Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 39 страниц)

Наследник империи. Том 2

Пролог

1 апреля 1893 года. Варшава

– Ступайте, – произнес Николай Александрович, – я пойду посплю. Что‑то скверно себя чувствую. До завтра вы свободны.

Свита чинно поклонилась и позволила цесаревичу уединиться в своих покоях. А сама оживленно расползлась. Время было еще довольно раннее, чем они и хотели воспользоваться.

Цесаревич же выждал до сумерек.

Переоделся в партикулярное платье самого нейтрального вида и, прихватив своего адъютанта, направился на выход. Но не парадный, а для слуг. Не побрезговал. Туда, где его уже ждал извозчик, нанятый адъютантом загодя.

– Трогай, – приказал Ники, и пролетка бодро покатилась по улицам Варшавы…

Письмо Алисе, которое желала мама, он написал. С задержкой в несколько дней. Правильное. Выверенное. Безупречное. Мария Федоровна его даже похвалила. Но до того, буквально через час после скандального разговора, он написал иное послание и передал по доверенным каналам.

Яркое и очень искреннее.

В нем он признавался Алисе в любви, в том, что он от нее не отступиться и что следом должно прийти ужасное письмо, которое его заставили написать. Но его нужно сжечь не читая. А если и читать, то знать – это не он…

Мама казалась довольной.

С ее колокольни все выглядело так, словно сын совсем немного погрустил и успокоился. А вся эта «гессенская блажь» выветрилась из его головы. Он ей вообще стал нравиться. Собранный, серьезный. Начал интересоваться делами армии. Особенно на германской границе. И слова умные говорил. Вроде как за Жоржем повторяя, но на свой лад. Поэтому, когда командующий Варшавский военным округом пригласил его, мама даже не стала переживать. Отпустила с чистым сердцем…

Пролетка быстро домчала до парка и выгрузив пассажиров, осталась их дожидаться. Извозчику дали денег вперед, оплатив и простой, и беспокойство. И пообещали накинуть сверху.

Николай быстрым шагом продвигался по парку, который в отличие от столицы уже в известной степени расцвел. Снег и лед сошли, а все вокруг утопало в молодой зелени.

Алиса стояла у балюстрады. Простое темное платье и шляпка с вуалью. Рядом компаньонка, отступившая при его появлении и начавшая с преувеличенным вниманием изучать уток.

– Я чувствую себя героиней какого‑то романа, – нежно улыбнувшись, произнесла Алиса. – Все эти странные письма, телеграммы… эта встреча инкогнито. Милый Ники, что происходит?

Его губы дрогнули.

– Я люблю тебя. Полюбил сразу, как увидел. И с тех пор чувство только окрепло.

– Ники… милый мой Ники. Я тоже тебя люблю. Но зачем вся эта таинственность?

– Ты сожгла второе письмо?

– После того как прочла. И ничего не понимаю. Это мама тебя заставила его написать?

– Я должен сказать. Сейчас. Потому что во второй раз у меня может не хватить духу. Ты должна знать, почему все стало так трудно. Это не политика. Вернее, не только политика. Это… – он задержал дыхание и ненадолго закрыл глаза. – Моя семья полагает, что ты больна. Что ты носишь болезнь в крови. Ту, от которой умер твой дядя Леопольд и твой брат. Малокровие. Они боятся, что наши сыновья могут родиться с этим, а наших дочерей из‑за подозрений никто не станет брать замуж. Их пугает одна мысль о том, что наследник русского престола может умереть от царапины.

Он выпалил это и замер, боясь взглянуть на нее.

Она не отвечала.

Было тихо. Если не считать звуков природы и далекого смеха какой‑то незнакомой компании.

– Алиса… – тихо произнес Николай, поднимая на нее глаза. – Ты сердишься?

– Нет, – ответила она, но тональность была такая, что сомнений в изрядной злости не возникало. – Твоя семья считает меня больной. И ты тоже?

– Я в это не верю! – быстро и горячо произнес Николай. – Слышишь? Не верю! Ты здорова!

– А если нет?

– Даже если так – это ничего не меняет. Для меня.

Алиса подняла вуаль.

Глаза у нее были сухие и очень серьезные. Минуту она помолчала, после чего спросила:

– И что же нам делать, Ники?

Николай открыл было рот, чтобы сказать свое привычное «нужно подождать». Но осекся, не произнеся ни звука. Потому что перед его глазами вдруг встал Жорж.

Мама с самого его возвращения с Кавказа ставила брата в пример. Часто. Слишком часто. Он, Николай лишь терпел это, кивал и улыбался. Злился. Нередко сильно. Раздражаясь тому, что его старания не находят признания. Но… сейчас задался неожиданным для себя вопросом: что бы сделал Жорж?

Ему казалось, что брат творил все, что хотел.

Чудил на всю империю.

Гонял на этих громыхающих моторных колясках под окнами отца. Стрелял по картам на приемах дяди. Давал интервью, от которых у половины Петербурга делались нервические припадки. Спал с кем попало. Позволяя себе задирать юбки даже чокнутым поэтессам, от которых все вокруг шарахались.

И что же?

А ничего.

Папа ворчал, мама воздыхала, и оба смотрели на него с плохо скрываемой гордостью. Лишь изредка вспыхивая раздражением, когда он вытворял что‑то особенно рьяное. Но ему все сходило с рук. Вот буквально – все.

Бисмарк же, как ему тут шепнули, даже назвал Георгия вольтерьянцем старой закалки. И вообще, оценивал высоко.

Почему?

Николай сколько ни думал, ответа не мог найти. Его самого, Жоржа, не спрашивал, тот после возвращения его невероятно бесил. Казалось, что он с ума сошел. Но сейчас цесаревичу в голову внезапно пришел ответ, который объяснял все.

Жорж действовал.

Не спрашивал, не согласовывал, не оправдывался, а действовал, словно тот чертов мушкетер из романа Дюма, который он иногда цитировал. Если бы решил проконсультироваться и посоветоваться, то никто и никогда бы ему не позволил залезть под юбку этой Гиппиус. Отговаривали бы всем миром. Поэтому он просто сделал это с видом «а что такого?»

И так во всем.

А как он забирал себе доходный дом мадам Рукавишниковой? Он, цесаревич, сгорал от стыда. Но не Жорж. Тому вообще, казалось, было плевать. Миша даже помянул поговорку «ссы в глаза – все божья роса». И она была не в бровь, а в глаз.

Ну что же… Значит, и ему пора становиться таким. Если не во всем, то хотя бы в главном деле своей жизни. Каковым он почитал отношения с Алисой.

Где‑то на второй минуте гробового молчания Ники произнес:

– Нам надо обвенчаться.

– Что?.. – ахнула Алиса, глаза которой округлились до невероятных размеров.

– Обвенчаться, – повторил Николай тверже. – Не просить. Не ждать. Не выторговывать согласие годами. Ты примешь православие, и мы тихо обвенчаемся. Лучше за границей, когда я буду с каким‑нибудь официальным визитом. Священник, двое свидетелей и все. А потом я просто поставлю папу перед фактом, что теперь ты моя жена перед Богом и сделанного не воротишь.

– Ники… – она словно бы задохнулась, но быстро взяла себя в руки. – Это же… безумие! Совершенно невероятный скандал! Твоя матушка…

– Матушку мы переживем, – сказал Николай с неожиданной для него жесткостью. – Она проглатывает как‑то все чудачества Жоржа, так что смирится и с нашим венчанием.

– А если нет? Если твой отец не простит? Ты понимаешь, что он может лишить тебя прав?

– Понимаю.

– И что тогда? Как мы будем жить?

– Ответ подсказал Жорж, который шантажировал маму, заявляя, будто бы возьмет одну из своих любовниц и уедет в Новый Свет. Грубо. Пошло. Но, как мне кажется, это рабочее решение. Он их умеет находить. Уедем в Америку. Купим землю. И будем там тихо жить, вдали от всех этих скандалов, дворов и безумных правил.

– Ники, я серьезно!

– И я серьезно! – произнес он порывисто, взяв ее за плечи в порыве эмоций. – Я все просчитал. Деньги у меня есть. Свои. Накопления с содержания, подарки и проценты. Около миллиона рублей. Этого много. Нам хватит на три жизни.

Она посмотрела на него странно.

Минута.

– Ну так что? – спросил ее Николай.

– Ты сумасшедший, – прошептала она. – Господи, Ники, ты точно сошел с ума! Что же с тобой сделалось? Ты же всегда был такой… такой…

– Правильный? – криво усмехнулся он. – Да. Был. И есть. Но не в этой ситуации. За тебя я готов бороться до конца. Готов пойти на все.

– Ты ли это?

– У меня год перед глазами живет наглядное пособие. Жорж. Он совершенно несносен, и кажется, что позорит фамилию дважды в неделю, а порой и трижды. Но он живет, Алиса. Понимаешь? Живет. А я присутствую при собственной жизни. Стою в почетном карауле у самого себя. Да, я никогда не смогу стать таким, как он. Но на один по‑настоящему стоящий поступок меня хватит. И пусть он всего один, но в главном. Я мягкий и добрый человек, но я буду за тебя драться. Веришь?

Она молча кивнула.

И по ее щеке поползла одинокая слеза.

– Так что ты ответишь?

– Мне нужно подумать, – сказала она, с трудом справившись с голосом. – Не о том, люблю ли я тебя. Нет. О том, имею ли я право на все это. Видит Бог, я не хочу ломать тебе жизнь.

– Это не так! Ты ее спасешь!

– Ники, милый, дай мне время.

– Сколько?

– Хотя бы несколько месяцев. Заодно и ты остынешь и все взвесишь.

– Я не остыну!

– Подождем до осени, – с нажимом произнесла она…

Часть 1
Глава 1 // Братец Жора

Я понимаю – там мир, в котором ты родился… Но здесь – тот, который мы с тобой делаем лучше, и ты выбрал его.

«Кавказский принц», А. Величко

Часть 1.
 Глава 1

14 апреля 1893 года. Санкт‑Петербург

Я проснулся посреди ночи в холодном поту.

Было тихо.

Лишь в окно мне светила полная луна. Яркая и сочная, словно какой‑то фонарик.

Встал.

Прошел к столику. Налил воды в стакан. Выпил ее. Почесался. Еще налил. Еще выпил. Вернулся в постель.

Сон не шел.

Тупо лежал и смотрел в потолок. И так битый час, если не больше. Сна не было ни в одном глазу. И это притом, что день накануне выдался удивительно наряженный. Я выполнял поручения Макарова и общался с чиновниками из Морского технического комитета. Они видели меня и отрабатывали негласные инструкции. Поэтому на каждое слово мое имели по три бумаги одна хитрее другой.

И так весь день.

Плевый вопрос, который так‑то за полчаса или даже за четверть часа можно решить, я пытался урегулировать весь день ходя кругами без конца и края. Никто мне не отказывал. Нет. Просто водили по кругу, максимально вежливо и тактично. И не справился бы, если ближе к вечеру не достал блокнот и не стал записывать чиновников туда.

– Это еще зачем? – удивился один полковник по адмиралтейству, явно растерявшийся от такого моего поступка.

– А вы думаете, этот боров будет руководить ведомством вечно? – спросил я елейной улыбкой.

Поняли.

Оценили.

Осознали.

И за следующие восемнадцать минут все сделали. Вот буквально все. Этот полковник со мной за ручку прошел по кабинетам и решил вопрос, словно добрая фея.

Донесут Алексею Александровичу?

Кто знает? Но чиновничье чутье сработало верно. Впрочем, другие люди в высокие чины никогда и не пробивались.

Переутомился я там, значит.

Нервно.

И теперь плохо спал.

Тело гудело, а голова работала. На время отключался, но обязательно что‑то будило, и снова часами не мог заснуть. Так со мной бывало и в прошлой жизни.

Вот и сейчас.

Сначала приснился задорный сон, в котором я, словно герой фильма «Эш против зловещих мертвецов», бегал с бензопилой по адмиралтейству. Было весело. Почему проснулся? В туалет захотелось. По маленькому.

А потом…

Потом накатила совесть. Та, которую я списал на берег в 1998 году, вдруг поднялась и поинтересовался – а хорошо ли я поступил с Крупской? Я ж растерялся от неожиданности.

С одной стороны, все было по взаимному согласию. Люди взрослые. Чай, спор, чай, еще чай, потом уже не чай… Никто никого не неволил. Более того, если уж говорить совсем честно, то там и не разобрать, кто большую инициативу проявлял: я или она.

С другой стороны…

Я то знал, что делаю. Чай годиков на самом деле крепко за пятьдесят. А она? Еще девчонка по‑сути. Для меня этот секс был еще одним актом эпатажа для подогрева скандала вокруг меня.

Я двигал фигуры.

Да, порой не руками. Но это ничего не меняло. А она? Зачем ей это все было нужно? Передо мной прямо всплыла она. Обнаженная, но с прямой спиной и взглядом, от которого хотелось то ли извинится, то ли жениться.

Совесть, видимо, ощутив слабину, решила предъявить второй счет. За братца Ники, которому я всю любовь сломал. Но тут уж я не дал ей волю. Взял себя в руки. Знал, каким говном это все закончится. Ходынка, Распутин и Гражданская война…

Нафиг – нафиг, как говорится, и заберите свой график.

Так что я решительно встал.

Включил настольную лампу.

Оделся.

И сел к рабочему столу, чтобы выбросить все эти глупости из головы. Взял газеты – те, что вчера не дочитал. И начал их штудировать, погружаясь в текучку словесного мусора.

Сначала подшивку социалистических изданий, которые мне намедни передал Зволянский. Потом нашу либеральную прессу. И наконец консервативные газеты.

На последних чуть не заснул.

Как, впрочем, и на первых. Не умели ни одни, ни другие нормально работать с газетным жанром. А вот у либералов было занятно. Порой даже интересно. Видимо, на текущий момент все мало‑мальски толковые журналисты трудились на либеральную команду.

Ну, почти.

Суворин тоже старался. В том числе и благодаря моей посильной помощи. Выступая своего рода исключением из правил. Но его и нельзя было отнести строго к консерваторам. Однако с шестидесяти тысяч ежедневного тиража до моего сотрудничества с ним после второго интервью моего, он продавал уже по двести тысяч. Причем спокойно.

А его литературное приложение недавнее, так и вообще разошлось тиражом свыше пятисот тысяч экземпляров. Почему? Потому что Зинаида Гиппиус опубликовала там целую подборку стихотворений, записанных с моих слов. Формально – от ее имени, но на обложку был вынесен тезис: «Стихи, на которые вдохновлял меня Георгий…» Легкий оттенок пошлости. Но интриги никакой. В кулуарах сразу стали говорить о том, что это мои стихи, которые я попросил опубликовать любовницу.

Прямо вот так и говорили.

Да ну и черт с ним!

Суворин неистовствовал! Уникальный материал! Его медийная империя от моего сотрудничества с ним утроила свое могущество меньше чем за год. Утроила!

А ведь мы еще и новости публиковали. Я. Под псевдонимом «Эдуард Ласковый» в жестком, остросатирическом ключе, но без имен и названий. В формате – «письма от неравнодушных читателей». И эта рубрика сама по себе давала весьма немало дополнительных продаж…

Так или иначе, но за чтением всей этой мути я и заснул. Где‑то ближе к пяти утра. Разбудили же меня в полдень.

Деликатно.

Просто Ермолай под дверью рявкнул во всю мощь своих легких «рота подъем» и… не стал входить. Мы с ним условились, чтобы он так делать. А то я под психом от резкого пробуждения могу и пальнуть. На звук. А крик этот истошный в прошлой жизни у меня на будильнике много лет стоял.

Привык.

Он крикнул.

Я же почти пальнул. Выхватил револьвер и проснулся, вставая, так как дверь, из‑за которой донесся крик, не просматривалась сидя.

– Ну? Что там? – крикнул я в ответ.

– Гости к вам, – отозвал секретарь, заглядывая. – К часу званы. Степан Осипович уже прибыли, в малой гостиной сидят. Газету читают. Хмурятся.

– Макаров хмурится? – удивился я.

– Так точно.

– Ладно. Вели подавать кофею. Много кофею. Ведро.

Я встал.

Потер лицо и отправился в ванную комнату. Голова была чугунной, а во рту словно кошки сортир устроили. Зато совесть, что характерно, спала сном младенца. Она у меня существо ночное, как мафия в известной игре, при дневном свете не работает. Да и ночью запускается с огромными сложностями… похлеще, чем половой орган у антагониста в «Космических дальнобойщиках».

Холодная вода.

Бритье. Сам. Привычка еще с той жизни. Не терплю чужую руку с бритвой у горла.

Мундир морского лейтенанта.

Взгляд в зеркало. И удовлетворенный кивок – оттуда выглядывала молодая наглая физиономия с легкой синевой под глазами.

Кружка кофе. Не чашка. Кружка. Поллитровая. Крепкого и сладкого.

Малая гостиная.

Макаров поднялся первым:

– Не спали, Георгий Александрович? – спросил он у меня вместо приветствия.

– Полнолуние. Думал вервольфом обернусь. Но обошлось. До утра пробегал по комнате болонкой.

– Шуточки у вас, – фыркнул он, но беззлобно.

Остальные тоже, но скорее нервно. Здесь ведь присутствовал также Гукасов Павел Осипович, Манташев Александр Иванович и Лианозов Георгий Мартынович. То есть, все из крупных армянских дельцов, которые заинтересовались той моей идеей, высказанной в Аббас‑Тумани. Представляя интерес не только к нефти, но и к новой Византии и своему месту в ней.

– Устал, господа, – произнес я, садясь в кресло. – Вчера весь день бодался с адмиралтейством по пустяшному делу. Казалось, что душу вытрясу. Но это было заблуждение. Вытрясали ее из меня они.

– Зря вы так, Георгий Александрович, – улыбнулся Макаров.

– Зря?

– Многие чины адмиралтейства сегодня вообще спать не ложились.

– И как это понимать?

– Мне бы самому хотелось знать. Что вы им такого сказали?

– Ничего, просто начал записывать в блокнот фамилии тех офицеров, которые мне голову морочили.

– Что делать? – удивился контр‑адмирал.

– Записывать в блокнот тех, кто проявляя особое рвение в поручении Алексея Александровича. Намекнув, что боров не вечен.

– Даже так? – ахнул Макаров.

Остальные же молчали.

– А что такого? Я им просто констатировал очевидную вещь. Генерал‑адмирал уже немолод, да и образ жизни его не способствует долголетию.

– Конечно‑конечно, – кивнул Макаров, хохотнув.

– Я бы многое отдал, чтобы узнать, что они обсуждали, – улыбнулся Манташев.

– О да! – кивнул Гукасов. – Хотя метод… он удивителен.

– А в чем удивительность? Словно «Ревизора» Гоголя вы не читали. – улыбнулся я. – Я уже несколько контор так потряс.

– Да? – немало удивился Макаров.

– Представьте. Какая‑то заштатная контора, руководство которой знает, что ворует или творит что‑то скверное. К ней подходит человек и с деловым видом начинает осматривать фасад… – начал рассказывать я одну из самых сочных сцен в экранизации «12 стульев». А именно эпизод, где Остап Бендер подошел к богадельне.

Я ведь действительно попробовал. Думал, погонят. Но нет – прокатило. В эти годы еще не существовало сотовой связи, и появление такого рода чиновников нельзя было проверить через «звонок другу». А в лицо всех не знали. Поэтому и боялись таких наглецов.

– … вот, господа, так и живем. – закончил свой я рассказ с примерами.

– Но так то мелкие конторы, а тут целое адмиралтейство! Да и испугались они иного.

– И да, и нет. – возразил я Макарову. – Понимаете, у нас даже император не может начать направо и налево с должностей снимать. Его просто не поймут. Тем более, генерал‑адмирал. А я им если и стану, то не завтра и не послезавтра. Это долгий путь. Многие из них уже на пенсию уйдут. Чего им боятся‑то? Значит, тревога связана не с этим.

– Хм… вы думаете?

– Они бы не стали так нервничать, если бы их не было за что повесить. И физически, то есть, за шею, и юридически, то есть, за дело.

Все промолчали.

Это было остро. Слишком остро, чтобы комментировать даже в таком малом кругу.

А потом мы перешли к вопросам нефти.

– Павел Осипович, – произнес я, – с нашего последнего разговора прошло много времени. Вы обдумали сценарий переноса переработки нефти в Саратов и среднюю Волгу?

– Так голод, Георгий Александрович. Последние два года там голод.

– Голод пройдет.

– Мы попробовали зайти к местному губернатору, но ему не до нас. Она меня с трудом принял и явно терпел больше из вежливости.

– Господа, – подал голос Макаров, – князь Борис Борисович Мещерский весь прошлый год боролся с холерой и прочими бедствиями. Не стоит судить его строго.

– Сегодня же напишу ему, – серьезно произнес я. – Эпидемии – это ужасно и крайне важно, но перенос переработки нефти к нему в город позволит ему очень укрепить бюджет губернии.

– Ему сейчас не до того, Георгий Александрович. Людей бы спасти.

– Одно второму не третье.

– И все же…

– И все же стоит с ним поговорить. Надо посмотреть, может быть, получиться съездить туда летом.

– Вас туда не отпустят. – покачал головой Макаров. – Холера.

– Посмотрим. Впрочем, это вопрос второстепенный. Павел Осипович, вы глянули на город и округу? Прикинули, где и как можно развернуться?

– Да.

– Может, стоило бы разместить завод в Москве? – подал голос Лианозов.

– Почему?

– В Саратове мало рабочих рук, тем более компетентных. Будет сложно.

– А логистика? – спросил я. – До Москвы везти намного дальше. И если до Саратова можно возить танкерами класса река – море, то есть, наливая их в Баку и разгружая в Саратове, то до Москвы так не получится. Ока извилиста и сложна в навигации, Москва‑река же совсем мелкая, особенно летом[1].

– Все так, – кивнул Лианозов. – Но в Саратове нет рабочих рук.

– Надо их найти и завести. Кто‑нибудь уже проводил подсчеты?

– Вы уверены?

– Да, – кивнул я. – Москва и так перегруженный город. И в нем слишком большое влияние имеют старообрядцы. Усиливать их я не желаю.

– А чем они вам не нравятся? – спросил Макаров.

– Тем, что они содержат бомбистов и прочий подрывной элемент на свои деньги.

– Про вас ведь тоже стали поговаривать в столице, что вы содержите эту свою новую пассию – революционерку, – осторожно произнес контр‑адмирал.

– Учительницу, – кивнул я. – Одну. И не как революционерку, а как любовницу. Они же вкладываются во всё и всех, кто занимается подрывной деятельностью в России. Где‑то прямо спонсируют. Где‑то нанимают адвокатов. Где‑то помогают им скрыться или замять дела, пристраивают на свои предприятия для легализации. У полиции и жандармерии толстые папки по этим господам уже складывать некуда… – соврал я.

На самом деле я не знал, что есть в полиции и жандармерии на этих господ. Но играть в полутона в такой ситуации было нельзя.

– Старообрядцы… – тихо произнес Манташев. – У них большие капиталы.

– Да. Из‑за чего мне очень жаль, что они враги. Не все. Но как вы их отличите? Кроме того, начни давить одних и тех поддержат даже те, кто вроде бы и не вредил России. Это очень крепкий коллектив.

– И что им нужно?

– Падение режима. К Романовым у них особый зуб из‑за реформы Никона и последующего преследования. Политика послабления, казалось, сгладила углы. Но это так только казалось. Потому что их активность в подрыве российской государственности только усилилась. Увы. Серьезно. Я был бы рад, если бы с ними можно было сотрудничать без оглядки. Но…

– Значит, нам не стоит никак с ними сотрудничать?

– Да. – кивнул я. – На всех этапах ищите подрядчиков и смежников, которые с ними не связаны. Кого угодно. Хоть чертей.

– Может, не стоит так радикально судить, Георгий Александрович?

– Господа, мы отвлеклись. – ушел от ответа я. – Итак. Задача – создание крупного узла переработки нефти в центральной России. Саратов, Москва, Нижний или что‑то иное – это детали. Остановимся пока на Саратове. Для этого нам нужно договориться с губернатором, получить максимально дешево землю под предприятие и найти рабочих, готовых переехать в Саратов. Так?

– Так, – чинно кивнул Гукасов.

– Сколько денег будет стоить завод? Это ведь кредит.

– Мы ведем переговоры.

– Я разговаривал с Михаилом Николаевичем, бывшим наместником Кавказа, он недавно получил миллион рублей за этот дворец, – обвел я рукой помещение. – И он готов его вложить в дело, если вы ему доверяете.

– Он очень серьезный и уважаемый человек, – чинно произнес Манташев.

Гукасов также кивнул почти сразу. Лишь Лианозов колебался несколько секунд, но и он согласился.

– Сколько еще денег понадобится?

– С этим миллионом должно хватить. На каких условиях Михаил Николаевич его нам даст?

– Как дольщик.

– Тогда его миллион – это слишком большая доля. – заметил Лианозов.

– Он готов согласиться на долю в десять процентов. В акциях. Остальное – возврат через рассрочку на десять лет. Беспроцентную.

Эти три армянских заводчика, чуть помедлив, кивнули, соглашаясь.

– Вы уже обдумали структуру завода? – спросил я у Гукасова.

– Да. В деталях. – кивнул он. – Как мы и обсуждали. Хранилища для сырья и готовой продукции, причальные станции, сами цеха, жилые корпуса для сотрудников и членов их семей, школа, детский садик, лечебница, библиотека.

– И клуб. – добавил я.

– И клуб, – согласился с улыбкой Павел Осипович.

– С этим миллионом мы идем по расширенной программе?

– Разумеется.

И мы начали углубляться в технологические детали.

Ректификационные колонны уже давно существовали[2]. Да, они были достаточно примитивные по сравнению с XXI веком, но были. Другой вопрос, что на практике в 1893 году и в США, и в Европе основной технологией являлась периодическая атмосферная перегонка. Грубо говоря, в «самогонный аппарат» наливали нефть и перегоняли ее. Потом сливали остаток и наливали новую порцию.

Просто, дешево, сердито и не очень производительно.

Кое‑где применяли перегонку с водяным и перегретым паром. Но самым вкусным являлось то, что в Баку на заводе «С. М. Шибаев и Ко.» уже поставили первые ректификационные колонны. И они давали приличные преимущества над периодическими кубами[3]. Хотя технически являлись довольно архаичными аппаратами, не имевшими ничего общего с современной тарельчатой колонной. Впрочем, у конкурентов все было еще хуже. У Нобелей в Баку и даже на Кусковском заводе под Москвой, где экспериментировал Менделеев, работали непрерывные батареи кубов, а не ректификационные колонны, пусть даже и архаичные.

Но и это еще не все. В 1891 году Шухов уже получил свой патент на установку непрерывного термического крекинга. Да, ее реализуют лишь в 1930 году. Но отнюдь не из‑за невозможности. Например, на том же заводе «С. М. Шибаев и Ко.» с 1885 года действовала первая в мире установка термического крекинга на основе куба[4]. Опытная. Ну так и что? Работала же. Просто особой нужды в ней не имелось, да и продукция получалась нестабильной по качеству. К слову, на заводе «С. М. Шибаев и Ко.» те пять ректификационных установок тоже построил Шухов в самом конце 1880‑х.

Шухов вообще был нам отчаянно нужен, как и вся контора Александра Бари, но за нее пришлось бы бороться с Нобелями. И возникал острый вопрос – как поступать.

– Так пригласить их в концессию и все. – заметил Гукасов.

– В целом это решение, – согласился я, – но они очень сложные ребята. Работают в России, но мыслят себя шведами на заработках. Из‑за этого потенциально опасны.

– Георгий Александрович, – с вежливой улыбкой, произнес Макаров, – вы порой более подозрительны, чем наши жандармы.

– Думаете?

– Наших, русских заводчиков, которые творят черт знает что – пруд пруди. Возьмите тех же Демидовых.

– Ваша правда, – нехотя согласился я.

Меня натурально корежило, и собеседники это видели.

Эммануил Нобель, который заправлял всеми делами семьи в России, был мне хорошо известен по прошлой жизни. Историю революции‑то я изучал хоть и вынужденно, но много и вдумчиво. И отлично помнил, что этот кадр был славен тем, что активным образом поддерживал революционеров и оппозиционеров всех мастей. Он у меня даже был в особом блокнотике «На ликвидацию».

А тут – сотрудничество.

– Что‑то не так? – осторожно спросил Макаров.

Я дернул щекой, но промолчал, обдумывая ситуацию.

– Георгий Александрович, у вас с ними личный конфликт?

– Я не институтка, чтобы руководствоваться личными конфликтами в политике и экономике, – холодно ответил я. – Нет. Просто он… скажем так, Нобели увлекаются поддержкой революционеров и оппозиционеров. Причем бегут впереди старообрядцев. И признаться, я не знаю – идиоты они, романтики или отрабатывают должок тем же англичанам. Сам Эммануил… я не уверен, что с ним вообще возможен хоть какой‑то долгосрочный конструктив.

– Я поговорю с ним, – произнес Лианозов. – Мы знакомы лично. Неблизко, но это и неважно.

– И что вы ему скажете? – поинтересовался я.

– Попробую выяснить его позицию. Под рюмку чая. – улыбнулся Георгий Мартынович.

– Ладно. Подождем пока итога вашей беседы. А что у нас по нефтяным котлам? – спросил я у Гукасова.

– Как мы и оговаривали, я инициировал собрание рабочих групп в Императорском московском техническом училище, в Санкт‑Петербургском практическом технологическом институте и в Санкт‑Петербургском горном институте. Всем подмазал, чтобы ехало, но… Георгий Александрович, самым выгодным вариантом я вижу сотрудничество с компанией Бари и Шуховым. Мне думается, они справятся с задачей намного скорее.

– Эммануил Нобель… – медленно и как‑то вязко произнес я.

– Эммануил Нобель, – кивнул Павел Осипович.

– Тогда ждем итогом вашего с ним общения Георгий Мартынович…

[1] В эти годы еще не провели канал им. Москвы, и Москва‑река была весьма мелководна, особенно летом в жару.

[2] 1805–1813 французские инженеры создали первые прототипы колонных аппаратов для непрерывной перегонки спирта. 1830 год ирландец Эней Коффи запатентовал двухколонный аппарат непрерывного действия, который стал прообразом современных промышленных установок и позволял получать спирт крепостью выше 90%. В 1867 году на Всемирной выставке в Париже был представлен образец колонны для глубокой промышленной ректификации.

[3] Каждая колонна давала перегонку 15000 пудов нефти в сутки (245 тонн). В то время как один большой железный котел американского типа перегонял порядка 2000–4000 пудов нефти в зависимости от типа и глубины переработки. Энергии же требовал сопоставимо.

[4] Установку термического крекинга на базе перегонного куба построил Г. В. Алексеев. Из 150 пудов мазута, гудрона и прочих тяжелых фракций удавалось получить выход в районе 20% бензина и керосина.