Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 39 страниц)

Часть 3
Глава 2

27 января 1894 года. Берлин

Отто фон Бисмарк шел медленно.

Кто‑то подумал бы, что он старательно играет спектакль. Но на деле старик просто старался не шаркать. Здоровье было уже не то. И держать дряхлеющее тело в подобающем тонусе становилось все сложнее, чтобы не проявлять слабость.

Только не здесь.

Только не перед кайзером – этим мальчишкой, который вышвырнул его из правительства, не желая ничего слышать. Романтиком и фантазером, погруженным в мистику и сказки с головой. И полагающим, что своим величием Германия обязана ему, его отцу и деду. А этот старик? Просто старик.

Сегодня же – пригласил.

В честь дня рождения своего соизволил оказать честь. Бисмарк хотел было послать его ко всем чертям, но семья уговорила. Рассчитывая на возможное примирение. Дескать, мальчишка захотел красивую картинку ко дню рождения.

Мальчишка ее получил.

Вон – все газеты разгалделись.

А ему, старому человеку, шагать при полном параде. Еще и тяжелый палаш тащи. Злило это безмерно. Особенно в этой тишине – вон все по стойке смирно тянулись. Хотя бы кто ветры пустил, что ли, чтобы можно было сбить шаг или постоять, дескать, отвлекшись на нарушителя порядка.

Возраст… будь он неладен.

Отто не мог решить, что его больше злило: этот взбалмошный мальчика, который почему‑то именовался кайзером Германии, или собственный возраст и немощь.

Наконец, доковылял.

Двери кабинета распахнулись, и старый канцлер чинно прошел внутрь. Стараясь если не чеканить шаг, то хотя бы выдерживать ритм и темп.

Вильгельм стоял у окна и улыбался.

По‑доброму.

– Эти шаги, – произнес он, – вы даже не представляете, князь, какая они услада для моих ушей. Я рад вас видеть.

– Ваше величество, поздравляю с днем рождения, – поклонился Бисмарк, но ровно настолько, насколько требовали приличия. Не более.

– Оставьте, – отмахнулся Вильгельм, даже не досмотрев и начав вышагивать по кабинету. – Сегодня я просто хозяин дома, а вы – мой дорогой гость. Прошу, – он указал на кресло. – Я распорядился доставить его сюда. Мне показалось, оно вам было близко, раз вы в нем много раз засыпали, слушая доклады.

– Я никогда не засыпал на докладах, ваше величество. Я закрывал глаза, чтобы не видеть лиц некоторых докладчиков.

Вильгельм расхохотался.

Громко.

Заливисто.

Словно бы напоказ. Хотя Отто уже стал отвыкать от того, что Вильгельм все так делал.

На небольшом столике стоял графин и легкие закуски. Кайзер лично налил две рюмки, протянув одну старику, а вторую взял сам. И произнес:

– За ваше здоровье, князь.

– За здоровье вашего величества, – ответил Отто. – В моем возрасте с надеждой можно пить, только за чужое здоровье.

Они чокнулись.

Выпили.

Вильгельм прошелся по кабинету. Остановился у стола, на котором, как заметил Бисмарк еще от двери, лежала толстая папка.

– Вы, разумеется, уже поняли, что я позвал вас не только ради праздника?

– Я стар, ваше величество, но еще не выжил из ума. Хотя многие в Берлине на этой надеются.

– Многие в Берлине – ослы, – легко согласился кайзер и хлопнув ладонью по папке, спросил: – Скажите, князь, как вам водевиль[1], который устроил мой кузен[2]?

Бисмарк позволил себе паузу.

Впрочем, небольшую. Он чуть покряхтел и выдал:

– Я живу в деревне, ваше величество. До нас новости доходят с опозданием.

– Не лукавьте, князь! – воскликнул кайзер. – Холлебен был у вас во Фридрихсру перед докладом мне. Вы думаете, я не знаю? Знаю. И, представьте, не сержусь. Наоборот! Это, быть может, первый раз за четыре года, когда донесение из посольства оказалось членораздельным, а не типовым канцелярским мычанием. Я сразу понял, чья школа.

– Мальчик всегда был способным, – невозмутимо произнес Бисмарк. – Я про Холлебена, разумеется.

– Разумеется, – хмыкнул Вильгельм.

Раскрыл папку. Чуть порылся в ней и достал лист, явно уже немало потертый и помятый от рук. Видимо, он его не первый раз читал.

– Вы оценили красоту его комбинации со статуей Свободы?

– Вы имеете в виду Гекаты? – улыбнулся в усы Бисмарк.

– О да! Какая была невинная подача! Ой, а что это у вашей Свободы все атрибуты древней колдуньи? – произнес кайзер с игривой интонацией и сам же засмеялся. – Я бы многое отдал, чтобы увидеть их рожи. Это просто потрясающе! А потом англичане приняли мячик. Куда же без них! И… мячик оказался с сюрпризом.

– И никто не может достоверно утверждать – кто все это устроил.

– Доказать, князь. Доказать! – улыбался Вильгельм. – Все отлично понимают, кто автор, но доказать это практически невозможно. Вот в чем прелесть! И этот автор все отрицает. Но масштаб и красота! Это просто потрясающе! Франция и Англия устроили матч в теннис, играя не мячом, а переполненным ночным горшком. Каждая подача, вы понимаете⁉ Каждая подача приводит к усугублению позора! Боже! Это прекрасно!

– Ваше величество, мачт начался чуть раньше. Со статьи этой по наследственностям.

– Фу! Мерзость! – скривился Вильгельм. – Не хочу это даже и вспоминать. Вы серьезно думаете, что эта статья как‑то связана с кузеном?

– Ходят слухи, что он написал эту статью для внутреннего использования, дабы отговорить старшего брата от брака с Алисой Гессенской. То есть, она была изначально тезисами для родителей и брата.

– Вы серьезно? – нахмурился кайзер.

– Это только слухи, ваше величество. Хотя и вполне правдоподобные. Их семья уже отчаялась отговорить наследника от этого брака. Слышали о недавних изысканиях?

– Нет, – покачал головой Вильгельм.

– Императрица заказывала аудит имперских законов у трех очень авторитетных юристов, профиль которых – династическое право. Их заключения она прислала в альманах Гота. И его издатель не знает, что делать. Внесешь поправки – спровоцирует грандиозный скандал. Проигнорируешь – тоже.

– Что за поправки?

– В Германской империи они нашли только один царствующий дом – ваш, и ни одного владетельного, из‑за утраты суверенной власти над землей. Иными словами, брать в жены Алису Гессенскую наследник престола не вправе из‑за того, что юридически это морганатический брак.

– Оу… – несколько опешил Вильгельм. – Ладно. Бог с ним. А как эта статья оказалась у Гексли?

– Кто знает? – пожал плечами Отто. – Императрица отдавала ее на аудит ученым мужам. Может быть, от них? Или от слуг. Здесь довольно сложно даже предположить. Впрочем, это неважно. Георг сумел подстроиться. Помните те статьи от Оливье Старого? Он ведь упредил разбор его дома через радикализацию удара по британскому. Они были написаны достаточно провокационно и сально, чтобы Лондон не остался в стороне и приложил все усилия к недопущению новых разборов. И Ротшильды – самый влиятельный род финансистов, тоже под ударом оказались неспроста. Как итог – за всеми газетами установлен негласный надзор. И будьте уверены – ни одна статья такого толка больше не проскочит.

– Хм… интересно. – задумчиво произнес кайзер. – Вы думаете, что это была защита?

– Очень на то похоже, ваше величество. Из‑за утечки. А потом он просто воспользовался моментом и бил то французов, то англичан, когда они подставлялись. Учитывая то, что все удары его так или иначе, уходили англичанам, рискну предположить, что это все – месть за утечку. И он скорее всего, винит именно англичан.

– Вы имеете в виду то варьете[3], в которое он превратил свой водевиль?

Бисмарк улыбнулся в усы. Но шире положенного.

– Пять, князь! Слышите? – продолжал Вильгельм. – Он пять раз за один вечер водил дам в библиотеку! В остальное время рассказывая им байки о том, что вся сила мужская и ум от естественной близости мужа и жены. Чем чаще – тем лучше.

– Это было бесподобно, – ровно произнес Бисмарк, глаза которого смеялись.

– Мой князь, вы понимаете, что он устроил? – начал вдохновлено говорить Вильгельм, отчего Бисмарк с трудом удержался от желания закатить глаза. – В наш век телеграфа, паровой машины и биржевых торгов, когда мужчины в Европе выродились в маклеров и адвокатов, появляется человек, который ведет себя так, словно на дворе времена Беовульфа! Он входит в чужой медовый зал и берет все, что хочет. Славу. Женщин. Эль. Это же оживший эпос! Гренделя, правда, он им так и не убил.

– Насколько я могу судить из донесений, – максимально ровно произнес Отто, – Гренделем там был именно он.

Вильгельм, что выхаживал по кабинету весь разговор, замер.

Медленно повернулся к Бисмарку.

И захохотал!

Да так, что задребезжали подвески на люстре.

– Черт возьми! Именно! Вот что значит свежий взгляд! А то я, грешным делом, пытался найти аналогии с образом рыцаря из старинной баллады Herr Mannelig. Помните ее?

– Конечно, ваше величество. – кивнул Бисмарк. – Прекрасная история о том, как рыцарь провел ночь с прекрасной троллихой, а утром убежал к жене.

Кайзер снова хохотнул, но сдержанно.

– Вечно вы так, князь. Впрочем, за этим я вас и позвал, старый вы ядовитый гриб. Итак, – Вильгельм, внезапно остановившись, сел напротив, и от его театральности вдруг не осталось и следа. – Что происходит в России? Только честно.

– Ваше величество, честно я могу сказать только одно: не знаю.

– Но вы ведь что‑то думали по этому вопросу?

– Мне кажется, что у них родился хоть кто‑то не только с головой, но и энергичный, решительный. Так не часто, но бывает. То, что он не наследник ситуацию смягчает. Но он сын императора, что крайне неудачно для многих. Его не задвинуть просто так. В первую очередь, это печально для Англии и Франции. А вот для нас… для нас все зависит от того, как мы себя поведем.

– Вы исключаете мистическую версию?

– Я не лорд Розбери, ваше величество. Да, я порой позволяю себе выпить, но никогда не увлекаюсь до такой степени, чтобы мне начинали мерещиться черти и всякие сказочные существа.

– Говорят, что лорд стал очень набожным последние недели.

– Допился, – пожал плечами Бисмарк.

– А вы как всю эту мистику объясните?

– Мальчик системен и неглуп. Это главное, что следует понять. Все эти его скандалы – инструмент, не более. Он ими бьет как плетью своих политических противников. Одни думают, что он шут, другие, что он сказочное существо, третьи еще что‑то. Георг же только круче заваривает эту кашу, используя ее в своих целях. Не удивлюсь, если он сам все эти байки про себя и распускает. Это очень хорошо видно по его комбинации на дне рождения наследника. Половина Лондона его боится и ненавидит, другая половина им очарована, и обе половины друг с другом грызутся. И все это без единого выстрела, договора или пенса. Это все не мистика. Это холодный разум и решительность, лишенная предрассудков. Хотя…

– Что? – оживился кайзер.

– Пять выстрелов он все же сделал, но совсем иного толка. – произнес Бисмарк невозмутимо.

А Вильгельм прыснул смехом, когда понял, что он имеет в виду.

– Представьте, что Вольтер окончательно утратил совесть, а потом занялся бы политикой. – продолжил Отто. – И никакой мистики не нужно. Будьте уверены, Европа бы стояла на ушах также или даже хуже.

– Мы можем ожидать развала союза России и Франции?

– Все зависит от нас.

– От нас?

– Теодор вам разве не передал, что Георг предлагает поторговаться? Вы уже обратили внимание, что во Франции больше ни одна собака про него и про Россию ничего дурного не пишет? В какой‑то момент это началось, а потом резко, как обрезало.

– Окрикнули из Санкт‑Петербурга?

– Просто Георг позволил части его беседы с Теодором попасть на стол президенту. – улыбнулся в усы Бисмарк. – Пока их союз держится на августейшей чете. Но все, что я слышу о здоровье императора, мне не нравится. Он явно сдает. И быстро.

– Его наследник боготворит Францию и Англию.

– Его наследник не может думать ни о чем, кроме юбки одной дамы. А точнее того, что под этой юбкой.

– Так или иначе, императрица обладает слишком большим влиянием на своих сыновей, чтобы дружить с кем угодно, главное, чтобы против нас. – хмуро произнес кайзер.

– Не на всех, – снова улыбнулся Бисмарк. – Георг пошел в нее характером. И злые языки говорят, что у них порой бывают удивительно острые и яркие пикировки. Этот вольтерьянец не стесняется отстаивать свои взгляды и интересы не только крепкими аргументами, но и самым банальным высмеиванием. Он ведь и раньше любил пародировать других и насмехаться.

– Это так, – кивнул Вильгельм и улыбнулся, так как вспомнил смешные моменты. – Но ей богу – мягко и как‑то по‑доброму.

– Характер с годами у нас не улучшается, увы, – развел руками Бисмарк.

Вильгельм встал.

Прошелся по кабинету и остановился у окна, за которым шел мелкий снег. Постоял так где‑то с минуту, что было на него не похоже. Ибо всем своим естеством напоминал ртуть, почти всегда находясь в движении.

– Не хочу вас обманывать, князь. Официально вернуть вас на службу я не могу. Партия при дворе сложилась крайне остро настроенной к вам. Кроме того, двум капитанам на одном мостике тесно, мы оба это знаем.

– Я и не рвусь, ваше величество. В мои годы куда больше важны колени и погода, от которой они ноют.

– Не лукавьте снова, князь, – усмехнулся Вильгельм. – Я ни за что не поверю, чтобы такой человек, как вы довольствовали столь малым. Это противоречит вашей природе. Впрочем, неважно. Я хочу, чтобы вы поехали в Санкт‑Петербург как частный человек. Знатный путешественник, который собирает впечатления для мемуаров, поэтому решил прокатиться по местам старой службы. Впрочем, это не обязательно. Ссылайтесь на что хотите.

– Император меня не любит. Императрица не выносит. – ровно заметил Бисмарк.

– Императрица не выносит и меня, – произнес Вильгельм, вернувшись к столу. – И всю Германию заодно. Поэтому я не могу, да и не хочу посылать официальных лиц, равно как и проводить переговоры. Мне нужны не они. Я хочу понять их настроения и обстановку. Правда ли император так плох, как доносят? Правда ли наследник так пуст. И главное – Георг. Мне очень важно понять, чего он хочет на самом деле.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только шагами кайзера.

Бисмарк же молчал и думал.

Долго.

Очень долго.

Потом протянулся к графину и наполнил две рюмки. И произнес:

– Условия у меня три.

– Слушаю. – охотно кивнул кайзер.

– Первое. Я ни перед кем не отчитываюсь письменно. Ни сейчас, ни потом. Все, что я узнаю, расскажу вам лично, с глазу на глаз.

– Принято, – без паузы ответил кайзер.

– Второе. Никаких поручений, ни в каких документах не должно фигурировать. Ваше задание может утечь и все может сорваться. Есть каприз старика. Не более. Да и вообще, лучше бы вы мою поездку вообще как‑то осудили. Дескать, что я там забыл, старый дурак.

– Подумаю, как это все обставить. Третье?

– По возвращении вы дадите мне договорить до конца, прежде чем совершите какую‑нибудь величественную глупость.

Вильгельм пару раз хлопнул глазами.

И расхохотался.

Снова.

И снова тряслись подвески.

После чего подошел к столику и подняв рюмку, произнес:

– За вас, князь!

[1] Водевиль – это легкая комедийная пьеса, в котором смешные диалоги и бытовые перипетии постоянно сменяются веселыми куплетами и танцами.

[2] Вильгельм II был потомком Павла I (Мария Павловна – ее дочь Августа – ее сын Фридрих III – его сын Вильгельм II), будучи его праправнуком. Георгий Александрович также приходился Павлу I праправнуком через Николая I, Александра II и Александра III. То есть, технически Георгий и Вильгельм – четвероюродные братья. Кузен же как маркер принадлежности употреблялся не только к двоюродным, но и порой к более далекой родне. Можно и иначе считать – через жену Николая I, которая приходилась родной сестрой Вильгельма I. В этом случае получалось, что Вильгельм Георгию дядя, троюродный.

[3] Варьете как жанр довольно близок к водевилю, отличаясь, прежде всего, значимым акцентом на пошлых и сексуальных аспектах, но и комедийная составляющая присутствует далеко не всегда.

Часть 3
Глава 3

28 января 1894 года. Санкт‑Петербург

Снег.

Много снега.

И он не убран.

Моя душа прямо изнывала от тоски. Ей ужасно не хватало снегоуборочной техники на улицах столицы и дворников с ведерками, которые все подряд солью засыпают. Такой ядреной, что обувь расползается в считаные недели, а всюду стоят лужи даже в приличный мороз.

Вместо этого был просто снег – притоптанный и укатанный, ну и весьма грязный. И дворники с лопатами, которые таки чистили тротуары. Но не сильно. Скорее даже не чистили, а выравнивали. Снег‑то все равно девать было некуда. Питер же. Все было построено буквально впритык. И просторных газонов, на которые можно за зиму накидать гору в несколько метров снега, тут почти что нигде и не имелось. Вывозить же снег и сваливать в реки да каналы в теории было бы можно, но транспортных мощностей тупо не хватало. На телегах же особенно не развернешься с такими задачами, без парализации всей транспортной системы города…

Наконец, я доехал до полигона.

На автомобиле.

Том самом, что безумно напоминал внешне «жестянку Лизи», хотя имел во многом иное наполнение. Их уже, к слову, произвели сто семнадцать штук. Дюжина из которых составляла императорский гараж.

Папе понравилось.

Он освоил управление и водил сам. Но мало и редко, ссылаясь на то, что «эта чертова коляска воняет и дребезжит». Мама тоже водила. Причем намного больше, чем отец. Прям сильно больше. Увлеклась.

Я же пошел дальше.

Грузовик пока «рожали», а я занялся модернизацией того, что имелось.

Аккуратной.

Сначала, еще весной прошлого года заказал себе пневматические шины нового типа. С камерой и покрышкой. Причем последняя была усилена армированием. Как там исторически все шло я не знал, поэтому заказал так, как видел у знакомых в гараже в прошлой жизни. Там в 90‑е вручную ремонтировали покрышки, наваривали протектор и мудрили всячески. Денег‑то не было ни у кого, вот и вертелись. Вскрытых покрышек я там и насмотрелся. А сейчас – заказал, что вспомнил.

Поэкспериментировали немного.

И сами того не ведая, проскочили добрых лет тридцать эволюционного развития, шагнув в 1920‑х. Минуя крайне неприятный этап с сильно накачанными камерами, пробой которых напоминал взрыв.

А тут – раз и все как надо.

Просто потому, что я знал, а технологии позволяли.

И протектор сделали, и правильно армированные покрышки, и камеры с ниппелями, и обода не слишком узкие. Разве что сам диск пока оставался велосипедного типа со множеством тонких спиц.

Пока.

Впрочем, это уже было мелочью. Местные, кстати, анахронизма не чувствовали, а мне требовалось ехать. И по грязи да снегу в том числе.

Да, коробку перемены передач мы оставили старую – на три прямые скорости, добавив к ней только муфту реверса. Отдельную. Хрень? Может быть. Но коробку мы только разрабатывали нормальную, а ехать требовалось уже вчера.

А потом, ближе к осени, на автомобилях моего парка поставили еще одну муфту – пониженных оборотов.

Колхоз?

Еще какой. Но оно ехало. В том числе на плохих дорогах, по грязи и снегу.

Зимой же я пошел еще дальше. Мне изготовили широкие колеса с развитым протектором. Скорость на них набиралась плохо. Бензин выжирался как не в себя. Но по снегу моя «жестянка» теперь перла очень приятно, как и по серьезной грязи.

Именно на таких колесах я и прикатил к полигону.

– Георгий Александрович, – произнес Эммануэль Нобель, – рад вас видеть. Как вам новые покрышки?

– Отлично! Просто отлично! Для бездорожья самое то. Но расход топлива невероятный. Ощущение, что я за собой носорога волоку.

– Вы понимаете, что это значит⁈ – воскликнул он.

– Это значит, что мы на верном пути, – улыбнулся я и похлопал его по плечу. – У вас все готово?

– Только вас ждали. Солдатам провели инструктаж и познакомили их с оружием, позволив поупражняться в перезарядке и прикладке. Но пока с макетами патронов.

– Отлично. Просто замечательно…

Мы прошли к стенду.

Здесь уже стояли стрелки – добровольцы, набранные из нижних чинов столичного гарнизона. Не бесплатно, разумеется. Им платили по три рубля за полный день испытаний. Плюс хорошо кормили. Но брали лишь один раз. Чтобы чистота эксперимента сохранялась и получилось как можно больше солдат прогнать через этот фильтр. Как для статистики, так и для социального эффекта.

Люди ведь болтают.

А солдаты – те же люди.

И вряд ли они что‑то скверное бы рассказывали о том, кто их от пуза кормил и денег дал за один день стрельб больше, чем квалифицированному рабочему за полную смену. Формируя тем самым по армии нужные настроения через «сарафанное радио».

– Начали, – скомандовал я.

И завертелось.

Цикл испытательных стрельб уже удалось неплохо отработать. Мы даже чуть в стороне поставили отапливаемый ангар для грязевых и прочих испытаний. Все же зима и мороз немало мешали и требовали определенных компенсаций.

Деньги были.

Желание было.

И мы действовали.

Подключение Эммануэля Нобеля к разработке карабина кардинально изменил процесс. Он не был оружейником. Что внезапно оказалось плюсом, так как он не имел корпоративных тараканов. И сумел без всяких стеснений подключить добрую полусотню специалистов высокой квалификации для помощи.

Цель‑то была какая?

Правильно.

Сделать оружие максимально технологичным, надежным и удобным в эксплуатации. То есть, не только в стрельбе, но и в ремонте. А над душой еще я стоял с разными идеями, которые сильно опережали эпоху. И с каждой волной, с каждым подходом получалось все сильнее и сильнее вылизать технологически оружейный комплекс. Не только карабин. Нет. Патрон тоже претерпел изменения. Например, пришлось ему немного сузить плечи, увеличивая конусность.

И это касалось вот буквально всего.

Из‑за чего, когда я брал в руки этот карабин, то не мог отделаться от ощущения, что это образец конца XX или начала XXI века, только изготовленный консервативно – без пластика.

Надо карабин почистить?

Задний верхний пин поддел ногтем. Вытащил. Откинул крышку ствольной коробки. Чуть отвел затвор назад и извлек его.

Все.

Можно чистить.

Надо сильнее разобрать?

Подцепил ногтем задний нижний пин. Вытащил. И вынул lever‑action. Частью сверху, частью снизу.

И так вот буквально во всем. Карабин буквально голыми руками разбирался на пригодные для обслуживания модули. Максимум – используя, как подспорье уже извлеченные детали.

Самые жаркие споры шли вокруг пачечного заряжания. Но я не собирался отказываться от него в угоду обоймы. Слишком уж оно давало колоссальное преимущество в скорости перезарядки и стойкость к загрязнению. Обойма ведь требовала «слепой» шахты магазина, в которой грязь накапливалась. А пачка шахту имела сквозную, что позволяло при перезарядке выдавливать загрязнение из магазина следующей пачкой.

Но офицеры выли.

Дескать, без пачки стрелять нельзя, а вдруг придется?

Поэтому пришлось ввести простую плоскую пружину, которая при отсутствии пачки не давала патрону проваливаться в шахту. Позволяя вести огонь в однозарядном режиме. Ну и пачка сама просто так не вываливалась. Ее надо было продавливать вниз новой. Что открывало возможность ее доснаряжать, как обычный магазин.

На мой взгляд – муть.

Но для очень многих офицеров это был вопрос крайне важный, поэтому пришлось пойти навстречу.

А вот прицельные приспособления нравились всем. Крупные, удобные и расположенные достаточно высоко. Из‑за чего вжиматься лицом в приклад не требовалось. Да и сам приклад имел несколько необычную для эпохи специфику. Его «пятка» была переменной толщины и ставилась на два массивных болта. Надо? Сделали приклад покороче. Надо? Подлиннее. Подгоняя под длину рук…

Бойцы взяли свои карабины.

Зарядили их.

И открыли огонь…

– Быстро стреляют, – заметил Сергей Мосин и вскинул бинокль. – Кучно. Какая дистанция? Сто шагов?

– Да, – отозвался Мельхиорович.

Он косился на Сергея и откровенно ревновал.

Серьезно.

Николай Обручев нашел способ поставить именно Мосина наблюдать за опытами от Военного министерства. А я помог ему материально, закрыв все основные финансовые трудности, которые он испытывал в связи со сложной женитьбой. Безвозмездно. Ну он и втянулся.

Изначально очень скептичный и прохладный, он внес уже изрядное количество предложений по доработке. И Квашневский откровенно его ревновал, опасаясь, что тот присвоит его славу разработчика.

Зря.

Сергей Иванович не был альтруистом, но и слишком амбициозным тоже. Он просто испытывал определенную благодарность за мою помощь. А сверх того, ему вполне нравилось работать с новым интересным оружием. Да, у него немного «подгорало» от мысли, что «трехлинейка» явно будет снята с вооружения, так и не повоевав. Но я эту боль тушил идеей о том, что вижу во взводе пару бойцов с полноразмерными винтовками. Вроде трехлинейки. Только ее нужно доработать, излечив от «тяжелого наследия Драгомирова».

В общем – мы сработались.

Да так, что именно с его помощью мы довели свои револьверы. Те самые, Smith Wesson№3 русские, которые я и так уже доработал изрядно. Но не устранил главный недостаток – маленькую емкость магазина. Всего шесть патронов 44‑ого калибра.

Да, быстрая перезарядка.

Да, но…

Хотелось больше. Хотя бы для своей личной охраны. И мы нашли решение. Странное, но решение.

Дядя Вода уже построил завод по производству патрона для мелкашки. Поглядели мы на него. Поглядели. Да и решили сделать на его базе что‑то более прогрессивное и горячее. На выходе у нас получилось нечто похожее на.22 WMR, только с капсюлем центрального боя и с приличной энергетикой.

Пулю мы ставили не свинцовую, а платиновую, в золотой оболочке. Дорого. Факт. Но и вес у нее получался практически вдвое больший. Что в сочетании с баллиститом позволяло выжимать с патрона аж семьсот джоулей. Причем пули мы ставили экспансивные с мягким обтекателем.

Каждый выстрел получался буквально на вес золота.

В самом прямом смысле слова.

Зато настильность отличная, энергетика почти вдвое выше старого патрона при меньшем импульсе отдачи[1]. Но главное – это двенадцать патронов в магазине.

Двенадцать!

С учетом обоймы быстрой перезарядки – песня…

И только я размечтался, как услышал звук двигателя.

Мои‑то авто стояли заглушенными. А тут явно кто‑то ехал. В столице автомобилей было не так уж и много, да еще на нормальных колесах, позволяющих нормально ездить зимой. Отчего я даже удивился и обернулся, отвлекаясь от опытных стрельб.

Это оказался Ники.

Он, несмотря на статус наследника, ограничился одним автомобилем и сам им не управлял. Мог, но не хотел. И именно он сейчас вылезал с задней двери «жестянки».

Вышел такой и стоит, осматривается.

Я подошел к нему и вполне приветливо улыбнувшись, протянул руку, произнеся:

– Рад тебя видеть. Решил взглянуть на стрельбы?

– Ты говорил, что мои деньги вернешь по первому требованию. – несколько нервно произнес он.

– Так и есть, братец. А что‑то стряслось? Тебе куда и как их вывести?

– Там надо оставить.

– В Нью‑Йорке?

– Да. Вот на этот счет положишь? – произнес он, протянув мне бумажку, неловко извлеченную из кармана.

– Это твой? Решил и сам поиграть на бирже?

– Нет, – еще более нервно, чем требовалось, ответил он.

– Что ты задумал? – нахмурился я.

– Ничего, – пожал он плечами. – Просто хочу, чтобы деньги полежали там. С этим могут возникнуть сложности?

– Никак. Считай, они уже там. – сказал я, убирая бумажку в карман.

– Спасибо. – произнес он и направился к автомобилю.

– А стрельбы? – как‑то невпопад ляпнул я. – Сам понимаешь, эту суету могут заметить.

– Кто? – напрягся братец.

– Так, за тобой филеры ходят. Ты разве еще не понял? Я поспрашивал – наши. По приказу императора. Но вряд ли это отец, скорее мать распорядилась.

Ники нервно сглотнул.

Побледнел.

И неловко улыбнувшись, произнес:

– Показывай стрельбы. Действительно, давно ничего такого не видел.

– Ты только глупостей не совершай, хорошо? – приобняв его за плечо, произнес я. – Отец на ладан дышит. Хочешь все это говно сам разгребать?

Он вздрогнул.

Сильно.

Но промолчал.

Мы же тем временем прошли к стрелкам, которые расстреляв норму из моего карабина, брали трехлинейки и повторяли упражнение уже из них. Как раз их только раздали, и они готовились начать стрелять.

Мосин глянул вполоборота и резко подобрался.

– Цесаревич, господа, – негромко, но достаточно отчетливо произнес он, подходяще для того, чтобы окружающие расслышали, а потом и солдаты.

Несколько секунд.

И по полигону прошла такая волна звуковая.

– Это надолго? – после минутной пальбы спросил Ники.

– Ты с ней давно виделся? – спросил я встречно.

Брат вздрогнул.

– С кем?

– Да брось, – продолжил я. – Ты сам не свой. А таким ты бываешь только после общения с Алисой. Со дня рождения дяди Берти прошло пара месяцев. А ты снова взвинченный.

Он промолчал.

– Она тут? В Питере?

Он побледнел натурально до состояния полотна, но все равно промолчал.

– Она, я надеюсь, инкогнито?

– Да. – глухо произнес он.

– Хорошо. Ты понимаешь, что мама будет в бешенстве?

– Да. И поэтому мне нужна твоя помощь.

– Какая?

– Мне нужно тихо обменять двести тысяч рублей на золотые монеты и вывести их из страны.

– Братец, скажи мне как на духу, как русский немец русскому, ты рехнулся?

– Что? – как‑то нервно переспросил он, выпучив глаза.

– Прошу, не делай глупостей.

– Если что пойдет не так, императором станешь ты.

– А ты меня спросил? Я мечтаю о Федониси, о Тендре, о Трафальгаре… И ты предлагаешь это все променять на корону и возможность до старости надувать щеки, собирая лучи ненависти? Добрый ты.

– Брат, – взял он меня за плечо. – Я не могу без нее.

– Это наваждение.

– Нет.

– Ты понимаешь, что…

– Жорж, прошу!

– Это же убийство, Ники. Отец если сразу не умрет от разрыва сердца, окажется в бешенстве и скончается от разрыва чего‑нибудь еще.

– Я не смогу без нее.

– Никогда не слышал песню Тристана?

– Что? – нахмурился Ники.

– Если вы на женщин слишком падки, в прелестях ищите недостатки, станет все намного проще. Понимаешь? – напевая, я его приобнял. – Девушка стройна, мы скажем мощи. Умницу мы наречем уродкой. Добрую объявим сумасбродкой…

– Жорж! – воскликнул Ники, скидывая мою руку. – Не смей! Я ее люблю! – достаточно громко, чтобы все вокруг даже повернулись на нас.

– Продолжайте, господа, продолжайте, – без малейшего стеснения произнес. – Мы с братом спорим о живописи, и мои шуточки по поводу любимой картины он воспринимает слишком близко к сердцу.

Несколько секунд.

И все смотревшие на нас вернулись к своим делам. А я повернулся к наглухо ошарашенному брату и спросил:

– И ты считаешь, что это нормально? Ты Алисой буквально одержим.

– Пусть так, – глухо произнес он. – Я пойду на все, лишь бы она стала моей.

– То есть, ты готов ради близости с красивой женщиной пустить все по известному месту? Серьезно?

– Я просто устал, Жорж… и просто хочу быть счастлив.

– А мы? А как же мы?

– Ты не понимаешь, – покачал головой Ники. – Ты всегда был любимым сыном. И мама всегда закрывала глаза на твои шалости. А я… я был всегда в тени. Я всю жизнь старался, но… так и остался в глазах родителей ребенком. Мама гордится твоими выходками. А мне она до сих пор норовит попу вытереть. Я так больше не могу. Я… Серьезно. Я нашел женщину, которая видит во мне мужчину. И я… поверь, мне все остальное неважно.