Текст книги "Наследник империи. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 39 страниц)

– Вы серьезно? – удивился Карри.

– Да. Я слышал – метод весьма и весьма продуктивен, хоть и осуждается церковью всецело.

В зале раздались нервные смешки, но все быстро взяли себя в руки.

– И наконец, самая для нас неприятная вещь, – произнес Сандерсон. – Последнее интервью Георгия посвящено революциям как явлению. Оно анонимно, но ни у кого нет сомнений в авторстве великого князя.

– Я читал, – хмуро произнес мистер Майерс.

– Автор этого интервью, – все же продолжил Сандерс. – берет революции и разбирает их через вопрос «cui prodest». И выводит раз за разом Англию, как страну, что стоит за практически всеми смутами Европы последних двух веков.

– Полагаю, это читали все, – тихо произнес лорд Розбери, покривившись. – Статью напечатали у нас. Мерзавцы.

– Не только в Англии. Переводы в тридцати изданиях на континенте. «Фигаро» вышло с комментарием, который я предпочту не цитировать. Господа с Кэ д’Орсе довольны так, что почти не скрывают этого. Берлин молчит. У Бисмарка, говорят, чуть удар не случился… от смеха. По слухам он хохотал, как одержимый.

– Благодарю, мистер Сандерсон. – лорд Розбери обвел взглядом собравшихся. – Теперь вы все понимаете объем. И королева задала не просто так свой вопрос о том: кто этот человек и что происходит? Итак. Начнем с простого. Полковник, версия подмены.

Мэйсон качнул головой.

– Отработана и закрыта, милорд. Рост, приметы, шрамы детства, воспоминания – все это осталось неизменным. Почти. Часть памяти он потерял, но фрагментарно и все еще помнит отдельные детали, которые, по словам самой императрицы, никогда не было в дневниках. Он их просто в те годы еще не вел. Родная мать не выказывает ни малейших сомнений. Императрица Мария Федоровна – дама наблюдательная и сына любящая. Обмануть ее двойником, живущим при дворе безотлучно два года… Нет.

– Прекрасно. То есть скверно, – лорд Розбери повернулся к врачу. – Сэр Ричард. Ваш выход. Объясните нам это медициной, и мы разойдемся по домам к обеду.

Пауэлл неторопливо снял пенсне, протер его и водрузил обратно.

– Не объясню, милорд. Начнем с чахотки. Спонтанные ремиссии туберкулеза известны. Горный воздух, покой, усиленное питание – все это дает улучшения, порой значительные. Но! – он поднял палец. – Ремиссия – это отступление болезни, а не ее отмена. Человек с явными признаками чахотки едва ли через пару недель после ее отступления смог бы серьезно упражняться в атлетике. И через год. И через десять лет. Он навсегда остается выздоравливающим. Здесь же, если верить источникам, мы имеем не ремиссию, а… – Пауэлл поискал слово, – замену. Словно больные легкие вынули и вставили здоровые.

– Могли врачи ошибиться в первоначальном диагнозе?

– Могли. Врачи ошибаются чаще, чем принято думать. Допустим, чахотки не было вовсе. Допустим. Тогда выздоровление объяснимо. Странно, ибо внезапно, но объяснимо. Однако оно не дает ответов на все остальное. Характер мог поменяться от удара головой – такое допустимо. Но знания и компетенции? Несмотря на критику экспертов, он очень активен и, судя по всему, здраво активен. В том числе в сферах, которыми ранее не занимался. Я читал его статью о дрейфе материков. Весьма и весьма занятная.

– Я слышал, что после удара по голове порой «вспоминают» язык, который не знали. – подал голос Карри.

– Газетные случаи, сэр Филипп, – поморщился Пауэлл. – Травма отнимает. Травма не дает. После падения с косогора человек может забыть французский язык, но никак не выучить его. Характер портится – факт. Таких случаев масса. Но не более.

– А безумие? – спросил Розбери. – Бывает же… мания. Больной уверен, что он Наполеон, и ведет себя с наполеоновской повадкой.

– Бывает, – кивнул сэр Ричард. – Но это навязчивые идеи, которые преследуют человека. Они не дают знаний. Они дают веру в то, что они что‑то знают сверх обычного. Я закончил. Медицина разводит руками. Могу лишь добавить, как врач, тридцать лет пользующий чахоточных: если бы мне показали эти два анамнеза – до и после – не называя имени, я бы сказал, что это два разных человека.

Стало тихо.

Даже муха у окна успокоилась и чистила жопку лапками.

– Два разных человека, – повторил лорд Розбери. – В одном теле. Благодарю, сэр Ричард, вы подвели нас к самому краю. А теперь, джентльмены, мы сделаем шаг, который я предпочел бы не делать. Но королева требует ответа, и я обязан рассмотреть все гипотезы, которые будут выдвинуты… кем бы то ни было. Мистер Майерс. Ваше Общество занимается явлениями, которые наука объяснить не берется. Что скажете вы?

Майерс подался вперед. Глаза у него блестели – нехорошо, увлеченно.

– Скажу, милорд, что случай изумительный. Изумительный! Мы каталогизировали сотни свидетельств, но такой полноты картины… Позвольте по порядку. Первое, что просится на язык – одержимость.

– Мистер Майерс, – страдальчески произнес Карри.

– Ее мы отбрасываем сразу. Одержимость всегда дает картину распада, чего нет. Идем дальше. Коснемся того, что спириты зовут вселением или подменой души. Тело на пороге смерти покидается прежним жильцом – и занимается иным. В Америке описан известный случай Лоранси Веннум, так называемое «уотсекское чудо»: девочка после болезни объявила себя другой, умершей, девушкой и обнаруживала знание ее жизни.

– Вы это серьезно? – с ноткой страдания в голосе спросил лорд Розбери.

– Я излагаю гипотезы, милорд, как вы и просили. Теософы, та же госпожа Блаватская из России, также много писала о переселении душ. Обратите внимание на восточный маршрут великого князя. Я слышал, что ему стало плохо именно в Индии. В стране, где переселение душ – основа мировосприятия. Человек суеверный сказал бы, что он привез оттуда не только чахотку.

– А человек несуеверный? – страдальчески спросил сэр Филипп.

– Он бы не стал интересоваться такими вопросами, – произнес мистер Майерс, вежливо улыбнувшись. – Впрочем, пойдем дальше. Четвертое…

– Довольно, – лорд Розбери поднял руку. – Джентльмены. Давайте зафиксируем положение, в котором мы очутились. Гипотеза подмены двойником отвергнута. Гипотеза медицинского преображения – отвергнута. Остаются гипотезы мистера Майерса, которые, впрочем, я не могу подавать ее величеству. Она меня в лучшем случае отправит в отставку. А в худшем – отправит в госпиталь Бетлем, просвещаться духовно.

– Однако написать, что объяснения нет, мы тоже не можем, – негромко заметил Карри.

– Не можем.

– Значит, надобно проверять. – Карри пожевал губами. – Раз мы не можем объяснить, давайте хотя бы измерим. Как проверяют – такое?

– Язык часто выдает человека лучше всяких признаний. – произнес Сандерс. – Надо посмотреть, как изменился его язык, его словарный запас и манера речи. Это может получить ключ к пониманию изменений.

– Разумно, – кивнул лорд Розбери. – Дальше.

– Семья, – сказал Карри. – Самое надежное. Датский двор. Осенью августейшая родня по обыкновению съезжается во Фреденсборг…

– Если приедет, – сказал Сандерсон. – Он слишком занят. И в минувшем году не ездил.

– Что еще? – спросил лорд Розбери.

Все молчали.

Думали.

Мистер Майерс неприятно улыбался, но не лез со своими идеями.

– Ладно, ладно. – недовольно скривился министр иностранных дел, глядя на него. – Завтра к обеду предоставьте мне методы проверок ваших гипотез. Быстрых. Времени у нас нет. И вообще подумайте – что еще может быть. Только, пожалуйста, без всей этой чертовщине. Я не могу ее величеству докладывать о том, что ее родственник теперь не человек, а какой‑нибудь фейри или, упаси Господь, джинн.

– Заметьте, не я это предложил, – хохотнул мистер Майерс.

– Ой все! – воскликнул лорд. – Завтра в это же время повторная встреча. Прошу всех подумать. Очень внимательно подумать над ситуацией. Королева ждет результата.

[1] Про тазовый массаж автор не выдумывал ничего – такова была медицинская практика тех лет. Т. е. получается, что Георгий «прописал» декаденткам и революционерка «тазовый массаж».

Часть 1
Глава 10

15 июня 1893 года. Санкт‑Петербург

– Георгий Александрович, – произнес секретарь, заглянув ко мне в кабинет, – к вам Эммануил Людвигович Нобель. С ним Александр Вениаминович Бари и Шухов Владимир Григорьевич. Просить?

Я отложил ручку.

Медленно.

Как раз завершал редактуру сборника о приключениях Шерлоке Холмсе, вымарывая эпизоды, которые выдавали в нем наркомана. И включая кое‑какие детали, адаптирующие повествование к реалиям России. С сэром Артуром Конаном Дойлом мы заключили договор и заказали ему целый цикл через Суворина, который еще и издателем был. И сразу оговорили одну деталь: наркотики употребляют только антагонисты, но лучше вообще без них. Артур немного поспорил, ибо и сам баловался, но мы платили, делая большой и вкусный заказ. Так что он согласился. И нам оставалось только причесать лишь первые произведения…

Я потер лицо.

Гости пришли не вовремя.

Никакого настроения с Нобелем общаться у меня не было.

Лианозов, мерзавец, уехал в Нижний и завис там на неопределенное время. Телеграфировал, дескать, подхватил какую‑то инфекцию и страдает животом, из‑за чего попал под карантин. А просить отчитываться о том, чем все там с Эммануилом закончилось, дистанционно было бы и глупо, и опасно. Слишком высока вероятность утечки.

Теперь же – гости на пороге.

И я мог биться об заклад – в их визите торчали уши Георгия Мартыновича самым отчетливым образом. О чем он там договорился? Что наобещал? Что предложил? Бог весть. Я ровным счетом не понимал и даже не мог предположить.

Я колебался секунд десять, наверное.

Секретарь терпеливо ждал.

– Проси, – наконец произнес я. – В малую гостиную. И кофе туда с закусками. Стандартный гостевой набор…

Эммануил вошел первым – мягкий, округлый с добродушным лицом и цепкими, внимательными глазами. За ним Бари – сухой, подтянутый, собранный. Последним – Шухов. Тоже худощавый, но с каким‑то слегка рассеянным взглядом.

– Ваше императорской высочество, – произнес Нобель, поклонившись. – Благодарю, что приняли.

Остальные его поддержали.

– Господа, – ответил я ровно, без кивка или улыбки. – Прошу. Могу предложить кофе по‑турецки, американо, капучино, латте и раф. Вижу, не сильно понимаете. По‑турецки это очень крепко заваренный черный кофе, обычно малой порцией. Американо – это кофе по‑турецки, в который добавили обильно воды, чтобы он не был таким приторным и терпким. Капучино – считай американо, в котором половину воды заменили взбитым до пенки молоком. Кофе с молоком, если хотите. Латте – это вариант капучино, в котором часть молока заменяется пломбиром. Раф – капучино, но не на молоке, а на сливках. Последние два самые легкие и нежные.

– Американо, – произнес Бари.

Остальные кивнули, подтверждая – им то же самое.

Мы расселись.

Подали кофе. А вместе с ней массу разных тематических снеков и натурально батарею сиропов: мятный, кленовый, лавандовый и прочие. Всего – двадцать семь.

– Я фанат кофе. Постоянно ищу пути обыграть его вкус. – пояснил я. – Обычно пью простое американо без сахара или по‑турецки, но поиск… он сам по себе интересен.

Они покивали.

Я поглядел на них. Подчеркнуто нейтрально и даже холодно. Нобель же, к его чести, не стал тянуть, сразу перейдя к делу:

– Георгий Александрович, я буду прям. До меня дошли сведения, что при московском Техническом училище, в здешнем Технологическом институте и в Горном ныне трудятся три группы, занятые вопросом нефтяного отопления судовых котлов. А на артиллерийском полигоне Морского министерства уже вторую неделю круглосуточно идут испытания котлов Ярроу.

– Морское министерство течет как дуршлаг, – равнодушно заметил я. – Впрочем, продолжайте. Сотрудники полигона, как мне докладывали, уже ненавидят уголь. И мы очень нуждаемся в добровольцах. Не желаете?

– Мы пришли с другим предложением, – серьезно ответил Нобель. – Владимир Григорьевич, прошу.

Шухов молча раскрыл принесенную папку и начал выкладывать на стол листы.

Я взял первый лист и заинтересованно начал его изучать.

На нем был изображен котел Ярроу, переведенный на мазутное отопление. О чем гласила надпись в шапке, ну и сам чертеж в целом. Полноценный, кстати.

В прошлой жизни я насмотрелся разного, но далекого от местных реалий. В основном это были либо котлотурбинные агрегаты на боевых кораблях, либо тяжелые судовые дизели. О паровых машинах я знал только ограниченно в рамках общего исторического экскурса. Достаточно развернутого, но…

С местным уровнем я уже ознакомился и порыдал над убожеством.

Здесь же…

Не знаю, мне показалось, что конструкция выглядела довольно здраво и прогрессивно. Я бы оценил ее на уровне 1910‑х годов или даже бодрее. Но это субъективно. Не зная детальной исторической фактуры, я не мог сказать точнее. Общие тенденции – да, знал и понимал, но вот конкретные прикладные формы исполнения… увы…

Котел мне понравился.

В целом.

Камера сгорания была изолирована от контура труб. Это сильно защищало их от пережигания. В конце камеры находился отражатель, позволяющий отсеивать золу и прочие твердые фракции в поддон. И возвратным потоком горячие газы грели уже трубки.

Объем рабочего тела довольно маленький из‑за узких трубок. Но эти трубки давали и площадь контакта, из‑за чего получалась высокая производительность, как в пересчете на объем занимаемого места, так и на вес.

Начал смотреть другие листы.

Там изображалась корабельная обвязка, как комплексно, так и отдельными узлами. Расходные цистерны, паровые змеевики для подогрева мазута, фильтры, насосы и прочее.

– Мазут в холоде густ, как патока, – ровным голосом пояснял Шухов. – Потому прежде подачи его надобно греть. Паром через змеевик. Тогда он течет и распыляется исправно. Дальше фильтр. Насос. И форсунка.

– Ваша? – спросил я. – Та, которая с паровым распылением?

Шухов поднял на меня несколько удивленный взгляд.

– Вы знакомы с моей форсункой?

– Разумеется.

– Хм… здесь она уже доработана – под механическое распыление.

– Я смотрю, у вас нет никакого теплообменника, чтобы подавать подогретый воздух в топку. – заметил я. – От дымовых труб. Это же экономия несколько процентов.

Все трое переглянулись.

– Мы об этом думали, но не решили включать, – осторожно сказал Бари. – Сочли, что усложняет.

– Усложняет, – согласился я. – Но два‑четыре процента экономии на боевом корабле – вещь важная. Да и мазут лучше не паром греть, а выхлопом. Экономичнее.

Шухов быстро сделал пометку на полях.

А я поймал себя на странном чувстве. Мы болтали. Просто болтали, обсуждая техническое решение. И что занятно – я не испытывал никакого раздражения ни от кого из них.

– Владимир Григорьевич, – спросил я, – а сами‑то вы что о котлах Ярроу думаете? Только честно.

– Честно? – Шухов чуть поморщился. – Не люблю я их, Георгий Александрович. Трубки тонкие, водяной объем мал. Чуть упустил воду – пережог. Чуть кочегар зазевался… то есть, теперь уже не кочегар, а машинист у форсунок… и все одно – пережог. Котел Бельвиль и ему подобные надежнее.

– А скорость поднятия пара? А удельная эффективность на объем пространства и тонну водоизмещения?

– Надежность порой дорого обходится. – пожал плечами Шухов.

– Надежность также достигается дисциплиной, квалификацией и техническими решениями. Ставить новобранцев на механизмы – преступно. Да‑с. Я бы вообще большую часть штатного расписания трюмного перевел на сверхсрочную службу. Но это ладно. Вот вы говорите пережог. Это решается достаточно просто.

Я взял его первый лист с котлом.

– Вот тут, – указал я на первый контур трубок от топки, – нужно поставить температурные датчики. Трубки при нагреве расширяются. На них и надеть керамический кожух какой. Чтобы сам не расширялся. Внутри – металл. Трубки расширились, начав перегреваться. Контакт разомкнуло. Сработала задвижка, перекрывающая подачу мазута в топку. Ну или как‑то еще. Здесь нужно поэкспериментировать. Автоматику питания ввести простейшую с поплавковой регулировкой клапана. Что еще? Больше пока в голову ничего не приходит. Нужно думать.

Шухов смотрел на меня несколько секунд молча. Потом медленно кивнул.

– Ваши стенды это и проверяют? – спросил Нобель. – Те десять котлов?

– Мои стенды, Эммануил Людвигович, проверяют не котлы, а вранье, – усмехнулся я. – Пять котлов у меня в теплоизоляции вместе с паропроводами – асбест под жестяным кожухом. Пять – голые, как принято. Топим непрерывно и меряем расход. Так вот, голые жрут на одиннадцать процентов больше. Одиннадцать! И это еще мы все сделали в спешке.

– Одиннадцать… – Бари что‑то быстро черкнул в записной книжке. – А комитет что?

– А комитет считает, что асбест – это баловство и лишние расходы, – пожал я плечами. – У них, видите ли, всегда так делали. Голый паропровод же благолепно. По нему легче отслеживать протечки и прорывы. Ну и прочей мути придумали.

– Узнаю, – неожиданно зло сказал Нобель. – Мы восемь лет назад предлагали интендантству… впрочем, неважно. Простите.

– Отчего же неважно? – я посмотрел на него внимательно. – Рассказывайте.

И он рассказал про то, как их мазутные топки для волжских пароходов годами не могли пройти никакую казенную комиссию, хотя частные пароходчики отрывали их с руками. Бари добавил. Шухов тоже.

Их словно прорвало.

Я же слушал их и ловил себя на том, что киваю. Что злюсь вместе с ними. Что это – моя собственная песня, только на другой мотив…

– Господа, – сказал я, когда они выговорились. – Давайте вернемся к нашему изначальному. Котел – это полдела. Какой сейчас КПД у нынешней тройной машины? Десять‑двенадцать процентов?

– Около того, – кивнул Шухов. – Если с котлами считать. Но чаще восемь‑девять.

– Мне попадались теоретические рассуждения о том, что можно двадцать‑двадцать пять. Хотя их, конечно, нужно проверять.

– Это каким же образом? – Спросил Бари.

– Первое – прямоточное парораспределение. Хотя бы в цилиндре высокого давления. Стенки цилиндра не остужаются противотоком, конденсации меньше, потерей меньше. Второе – цилиндр низкого давления обладает слишком большим, тяжелым и инертным поршнем на мощных машинах. Это можно обойти установкой вместо него двух цилиндров среднего давления, работающих синхронно. Третье – давление. Чем оно выше, тем лучше КПД. Да, там растет кислородная эрозия, но это лечится разными ухищрениями. Например, если мне память не изменяет, гидразин хорошо связывает растворенный кислород без образования солей.

– Гидразин? – переспросил Шухов.

– Эн‑два‑Аш‑четыре. – улыбнулся я. – Кажется так. Поставить какой‑нибудь барботажный деаэратор и этой химии в воду бахнуть. По расчетам – пятьдесят – шестьдесят бар выжмем.

– Барботажный деаэратор – это как? – спросил Бари.

– Бак с водой. В нем внизу трубки с отверстиями. Через них продувается пар. Пар связывает и уносит растворенные газы. Конструкция простейшая. Где‑то читал про нее. Надо только подобрать режимы, чтобы пара много не тратить. Или даже направлять его потом в конденсатор.

– А гидразина много надо? – поинтересовался Нобель, глазки которого уже заблестели предвкушением. Понятное дело, не водой единой трудности множились у паровых машин высокого давления, но она была ключевой проблемой. Фундаментальной.

– Понятия не имею. – ответил я. – Надо проверять. По идее совсем чуть‑чуть.

На самом деле я знал ответ.

Просто помнил по странному стечению обстоятельств. Еще с училища. Зачем? Как? Почему? Да черт его знает? Отложилось в голове и все тут. Но говорить это сейчас было бы неосмотрительно. Достаточно нарезать направление и рабочую идею. Дальше уже сами. Благо, что там пару месяцев экспериментов максимум.

– Дальше… Так. Что еще? Подшипники. Паровые машины работают на достаточно скромных оборотах, и баббитовые вкладыши изрядно им портят жизнь. Поэтому везде, где только можно, надо поставить подшипники качения. Где‑то шариковые, а где‑то и роликовые.

– А роликовые бывают?

– Корабль на волоке как перекатывали? Бревно подкладывали и по нему катили. Чем вам не роликовые подшипники качения? Выпускают ли их где‑то в современном виде – увольте. Не отвечу. Это нужно быть погруженным в номенклатуру товаров по всей Европе. Детально. Да‑с. Еще нужна теплоизоляция. Но я ей уже занимаюсь – опыты ставлю.

Нобель и Бари кивали.

Шухов уже не делал пометки – он писал. Быстро, мелко, покрывая лист за листом.

– Большая часть из того, что вы нам сейчас рассказали просто. Я бы даже сказал обыденно. Почему же так не делают?

– Потому что все смотрят на соседа, – улыбнулся я. – А сосед смотрит на них. Вот и ходят по кругу.

Бари рассмеялся.

Да и Нобель с Шуховым заулыбались.

– Георгий Александрович, вы сейчас описали половину инженерного мира. – заметил Александр.

– Я описал весь чиновный мир, Александр Вениаминович. Инженерный – лишь его часть и жертва… Но и это все, господа, – вчерашний день. Даже улучшенная поршневая машина – тупик, пусть и далекий. Будущее флота – паровая турбина.

– Парсонс? – быстро спросил Шухов.

– Парсонс. – кивнул я. – А еще Кларк и Лаваль. Пока они крутят электрогенераторы. Но это пока. Подумайте сами – у них нет возвратно‑поступательного движения. Чистое вращение. КПД выше. Ресурс не сопоставимый. Паровая машина в отдельных случаях будет интереснее. Факт. Например, на паровозе, особенно в горах или на дорожной технике из‑за специфики ее тяги и возможности топиться даже коровьими лепешками. Но корабельное будущее не за ней. У турбины же пока две беды. Первое – слишком большие обороты и нужна зубчатая передача, что станет сжирать КПД и не так уж и проста. Второе – паровая турбина имеет более высокий КПД на определенном режиме, если выйти из него, например, двигаться экономичным ходом – может и паровой машине уступить, притом заметно. Но будьте уверены – лет через пятнадцать‑двадцать она выдавит паровые машины с военного флота.

Стало тихо.

Нобель смотрел на меня со странным выражением.

– Вы так уверенно говорите о будущем, – наконец, произнес он.

– Будущее, Эммануил Людвигович, вычисляется. Как орбита кометы. Берете тенденцию за тридцать лет и продолжаете линейку. Делая отсечки физических и прочих ограничений. Ошибетесь в годах – не ошибетесь в направлении. Сами посмотрите – с ростом мощности паровых машин увеличиваются и их размеры. И нетрудно посчитать, что при мощности в тридцать‑сорок тысяч лошадей на агрегат они окажутся столь велики, что их будет ровным счетом некуда поставить. А паровые турбины масштабируются удобнее.

– И куда такие мощности? – удивился Бари.

– Главные силы флота увеличиваются в водоизмещении и, параллельно с этим, увеличивают свои скорости. Не удивлюсь, если лет через тридцать – сорок вполне обыденными окажутся корабли с силовой установкой в сто – сто двадцать тысяч лошадей. Здесь как раз все линейно пока.

Эти трое переглянулись.

Я же продолжил.

– Хотя, признаюсь, – я позволил себе первую за вечер настоящую улыбку, – сердцем я не с турбинами. Сердцем я с тяжелыми нефтяными двигателями внутреннего сгорания.

– Вы про машину Акройд‑Стюарта? Мне говорили, вы выписали десяток от Хорнсби. – оживился Нобель так, что чуть кофе не расплескал.

– Выписал. И мы с Костовичем их уже разобрали до винтика. Знатные машинки. Калильная головка, впрыск на сжатии, никакого электрического зажигания, никакого карбюратора. Жрет, что дают. Даже растительное масло. А главное – мысль верная. Магистрально верная. Если эту схему растить – поднимать сжатие, улучшать впрыск – то однажды мы получим двигатель, где топливо будет вспыхивать от одного лишь сжатия воздуха. Без калильной головки вовсе. И вот такие двигатели, только большие, как мне кажется, дадут самый высокий КПД морского движения из всех возможных.

– В далеком будущем? – спросил Бари.

– Все зависит от нас, – подмигнул я. – Впрочем, эти малые нефтяные двигатели хороши уже сейчас.

– Чем же? – спросил Бари. – Для корабля они слабы.

– Смотря для чего. На корабли не помешали бы такие двигатели в качестве стояночных генераторов электричества. Чтобы котлы не терзать лишний раз. Да и запускать котлы с их помощью будет намного проще. Впрочем, тут уже дело совсем не в кораблях.

Эти трое снова переглянулись.

Я же встал и прошелся. Меня, что называется, повело – и я уже не сдерживался.

– Господа, что есть главная машина России? Не паровоз. Не пароход. Лошадь. Двадцать пять миллионов лошадей. Каждая жрет – хоть работает, хоть стоит. Каждая пашет десятину в день, если бог даст. А теперь представьте машину. Простую, как топор. Один горизонтальный цилиндр, двухтактный, калильный. Десять‑двадцать сил. Один большой маховик. Никакого магнето, никакого карбюратора. Запуск – лампой или в костре разогрел головку, качнул маховик, пошла. Топливо – любое. От сырой нефти до растительного масла и отработанного машинного масла. Клепанные железные колеса. И плуг сзади.

– Как паровой трактор? – неуверенно спросил Бари.

– Да. Их нам тоже, кстати, нужно делать. У нас масса мест, где дрова и уголь будут еще долго доступнее жидкого топлива. Впрочем, неважно. Главное – такой трактор сделать максимально простым и неприхотливым. Чтобы мужик после коротких курсов мог управиться.

Я обернулся.

Нобель сидел, подавшись вперед всем корпусом, и глаза у него горели. Вот прямо горели – я такие глаза видел у него на портретах в учебниках, только там не понимал, отчего.

– Сколько? – хрипло спросил он. – Сколько такая машина может стоить?

– Максимально дешево. Поэтому ее нужно делать по уму, миллионной серией, с обширным применением литья и штамповки, сварки.

– Сварка дает трещины, – заметил Бари.

– Применять, где можно. И отрабатывать, чтобы не давала. Главное – просто, надежно и предельно дешево. В цену три‑пяти коней. Ну шести.

– Артели нужны, – быстро сказал Бари. – Мужик в одиночку не купит. Испугается. Дорого и непривычно. А артель, десять дворов вскладчину, можно уговорить. Мы так молотилки продавали в Америке.

– Прокат! – подхватил Нобель. – Не продавать даже, а давать в наем на пахоту, с машинистом! С молотилками, плугами и прочим. Как молотильные обозы! И топливо наше, и машина наша, и ремонт наш…

– Плуг надо особый, – Шухов уже чертил что‑то на обороте котельного листа. – Обычный конный не годится, слаб. И сцепка… сцепку надо с пружиной, чтобы на камне не ломало лемех, а поднимало…

– Учебные курсы при заводе, – бормотал Бари, строча в блокноте. – Готовить машинистов из мужиков. Полгода…

Я смотрел на них и понимал, что холодная маска, с которой я начинал этот разговор, куда‑то делась. Совсем. Мы уже час галдели, перебивая друг друга, как студенты. Шухов чертил. Бари считал. Нобель мечтал вслух – и мечтал, черт возьми, дельно.

И вот тут Эммануил вдруг остановился, заметив мой оценивающий взгляд. Отложил чашку. И сказал тихо, без всякой коммерции в голосе:

– Георгий Александрович. Я знаю, что вам наговорили всякого обо мне и моей семье. Не хочу даже знать кто. Скажу одно. Если мне укажут, кто из родичей дает деньги врагам России, я сам его приволоку в околоток. Меня совсем недавно уговаривали продать нефтяные дела Ротшильдам и уехать. Я отказался. Потому что это – моя страна и мое дело.

Помолчали.

– Но вас ведь что‑то раздражает в России? – спросил я.

– Хотите начистоту? Раздражает. Меня просто бесит, когда гениальный инженер, – он кивнул на Шухова, – десять лет не может пробить проект, потому что какому‑то чиновнику, не будем называть имен, лень читать. Меня раздражает, когда наша страна ввозит машины из Германии, Франции и Англии, в то время как мы можем их вполне производить сами. Но нельзя, понимаете? Нельзя. Кто‑то уже договорился и считает, что французские машины важнее. И хоть трава не расти! Меня бесит, когда талант и инициатива – обуза, а неприметность и усидчивость – добродетель. Вот мой враг. Но никак не Россия.

Я промолчал.

Думал.

В принципе, это укладывалось в ту картину, которая формировалась перед революцией. Ибо и сейчас было хорошо видно – страна целенаправленно подмораживалась на уровне государственной политики. Оттого все и становилось раком, замирая в благоговейном покое.

Умирая.

Лишь тихо было. Лишь бы покойно…

Нобель и Бари смотрели спокойно и внимательно. Видимо, ради этого крика души они и шли. А я молчал. Думал.

Наконец, Шухов отложил блокнот и тихо спросил:

– А чего хотите вы, Георгий Александрович? Вы ведь как вернулись с Кавказа, никак не обретете покоя. Рветесь. Это все видят. Но никто не понимает.

Я посмотрел на него.

Усталые глаза.

Он, как и я, много работал. Это чувствовалось. Я еще там, в прошлой жизни, наловчился это примечать, так как не любил тунеядцев. Глаза это выдавали. Всегда.

– Я, Владимир Григорьевич, хочу вернуть России величие. Не парадное с хоругвями и балами. Нет. От этого «хруста французской булки» меня тошнит. Настоящее величие. Чтобы страна, как при Петре, строила корабли, промышленные предприятия, дороги, каналы, города… Чтобы инженер у нас стоял выше камергера, а завод – выше салона. Чтобы мужик пахал на моторе, ел досыта, а его сын шел не в кабак, а в училище или даже институт. Чтобы всякий, кто нам мешает, хоть из Лондона, хоть из собственного министерства, был наказан. Сурово. Без оглядки на чины и родственные связи. Вот и вся моя программа. Величие через разум, труд и прагматику.

– Я в этой программе, – сказал Нобель. – Целиком.

– И я, – сказал Бари.

Шухов ничего не сказал. Он просто пододвинул ко мне блокнот, на котором успел набросать компоновочный эскиз трактора.

И это было убедительнее любых слов…

Мы сидели еще долго – до самого вечера.

Когда за ними закрылась дверь, я постоял немного посреди гостиной. Потом прошел в кабинет, отпер ящик и достал тот самый блокнот. Особый. Нашел нужную страницу. «Нобель Э. Л.».

Подержал карандаш над строчкой.

И аккуратно, в один прием, вычеркнул. А рядом, на полях, написал: «Наш. Проверять делом».

Лианозову же, шельме, решил при встрече поставить ящик коньяка. Заслужил. Армянского толкового пока не делали. Пусть давиться французским.

– Ну и как вам? – спросил Бари, когда экипаж застучал по набережной.

– Мне говорили – дикий князь, – задумчиво произнес Нобель. – Стрельба, скандалы, поэтессы. А я словно сам с собой разговаривал.

– Прямоточная машина с гидразином, – невпопад отозвался Шухов, глядя в окно.

– И трактор, – добавил Бари. – Эммануил Людвигович, вы понимаете, что если эта машина пойдет…

– Понимаю, – перебил его Нобель. – Мы там и без всякого трактора наговорили на несколько золотых Эверестов…