Александровичем. – оживился мистер Майерс.

– Вы серьезно считаете, что он не человек? – спросил я его без тени улыбки или усмешки.

– Серьезнее не придумаешь. И Форин‑офис готов платить очень большие деньги за полезные сведения. Так что вы можете сообщить? – спросил он, не убирая, впрочем, руку с денег. Мы пачку так и держали – он со своей стороны, я со своей. Ну а что? Сто фунтов – это жалование морского лейтенанта года за полтора. Жалко было оставлять ему эти деньги. Прям очень. В душе у меня даже что‑то заквакало.

– Великий князь соткан из странностей. Но, полагаю, вас едва ли интересуют его обычные выходки.

– Да, конечно. За обычные сведения не платят по сто фунтов.

Я молча кивнул.

– У вас будет лист бумаги и карандаш?

– Разумеется, – ответил тот и, отпустив пачку денег, полез в свой кофр.

Секунд двадцать спустя я получил искомое. И нарисовал ему символ Смеющегося бога. Знак «Близнецов», повернутый набок. Сверху – треугольник. Снизу – хвостик. Ничего сложного.

Не то, чтобы я бы фанат той сказочной франшизы. Нет. Просто еще в бытность капитаном контейнеровоза мне попался один странный матросик. Дурной на всю голову. Он половину рейса рисовал этот знак. Тайком. Мы его закрашивали. А он снова рисовал. И морочил голову, рассказывая всякие байки. В какой‑то момент мы его поймали и вышвырнули с корабля в ближайшем порту. Слишком уж он нам всем нервы истрепал. Но знак тот я до сих пор помню.

– Что это? – спросил мистер Майерс.

– Мне бы самому хотелось знать. Этот символ я видел в его блокноте. Он его поставил возле какой‑то записи.

– А другие знаки?

– Мистер Майерс, – с раздражением произнес уже я, – это случайное наблюдение! Не имел никогда привычки следить за членами августейшей фамилии!

– А теперь присмотритесь к нему? – спросил он.

– Присмотрюсь, – произнес я, забирая сто фунтов стерлингов. – По какому адресу с вами можно связаться в случае чего? И да, мистер Майерс, если он так опасен, как вы говорите, потребуют еще деньги. Возможно, много денег. Я, знаете ли, иногда с поручениями бываю в Георгиевском дворце… Вы понимаете, что я имею в виду?

– Разумеется, – кивнул визави, спешно изображая на листе бумаги свои контакты.

– А пока позвольте откланяться. – сказал я, принимая этот листок. – Если все так серьезно, то нам не стоит лишний раз появляться рядом на людях. Мало ли? Вы же сами говорите – фейри. Вдруг он не один?

– Да‑да, конечно. – покивал мистер Майерс и поспешно двинулся в сторону вокзала.

Я же остался сидеть со странным выражением лица.

– Что это было? – спросил Никита, кивнув на сто фунтов стерлингов.

– Кто бы мне самому объяснил, – криво улыбнулся я. – Вот. Денег дали за то, что я буду шпионить сам за собой. Клоун какой‑то. Впрочем, почему нет? Если он так хочет отдать мне свои деньги, то кто я такой, чтобы отказываться?

Михаил Гаврилович Айканов же ошарашенно поглядел на меня. Он владел английским языком, и весь наш разговор отлично понял. Я пожал плечами и, кивнув в сторону уходящего мистера Майерса, покрутил пальцем у виска, добавив:

– Что с них взять? Страна не пуганных идиотов. Глядишь, и ведьм снова начнут ловить…

Часть 2
Глава 3

12 июля 1893 года. Нью‑Йорк

Если из Гавра я отбывал инкогнито, то в Нью‑Йорке уже не смог продолжить свою игру. Ибо мне прямо предписывалось явиться к военно‑морскому агенту в США капитану 1‑ого ранга Дмитрию Федоровичу Мертваго. На нем же висели обязательства по курированию от России морской компоненты всемирной выставки в Чикаго. Но сидел он в основном в Нью‑Йорке, мотаясь в Чикаго и Филадельфию лишь по случаю и ненадолго.

Явился я, значит, к нему. Вручил пакет. Представился.

А дальше завертелось…

Уже на следующий день мэр Нью‑Йорка давал прием в честь визита в США сына императора России. Событие, прямо скажем, редкое. А тут еще и кризис финансовый, который вот уже полгода бушевал. Так что отвлечь горожан от проблем было крайне важно, тем более имея столь вкусный и доступный повод.

Я пришел.

Ну а куда деваться?

Хотя, признаться, хотел бы еще недельку тут походить и подумать, прикидывая, что к чему. А тут с корабля на бал. Рискованно… слишком рискованно… Но отказаться я не мог, так как должен был явиться отец Консуэло и этот прием позволял нам познакомиться.

Но только я вошел, сразу понеслось не то и не туда…

– Как вам статуя свободы? – спросил мэр Нью‑Йорка.

– Производит впечатление. Серьезно. Монументально! Красиво! Правда, я не очень понимаю смысла и контекста. – ответил я.

– Как же? Это статуя древней римской богине Либертас, олицетворяющей свободу. – произнес Джозеф Путлицер, стоявший рядом и внимательно за мной наблюдавший.

– Серьезно? – спросил я максимально растерянным тоном.

– Да.

– Слушайте, тогда это очень странно. Стандартными атрибутами древнеримской богини Либертас являются войлочный колпак, который носил освобожденный раб, и жезл, что участвовал в ритуале освобождения. Это базовый набор, хотя бывали и иные атрибуты, дополняющие их. Ваша же статуя имеет атрибуцию в виде факела и характерный такой головной убор – его обычно называют лучистой короной. Их сочетание, как правило, связывают с классическим изображением Гекаты.

– Но позвольте! Геката трехликая! – воскликнул Путлицер.

– В поздний период – да, бесспорно, – охотно согласился я. – В поздней Античности все смешивали со всем – это эпоха духовного синкретизма. Но я лично видел массу изображений и скульптур Гекаты классического периода – один в один. В Санкт‑Петербурге главная императорская резиденция совмещена с Эрмитажем – самым крупным в России музеем искусств. Там сотни античных статуй, барельефов и монет. Я вырос среди них. Впрочем, я могу ошибаться. Все мы люди. Но Либератас в классике не атрибутировалась так. Строго говоря, в классической Античности факел связывался с очень небольшим количеством божеств. И уж точно не с Либертас. Ее идея была выстроена вокруг характерных атрибутов освобождения из рабства. А эта статуя получилась Геката Гекатой. Только табличка не вписывается. Но учитывая то, что Гекату считали покровительницей магии и тайных знаний – вполне допустимо.

В зале повисло гробовое молчание. Все напряженно переглядывались.

– Господа, я что, первый, кто про это сказал? – спросил я с наигранным смущением.

– Да. И мы… мы несколько обескуражены. – хмуро произнес мэр Нью‑Йорка.

– Повторюсь – это прекрасная статуя. А создатели, видимо, или все перепутали, или просто решили неудачно пошутить, – виновато улыбнулся я. – В конце концов, не стоит требовать слишком многого от скульпторов.

Мэр продолжал просто молчать, глядя на меня с выражением глубоководной рыбы. Я же нашел взглядом Джозефа Пулитцера и добавил:

– Хотя, быть может, это неплохой козырь.

– Козырь? И что он нам даст? – спросил Ричард Крокер, фактический владелец Нью‑Йорка при достаточно символической фигуре мэра.

– Ну как же? Если провести через газеты грамотный скандал, то Лондон, без всякого сомнения, отреагирует.

– Лондон? Причем тут Лондон? – заинтересованно уточнил Томас Гилрой, мэр.

– Понимаете… месяца не прошло, как в Париже вышли статьи некоего Оливье Старого, который смешивал с помоями британский королевский дом. И выставил англичан на посмешище перед всей Европой, отработав за вас. Поэтому Лондон охотно вернет французам должок. С процентами. По горячим следам, так сказать. В Лондоне, как я думаю, еще дымятся кресла.

– Дымятся? – переспросил Пулитцер. – Почему?

– Представьте, что вы съели много очень острого перца. Это прекрасное состояние, когда сначала вы дракон, а потом – ракета. Вот. И вы поймете, почему у англичан дымились кресла. Французы сумели накормить их самым острым перцем, какой нашли.

Я сказал, и в помещении снова воцарилась тишина. Люди как‑то напряженно переглядывались.

Пять секунд.

Пятнадцать.

И тут… Джозеф Пулитцер засмеялся. Сначала тихо и даже чуть нервно, а потом все сильнее и сильнее, словно разгоняясь. А секунд пять‑десять спустя к нему стали присоединяться и остальные. Даже максимально сдержанный Джон Рокфеллер, напоминавший своим хладнокровием не то рептилию, не то рыбу, и тот заулыбался.

– Так что, господа, – продолжил я, когда смех угас, – англичанам нужен просто веский повод, чтобы вернуть французам должок. Думаю, что им придется за свой счет привести статую в порядок и возместить моральный ущерб, который был нанесен жителям Нью‑Йорка и Соединенным Штатам. Все‑таки дело серьезное. Это же открытая насмешка.

– Пожалуй, – холодно усмехнулся Ричард Крокер.

Мы еще немного поболтали.

Потом пошли пикировки. Аккуратные и беззлобные в целом. Отдельные радикальные сторонники республики и демократии пытались прощупать меня. Я им отвечал едко, но с любовью, в чем очень помогало мое понимание жизни и проблем в США, полученное еще там – в XXI веке. Я просто брал тренд, утрировал его и… все. Этого хватало. Все ж таки мы не спорили насмерть, а аккуратно… хм… вальсировали словами.

Наконец, от меня отстали.

Видимо, утолили свой первоначальный голод любопытства. Я же направился в сторону Вандербильтов. Да‑да. Их тут имелось больше одной штуки. Двигался я не целенаправленно к ним, а словно прогуливаясь с мэром Нью‑Йорка и знакомясь с теми, кого я еще не знал, но при этом плавно смещаясь туда, куда требовалось.

Вандербильты сами не рвались.

Они наблюдали молча и со стороны, хотя в целом имели репутацию достаточно экстравагантных персон, в отличие от основателя династии.

И вот когда я был от них уже буквально в десяти шагах, ко мне подошел Яков Шифф. А рядом «внезапно» оказались Джозеф Пулитцер, Джесси Селигман, Майер Гуденхейн и прочие ключевые игроки Нью‑Йорка еврейского происхождения.

– Ваше императорское высочество, – осторожно произнес Яков, явно выступая форвардом в этой компании. – Вы позволите один неловкий вопрос?

– Хорошо отношусь, Якоб. – улыбнулся я.

– Что? – немного удивился он.

– Я знаю, вашу позицию по еврейскому вопросу в России. То, что вы подошли такой группой, практически исключает иные темы для беседы. А заход, который вы начали, слишком очевидный. Поэтому я сразу и ответил на вопрос. Я хорошо отношусь к евреям. В моем окружении разные люди и евреи в том числе. Мне вообще плевать, какая у человека национальность, если он делает то, что мне нужно.

– Оу… – как‑то растерялся Яков, явно неготовый к такому сценарию.

– Но в России черта оседлости, лимиты на поступления в учебные заведения и погромы. – заметил Джозеф Пулитцер.

– Без всякого сомнения, – кивнул я. – Господа, я готов продолжить беседу, но только при одном условии: все мои слова – мое частное мнение, и оно не должно уйти дальше вас. Все же я не император, не наследник и не должностное лицо, уполномоченное это обсуждать. Лейтенант же, как вы понимаете, иным занимается.

– Разумеется, – кивнул Пулитцер.

Остальные его охотно поддержали.

– Джозеф, видели бы вы сейчас свое лицо, – хохотнул я. – Мне даже показалось, что у вас в глазах промелькнули громкие заголовки.

– Промелькнули, – улыбнулся он, чуть смутившись. – Таковая моя профессия. Но я клянусь молчать.

– Это даже звучит как‑то противоестественно, – подмигнул я ему и вернулся к теме. – На первый взгляд кажется, что все предельно просто: отмени дискредитирующие законы и все само собой рассосется. Но, увы, проблема это крайне сложная и многогранная. И я предлагаю ее препарировать с помощью традиционного вопроса «Cuiprodest?» Ведь все в нашей жизни, так или иначе, сводится к экономике. То есть, к выгоде.

– И кому же это выгодно? – спросил Яков Шифф, чуть подавшись вперед, с явным скепсисом во взгляде.

– Давайте зайдем издалека? Погромы. Они в России происходят только внутри черты оседлости. Почему?

– Но это же очевидно! – воскликнул Яков.

– Как раз нет. Потому что за чертой живет от четверти до трети всех евреев. И их никто не трогает.

– В это сложно поверить!

– А не нужно верить. Просто купите у нашей полиции копии отчетов и все. Неофициально. Да‑с. Дело все в том, что довольно много категорий евреев могут проживать за пределами черты оседлости на регулярной основе. И еще больше могут находиться там временно. Причем «временно» очень относительно. Порой и год, и два – это временно. Так вот – это крайне важная деталь. Как и то, что черта оседлости примерно соответствует старой границе Речи Посполитой.

– А почему идут погромы только внутри? – поинтересовался Джозеф.

– Хороший вопрос. – произнес я. – И он упирается в две категории выгодоприобретателей. Первая – это польско‑литовская шляхта, номинально интегрированная в русское дворянство. У них очень интересный подход к жизни. Они активно используют евреев как громоотвод. Например, сдают им в откуп свои земли. Под управление. То есть, сначала евреям надо с крестьян взять долю владельца земли, а потом свою. При этом евреи, которые на это идут, чаще из бедных семей, а потому проявляют типичные паттерны поведения бедноты и нуворишей – пытаются хапнуть побольше. Как итог – погромы. Которые зачастую и организовывают те люди, которые сдали земли в управление. Очень удобно. Народ выпустил пар. А они? Как в той пословице: на коле мочало, начинай сначала. И таких схем много. И конца‑края этого кошмара не видно.

– То есть, виноваты дворяне на местах? – усмехнулся Джозеф Пулитцер.

– Вы, видимо, невнимательно слышали. – улыбнулся я максимально вежливо. – Одной из двух ключевых групп выгодоприобретателей является польско‑литовская шляхта. Они не виноваты. Они просто делают деньги, используя евреев как подставных лиц и козлов отпущения. И это – одна из плоскостей проблемы. Там их много.

– Допустим, а вторая группа выгодоприобретателей?

– Cui prodest? – повторил я свой вопрос. – Кто в рамках черты оседлости получает выгоду от того, что евреи живут максимально компактно, бедно и под постоянным внешним давлением?

– Кто?

– Ну, слушайте. Так неинтересно. Попробуйте хотя бы предположить.

– Не знаю… – покачал Джозеф головой. – Но, я на самом деле и про шляхту не знал. Это такая занятная и не очевидная специфика.

– Представьте, что вы – викинг. Вы приплыли в английскую деревню. И вам нужно быстро взять как можно больше ценностей и отчалить, пока не явился местный лорд со своей дружиной. Куда вы пойдете?

– Кхм… понятия не имею, – пожал он плечами.

– В церковь, – произнес Самуэль Сакс.

– Вот! – указал я на него пальцем. – Человек понимает!

– И какая связь?

– Чем сильнее внешнее давление, чем компактнее проживают евреи, чем беднее они, тем сильнее их зависимость от общины. А лидером еврейской общины традиционно выступает раввин. – произнес я и подмигнул игриво.

– Нет.

– Почему?

– Они не могут!

– Не могут, так не могут, – развел я руками с самой лучезарной улыбкой.

– Погодите, – произнес Яков Шифф. – Вы хотите сказать, что раввины выступают выгодоприобретателями всего этого кошмара?

– Если отменить черту оседлости, то евреи из местечек разбегутся кто куда. Да и зависимость человека от общины обратно пропорциональна его благополучию. Богатому человеку община без надобности. Если только как массовка, обслуживающая его интересы. Так что, – развел я руками и оборвался с максимально многозначительным видом.

– Вы сказали, что плоскостей больше. – после долгой паузы произнес Джозеф Путлицер.

– Да, конечно. Третья плоскость проистекает из первой. Польско‑литовской шляхте это все выгодно. Поэтому она постоянно бомбардирует центральное правительство всякими доносами, подкрепляющими черту оседлости, и организует погромы. Четвертая плоскость проистекает из второй. Раввинату это все выгодно. Поэтому он организует образованную еврейскую молодежь, направляя ее на борьбу с центральным правительством. В сочетании с постоянной волной доносов от шляхты это создает обстановку осады. И вынуждает правительство принимать довольно жесткие меры.

– И подавлять национально‑освободительное движение? – спросил с издевкой Джозеф Путлицер.

– Первое право любого народа – это право на восстание. – елейным голосом произнес я. – Но первое право любого государства – это право на самозащиту. Вы же ведь тоже не отпустили Конфедерацию. Все кровью залили, но не отпустили. А ведь, в сущности, вся Гражданская война являлась подавлением национально‑освободительного движения, не так ли?

Окружающие меня нахмурились, но возражать не стали. Я же резюмировал:

– Одни нарочно провоцируют. Другие охотно провоцируются. А по шапке получают простые люди. Не только евреи. Славяне в этом театре абсурда страдают ничуть не меньше. Ну и вы страдаете, – улыбнулся я.

– Мы? – удивился Яков.

– Конечно. Ведь русские общины вас постоянно разводят на помощь, которую используют для своего обогащения и подогревания конфликта. Таких людей как вы, кажется, в Одессе называют словом «фраер»? Впрочем, мы с вами в этом плане ничем не отличаемся. Эти ребята разводят и вас, и нас.

– Боже! Вы это все понимаете и ничего не делаете⁈ – воскликнул Пулитцер.

– Увы, есть и пятая плоскость. – грустно произнес я. – Аппарат управления империи… и с ним непросто. Очень непросто. Вы знаете, что такое переполнение пула в управлении?

– Мы не знакомы с таким термином, – хмуро произнес Яков Шифф.

– Перегрузка, приводящая к отказу узла. Поясню. Моему отцу приходится подписывать ежегодно до пятидесяти тысяч документов. Любой из вас понимает – прочесть и тем более осмыслить их попросту невозможно. Поэтому помощники раскладывают их по нужным папочкам: где на утверждение, где на отказ, где для простановки резолюций, заранее подготовленных. Помощники императора тоже эти документы не читают. И их помощники. Практически весь топ‑менеджмент страны, если так выразиться, читает лишь краткие сопроводительные записки. И то не всегда. Какая‑то жизнь начинается только на среднем звене – весьма многочисленном и недорогом. Любого из этих клерков можно купить за недорого. Им ведь много не нужно. Флигелек к дачке пристроить, жену с детишками на воды свозить, любовницу в театр выгулять с новым ожерельем. Скромные деньги. Мда…

Я помолчал, наблюдая за их лицами.

– И любой из этих персонажей в состоянии саботировать работу коллеги или поддержать ее. Их услуги продаются и покупаются. Но никто их не держит на зарплате. Нет. По случаю покупают. Под конкретное дело. Держа голодными и злыми. На ваши деньги, кстати, покупают. Или вы думаете, что кому‑то здравомыслящему в руководстве России нужна эта черта оседлости? Да черта лысого! От нее одни убытки. Одно только ведение всех этих бумажек чего стоит! Но и отменить просто так нельзя. Помните, как вы отменяли у себя рабство? До сих пор говном пованивает. Впрочем, у нас также отменили крепостное право… Мы в этом плане ничуть не лучше. А ведь есть и шестая плоскость, связанная с фольклором и народным мифом, который накопился за эти годы… И седьмая, завязанная на сионизм, и восьмая… Поверьте, этот вопрос – сущий клубок противоречий. Боли он приносит много. Финансовых потерь еще больше. А разрешить его весьма непросто из‑за активнейшего противодействия целой россыпи групп, которых все устраивает…

– Вы описываете очень грустную картину, – максимально серьезно произнес Джозев Путлицер.

– А она такая и есть. И будьте уверены, страдают в ней не только евреи, но и русские. Притом ничуть не меньше. А выгодоприобретатели… хм… Вы, к слову, знаете, как получилось последнее польское восстание?

– Шестьдесят третьего года? – переспросил Джозев.

– Да. Оно.

– У нас есть одна версия, но вряд ли она совпадет с вашей, – заметил он.

– Разумеется. Поляки умеют подать себя цветочками аленькими. Но, увы, все предельно просто, страшно и глупо. После того как по итогам Наполеоновский войн Александр I принял корону царства Польского, получилась очень неловкая ситуация. Крепостное право в основной России уже шло на убыль и было сильно мягче, чем у поляков. Местная шляхта, да‑да, та самая, что и в нашем деле отличилась, начала рассказывать своим крестьянам, что там, в России, все плохо и страшно, медведи и ужас‑ужас. Что у них тут крепостное право еще неплохое. А там… у‑у‑у… монголы, татары, скифы и прочие страсти. Крестьяне верили и не убегали. Ну а что? Свой поляк же поляка не обманет. Не так ли? А в шестьдесят первом у нас отменили крепостное право вообще. Догадываетесь, что произошло дальше?

– Однако… – покачал головой Яков Шифф.

– Впрочем, я рекомендую мне верить на слово. Лучше все проверить самостоятельно. А то мало ли я вас обманываю, а эти ясновельможные паны, что страдают за всю европейскую цивилизацию, ни при чем?