Текст книги "Хрустальный грот. Полые холмы"

Автор книги: Мэри Стюарт

Историю Амброзиевой коронации и его первых деяний на троне всебританского короля уже поведали другие; рассказы о тех днях сохранили хроники и манускрипты, и потому мне лишь остается сказать, что те первые два года я провел подле него, но весной моего двадцатилетия его покинул. Мне опостылели заседания советов и путешествия в хвосте военных колонн, велеречивые обсуждения, во время которых Амброзий пытался вновь внедрить давно забытые законы, мне опостылели бесконечные встречи со старейшинами и епископами, ради единственной капли меда способных дни и ночи напролет неотвязно гудеть словно пчелы. Я пресытился возведением стен и строительством чертежей – это была единственная служба, какую я смог ему сослужить за все эти долгие месяцы, что я провел в его армии. Я понял, что настал час, когда я должен оставить его, бежать из-под груза повседневных забот, в которые был погружен он сам. Бог не станет говорить с тем, у кого нет времени слушать, разум должен стремиться к тому, что способно его напитать; я понял, что службу свою я смогу теперь сослужить лишь в тишине среди родных холмов. Поэтому весной, когда мы прибыли в Винчестер, я послал с гонцом весточку для Кадала, а затем разыскал Амброзия, чтобы сообщить ему о своем отъезде.

Он слушал рассеянно; в то время его угнетали заботы, а годы, которые до того невесомо ложились ему на плечи, теперь будто пригнули его к земле. Я часто замечал с тех пор, что такое обычно случается с теми, кто поставил себе уделом стремиться к далекому мерцанию высокого маяка; когда вершина горы достигнута, некуда дальше взбираться и осталось лишь подкладывать дрова в костер, поддерживая его горение, вот тогда они садятся рядом с огнем и стареют. Вместо бурленья в крови их согревает теперь огонь маяка. То же случилось и с Амброзием. Король, сидевший в огромном кресле в Винчестере и слушавший меня, был уже не тот молодой военачальник, который смотрел на меня поверх расстеленных на столе карт в Малой Британии, даже не Гонец Митры, скакавший ко мне по заиндевелому полю.

– Я не могу удерживать тебя, – сказал он. – Ты не мой капитан, ты всего лишь мой сын. Ты волен идти, куда пожелаешь.

– Я служу тебе. Ты это знаешь. А мне известно, как я могу сослужить тебе наилучшую службу. Вчера ты говорил, что собираешься послать отряд в Каэрлеон. Кто поедет?

Он посмотрел в записи. Год назад он вспомнил бы, не сверяясь со списком.

– Приск, Валенс. Возможно, Сидоний. Они отправляются через два дня.

– Значит, я поеду с ними.

Он впился в меня пронизывающим взглядом, и внезапно я увидел перед собой прежнего Амброзия.

– Стрела из темноты?

– Можно сказать и так. Я знаю, что должен ехать.

– Тогда езжай с миром. И пусть настанет день, когда ты возвратишься ко мне.

Кто-то прервал нас. Когда я выходил, он уже углубился в трудоемкие наброски устава для городов, перепроверяя слово за словом.

Дорога от Винчестера на Каэрлеон удобна, и поскольку день выдался сухой и ясный, мы не стали останавливаться на ночлег в Саруме, но, пока хватало света дня, держали путь на север по Великой равнине.

Сразу за Сарумом приютился городок, где родился Амброзий. Даже не припомню, под каким названием он был известен в давние времена, но уже в тот год городок стали звать его именем – Амересбург или Эймсбери[5]5
  Здесь автор, говоря об этимологии названия города, допускает некоторую натяжку сюжета ради, – burg и – bury в названиях, соответственно, Ameresburg и Amesbery – германские корни, а валлийские Ameres и Ames не имеют никакого отношения ни к римскому имени Амброзий, ни к его валлийскому эквиваленту Эмрис. – Примеч. пер.


[Закрыть]. Я никогда не бывал в этих краях и собирался осмотреть городок, а потому мы пустили лошадей скорой рысью и прибыли на место незадолго до захода солнца. Меня вместе с командирами Амброзия с удобством поселили в доме городского главы. Сам городок был размером чуть больше деревни, но теперь считал себя вознесенным над остальными как родина верховного короля. Неподалеку находилось место, где много лет назад саксы предательски зарубили около сотни знатных бриттов и схоронили их в общей могиле. Эта трагедия разыгралась в рощице к западу от Эймсбери, за древним кромлехом, который одни называют Хороводом Великанов, а другие – Хороводом Нависших Камней.

Я немало слышал о Хороводе и сгорал от любопытства; поэтому, когда наш отряд достиг Эймсбери и стал готовиться к ночлегу, я, принеся извиненья хозяину, в одиночестве отправился на запад по открытой равнине. Ни холм, ни ложбина не прерывают здесь тянущееся милю за милей пространство Великой равнины, лишь изредка встречаются здесь заросли утесника или терновника да одинокие, истерзанные ветрами дубы. Солнце садилось поздно, и в тот вечер, когда мой притомившийся конь усталым шагом продвигался на запад, небо впереди было еще окрашено последними лучами заката, но у меня за спиной уже легла на востоке вечерняя аспидная синь, и среди облаков показалась ранняя звезда.

Наверное, я ожидал, что Хоровод окажется менее внушительным, чем выстроившиеся в колонны армии стоячих камней, к которым я привык в Малой Британии, что он будет сродни кромлеху на острове друидов. Но эти камни были поистине огромными: подобно одиноким древним великанам вставали они посреди бескрайней пустынной равнины, наполняя трепетом сердце смертного.

Некоторое время я ехал вдоль стоячих камней, не сводя с них глаз, потом спешился и, оставив коня пастись, прошел меж двумя каменными исполинами внутрь первого круга. Моя удлиненная закатным светом тень, упавшая передо мной в круг гигантских теней, показалась мне крошечной, словно принадлежала карлику. Я невольно остановился, словно сами великаны сомкнули в круг руки, не пуская меня вперед.

Амброзий спросил меня, было ли это «стрелой из темноты». Я ответил утвердительно и сказал правду, но мне еще предстояло выяснить, что привело меня сюда. Но, оказавшись в этом круге, я думал лишь о том, что отдал бы все за то, чтобы очутиться за сотни миль от этого места. Нечто подобное я чувствовал в Малой Британии, проходя через анфиладу камней; словно кто-то или что-то дышал мне в спину, словно нечто неведомое, нечто, много древнее, чем само время, стояло за моим плечом. И все же эти каменные исполины были иными. Казалось, земля, по которой я ступал, камни, которых я касался, хоть и нагрелись от весеннего солнца, дышали холодом, поднимавшимся из неведомых глубин.

Превозмогая себя, я двинулся вперед. Свет быстро угасал, и пробираться к сердцу Хоровода следовало с осторожностью. Время и бури – а может, боги войны – сделали свое дело; многие камни повалились и лежали в беспорядке, но изначальный замысел творцов Хоровода был еще различим. Это действительно был круг камней, но отнюдь не похожий на те, что я видел в Малой Британии. Ничего подобного я не мог бы даже вызвать в воображении. Исполинские камни изначально составляли внешнее кольцо, и там, где от него еще сохранился в целости короткий отрезок, стоячие громадины венчало непрерывное перекрытие из столь же необъятных блоков; огромный каменный полумесяц изгибался словно колоссальная изгородь, пересекшая небо. Местами отдельные стоячие камни внешнего кольца еще держались прямо, но большинство их повалилось или опасно кренилось, и блоки перекрытия лежали возле них на земле. Внутри внешнего кольца стояло еще одно, тоже из вертикальных глыб, но меньше размером; некоторые из внешних исполинов, падая, увлекли их за собой. А внутри этого кольца, обозначая центр, снова высились гигантские стелы, выстроившиеся подковой и соединенные каменными перекрытиями попарно. Три такие арки-трилитона[6]6
  Трилитон (букв. с греч. три камня) – доисторическое сооружение, состоящее из двух вертикальных камней и накрывающего его третьего. – Примеч. пер.


[Закрыть] уцелели, четвертая упала, повалив и своего соседа. Повторяя подкову трилитонов, внутри стояла еще одна арка – из камней поменьше; и почти все они стояли нетронутые. Внутри этой малой подковы меня ждала пересеченная тенями пустая площадка, поросшая травой, которую из стороны в сторону пересекали тени.

Солнце закатилось; с его уходом небосвод на западе лишился красок, и в головокружительной зеленоватой мгле блеснула мне одинокая звезда. Я стоял неподвижно. Тишина была полная, настолько полная, что я слышал, как неспешно щиплет траву мой конь и как позвякивает его уздечка, когда он переходит на новое место. Кроме этого, единственным звуком, нарушающим тишину, было едва уловимое щебетанье скворцов, гнездившихся у меня над головой в гигантских трилитонах. Скворец – священная птица друидов, я слышал, что в давние времена друиды свершали здесь свои обряды. Много легенд ходит о Хороводе: о том, что в древности эти камни доставили из Африки неведомые исполины и воздвигли посреди равнины, или о том, что Хоровод – это и есть сами великаны, проклятьем обращенные в камень, пока танцевали свой веселый хоровод. Но не великаны и не проклятье дышали теперь холодом из камней; эти камни воздвигли простые смертные, и история их воздвижения воспета сказителями, такими, как слепой старик из Малой Британии. Последний закатный луч лег на камень возле меня; массивный каменный нарост на поверхности могучего базальта в точности соответствовал отверстию в упавшей перемычке. Эти шипы и гнезда были сработаны людьми, такими же мастерами, как те, за работой которых я наблюдал последние несколько лет – сперва в Малой Британии, затем в Йорке, Лондоне и в Винчестере. И сколь бы огромными и неподъемными ни были эти камни, их подняли не мощь или магия великанов, а руки рабочих и указания механиков и звуки музыки, подобной той, что я слышал от слепого певца из Керрека.

Я медленно пересек площадку в центре Хоровода. Слабого предсумеречного света хватало на то, чтобы моя тень бежала впереди меня, и на то, чтобы на мгновение в игре света и тени на поверхности одного из камней возник двуглавый топор. Я помедлил и обернулся… Моя тень на камне затрепетала, потом нырнула. Я ступил в неглубокую яму и упал ничком, растянувшись во весь рост.

Это было всего лишь углубление в земле, какое могло остаться спустя годы после падения одного из камней. Или от могилы…

Поблизости не было ни одного подходящего камня, и не было никаких следов работы киркой, никто здесь не был похоронен. Дерн был ровный, выщипанный овцами и коровами, а мои ладони, на которые я оперся, чтобы встать, легли на душистые звездочки маргариток. Но еще до того, еще не поднявшись из ямы, я почувствовал, как холод ударил меня из-под земли, ощутил внезапную острую боль, словно меня пронзила стрела, и понял: вот ради чего мой бог привел меня сюда.

Я поймал коня, сел в седло и вернулся на две мили назад, в городок, где родился мой отец.

Спустя четыре дня мы прибыли в Каэрлеон и застали город совершенно переменившимся. Амброзий намеревался использовать его как один из трех своих опорных пунктов – другими двумя предстояло стать Лондону и Йорку, – и работами здесь руководил сам Треморин. Стены отстроили заново, мост восстановили, реку почистили, а берега ее укрепили, заново перестроили весь восточный квартал казарм. В прежние времена военное поселение в Каэрлеоне, окруженное низкими холмами и охраняемое излучиной реки, занимало обширное пространство; теперь же не было нужды даже в половине его, поэтому Треморин приказал разобрать то, что осталось от западных казарм, а полученные таким образом дерево и камень пустил на постройку новых зимних квартир, бань и нескольких новых кухонь. Старые были еще в худшем состоянии, чем бани в Маридунуме. А теперь, как я сказал Треморину, «все и каждый будут просить перевести их сюда», и он, казалось, был польщен.

– Хорошо бы нам управиться поскорее, – сказал он. – Ходят слухи о новых напастях. Тебе ничего не известно?

– Ничего. Но если это свежие новости, то я могу и не знать о них. Мы в пути уже около недели. Какие беды? Верно, не от Окты?

– Нет, на сей раз Пасцентий. – Это был брат Вортимера, сражавшийся вместе с ним во время восстания и сбежавший после гибели Вортимера. – Ты знаешь, что он удрал на корабле в Германию? Говорят, что он вернется.

– Дай ему только срок. Что ж, ты ведь будешь извещать меня обо всех новостях?

– Извещать тебя? Разве ты не останешься здесь?

– Нет. Я еду в Маридунум. Ты же знаешь – там мой дом.

– Я забыл. Ладно, может, мы еще увидимся; я еще какое-то время пробуду здесь: мы начинаем строить церковь. – Он ухмыльнулся. – Епископ впился в меня, как клещ: послушать его, так я должен сперва взяться за нее, а не тратить столько времени на земные дела. Поговаривают здесь и о том, чтобы возвести монумент в ознаменование побед короля. Некоторые предлагают поставить триумфальную арку, как у древних римлян. Разумеется, епископ твердит, что здесь, в Каэрлеоне, надобно возвести собор – во славу Господа и Амброзия в придачу. Хотя лично я полагаю, что если какой-нибудь епископ и должен воспользоваться славой Господа и короля, то это – Глочестер. Старый Элдад всех их за пояс заткнул. Ты видел его?

– Я его слышал.

– Что ж, надеюсь, ты хотя бы останешься на ночь? Поужинай со мной.

– Благодарю. С удовольствием.

Мы проговорили допоздна, он показал мне некоторые свои планы и чертежи, и мне польстило то, как он настойчиво уговаривал меня наезжать временами из Маридунума поглядеть на строительные работы. Я пообещал и на следующий день уехал из Каэрлеона один, отклонив столь же лестные, сколь и настойчивые предложения коменданта лагеря дать мне сопровождающих. Я отказался, и ближе к вечеру перед моим взором наконец показались родные холмы. На западе собирались дождевые тучи, но перед ними, как яркий занавес, падали солнечные лучи. В такой день становится понятно, почему зеленые холмы Уэльса назвали Черными горами, а пересекающие их долины – Долинами из Золота. Полосы солнечного света пролегли вдоль деревьев золотых долин, а за ними стояли, подпирая вершинами небо, синевато-серые и черные холмы.

На путешествие я отвел два дня и потому ехал не спеша, отмечая по пути, как здешний край возвращается к мирному процветанию. Крестьянин, возводивший стену, едва взглянул на меня, когда я проезжал мимо, а молодая девушка, присматривавшая за стадом овец, одарила меня улыбкой. Когда я добрался до мельницы на Тиви, то увидел, что она работает, как и в дни моего детства: во дворе были сложены мешки с зерном, и откуда-то доносилось мерное поскрипывание поворачивающегося мельничного колеса.

Я миновал начало тропы, ведущей к пещере, и направился прямо в город. Думаю, я уверял себя, что наипервейшим моим долгом и заботой должно стать посещение обители Святого Петра, где мне расскажут о кончине матери и покажут ее могилу. Но когда, сойдя с коня у ворот монастыря, я поднял руку к колокольчику, сердце мое забилось громко и учащенно, и я понял, что лгал самому себе.

Мне не было нужды обманываться: в обитель меня впустила старая привратница и, не задавая вопросов, повела меня прямо через внутренний двор на зеленый склон у реки, где была похоронена моя мать. Место было чудесное – зеленая лужайка у стены, где, укрытые от ветров, покрылись в тепле ранним цветом грушевые деревья, а над их снежно-белыми соцветьями подставляли грудки солнцу нежно-сизые голубки, которых она так любила. До моего слуха доносилось журчание реки за стеной, а сквозь шелест деревьев слышался звон церковного колокола.

Аббатиса приняла меня благожелательно, однако не могла ничего добавить к тому рассказу, который привез вскоре после смерти матушки гонец из Маридунума, а я пересказал отцу. Уезжая, я оставил деньги на молебны и на изготовление могильной плиты, а увозил же в своей седельной сумке лишь ее серебряный с аметистами крест. Один лишь вопрос я не отважился задать – даже когда юная послушница, но не Кэри, принесла мне вина, чтобы я мог подкрепиться. Этот незаданный вопрос так и остался без ответа. Меня проводили к воротам, которые немедленно захлопнулись у меня за спиной. На мгновенье мне показалось, что удача вот-вот улыбнется мне, потому что, отвязывая повод моего коня от кольца в стене у ворот, я заметил, как сквозь зарешеченное окошко выглядывает старая привратница – без сомнения, вспоминая золото, что я дал ей в прошлый свой приезд. Но когда я достал деньги и знаком попросил ее приблизиться, чтобы прокричать ей в ухо свой вопрос, и даже после третьей попытки, когда она как будто поняла, о чем я веду речь, ответом было лишь пожатие плечами и бормотание, в котором я разобрал только: «Нет ее». Что бы ни хотела этим сказать глухая старуха, от слов ее было мало толку. В конце концов я сдался. Я убедил себя, что о девушке вообще следует позабыть. Не останавливаясь более нигде, я выехал из города и пустил коня вверх по склону, отделявшему меня от моей долины, но ее лицо преследовало меня везде, куда бы я ни посмотрел, а золото ее волос чудилось мне в каждом луче солнечного света.

Кадал восстановил загон, который мы с Галапасом когда-то соорудили в зарослях боярышника. Теперь у загона была надежная крыша и прочная дверь, и в нем без труда могли разместиться две крупные лошади. Одна – по моему предположению, Кадалова – уже стояла там.

Сам Кадал, должно быть, слышал, как я поднимался по долине, потому что едва я успел спешиться, как он сбежал вниз по тропе мимо утеса, выхватил у меня уздечку и, схватив обе мои руки в свои, поцеловал их.

– Что с тобой? К чему это? – удивленно спросил я. Ему нечего было опасаться за мою безопасность: письма, что я регулярно посылал ему, были бодрыми и с утешительными новостями. – Ты разве не получил известия о моем приезде?

– Да, получил. Столько времени прошло! Ты хорошо выглядишь.

– Ты тоже. Здесь все в порядке?

– Скоро сам увидишь. Если ты должен жить в таком месте, есть множество способов сделать его подходящим для жилья. А теперь поднимайся, ужин ждет. – Он нагнулся, чтобы распустить подпругу, предоставляя мне одному подниматься к пещере.

У него было достаточно времени, чтобы все успеть, и тем не менее, поднявшись наверх, я застыл, словно свершилось чудо. Будто ничто здесь и не изменилось: все те же зеленая трава и солнечный свет, те же звездочки маргариток и лепестки анютиных глазок между побегами молодого папоротника, и, как встарь, при моем приближенье, в заросли цветущего терновника юркнули кролики. Источник был хрустально чист, и в кристально прозрачной воде были видны серебристые камешки на дне каменной чаши. А над ним, в своей укрытой папоротниками нише, стояла резная фигурка божества: Кадал, верно, нашел ее, когда чистил источник. Он даже отыскал роговой ковшик, который стоял теперь на своем обычном месте. Я напился из него, плеснув несколько капель для бога, и вошел в пещеру.

Из Малой Британии прибыли мои книги; массивный сундук стоял вплотную к стене пещеры, там, где когда-то находился ларец Галапаса. На месте его стола тоже был другой – я узнал стол из дома моего деда. Бронзовое зеркало тоже вернулось на свое место. В пещере было чисто и сухо и пахло душистым сеном. Кадал сложил из камней очаг, и в нем в ожидании огня лежали поленья. Я почти надеялся увидеть Галапаса, сидящего у очага, а на карнизе у входа – сокола, улетевшего в ночь, когда маленький мальчик в слезах убежал из пещеры. В дальнем углу пещеры, где сгущались тени, залег над уступом черный провал, за которым скрывался хрустальный грот.

В ту ночь, когда уже погас огонь, я лежал на постели из папоротника, завернувшись в шерстяные одеяла, и вслушивался в шелест листвы снаружи и журчанье источника. Единственные звуки в ночи на всем белом свете. Я закрыл глаза и заснул так, как не засыпал с самого детства.

Подобно пьянице, который, пока не видит перед собой вина, считает себя избавившимся от пагубного пристрастия, я полагал, что излечился от жажды тишины и уединения. Но в первое же утро, когда я поднялся на Брин Мирддин, я понял, что здесь не просто убежище, здесь мой дом. Апрель перешел в май, на холмах перекрикивались кукушки, в молодом папоротнике распустились колокольчики, вечера наполнились блеянием ягнят, а я так и не подходил к городу ближе гребня невысокой горы в двух милях к северу, где собирал листья и травы. Кадал что ни день спускался в город за провизией и новостями, и дважды вверх по долине поднимался гонец: один раз он доставил сверток с эскизами от Треморина, другой – новости из Винчестера и деньги от моего отца; гонец не привез письма, но подтвердил, что Пасцентий и в самом деле собирает войска в Германии и почти наверняка нагрянет еще до конца лета.

Что до остального, то я читал, бродил среди холмов, собирал травы и готовил отвары и мази. Я также слагал музыку и пропел множество песен, которые заставляли Кадала посматривать на меня искоса, отрываясь от своих занятий, и качать головой. Некоторые из тех песен поют до сих пор, но большинство лучше бы никто не вспоминал. Вот одна из преданных забвению песен, которую я пел однажды ночью, когда на город опустился май, покрыв все буйными облаками белых цветов, и седые чащи стали синими от лесных колокольчиков.

 
Сера нагая земля, и ветви – как кости мертвых,
Украдено ясное лето,
Тонкие косы ивы,
Синей воды краса и златые травы,
Даже и птичий щебет —
И все украдено девой,
Девой похищено, стройной, как тонкая ива.
Счастлива дева, как птица на ветви в мае,
Смех ее – точно звон колокольный с башни,
Пляшет – и тростинки пред нею клонятся,
Шагнет – следы ее ног сияют
В траве посерелой.
Принес бы ей дар я, владычице дев длиннокосых,
Но что для дара осталось в нагих долинах?
Ветер холодный, что свищет меж камышами,
Алмазы ливневых капель,
Вместо мехов – лишайник на сером камне.
Лишайник на камне – вот все, что для дара осталось.
Сомкнуты веки девы, —
Во сне от меня отвратилась[7]7
  Перевод с английского Н. Эристави.


[Закрыть].
 

На следующий день я шагал по лесистой долине в миле от дома, высматривая дикую мяту и амброзию, когда, словно по моему зову, она появилась на тропинке, вьющейся среди колокольчиков и папоротника. Быть может, я действительно призвал ее. Стрела остается стрелой, какой бы бог ни выпустил ее.

Я неподвижно застыл подле сбившихся в тесную стайку юных берез и глядел на нее так, словно она вот-вот исчезнет; словно я и впрямь только что сотворил ее из мечты и желания – призрак в солнечном свете. Я не мог пошевелиться, хотя мои тело и душа готовы были бежать ей навстречу. Она заметила меня, и ее лицо озарилось улыбкой. Легко ступая, она направилась ко мне. В кружеве танцующего света и тени от качающихся ветвей березы она все еще казалась мне хрупким видением, призраком, чьи шаги не приминают траву, но затем она подошла ближе, и я убедился, что это не иллюзия, а Кэри – такая, какой я запомнил ее, облаченная в коричневое домотканое платье и пахнущая жимолостью. Однако на сей раз на ней не было капюшона: золотые волосы рассыпались по плечам, ноги ее были босыми. Солнце просвечивало сквозь беспокойную листву, заставляя ее волосы искриться, подобно солнечным зайчикам на воде. В руках у нее был огромный букет колокольчиков.

– Мой господин! – Прерывистый и тихий голосок, словно у нее перехватило дух, был полон радости.

Я стоял неподвижно, тщетно пытаясь закутаться, как в плащ, в собственную гордость, а мое тело разрывалось, словно конь, чувствующий одновременно натянутый повод и удар острых шпор. Я спрашивал себя, что мне делать, если она вновь вздумает целовать мне руки.

– Кэри! Что ты здесь делаешь?

– Как что? Собираю колокольчики. – Широко распахнутые глаза глядели так невинно, что никто не заподозрил бы в ее ответе дерзкой насмешки. Она подняла букет, улыбаясь мне поверх цветов. Кто знает, что она увидала в моем лице. Нет, она не собиралась целовать мне руку. – Разве ты не знаешь, что я ушла из обители Святого Петра?

– Да, мне сказали. Я подумал, что ты, должно быть, перебралась в другой монастырь.

– Нет, никогда. Ненавижу такую жизнь. Все равно что сидеть в клетке. Некоторым она по душе, они чувствуют себя в безопасности, но только не я. Я не создана для такой жизни.

– Когда-то и со мной пытались сделать то же, – произнес я.

– И ты тоже сбежал?

– О да. Но я сбежал еще прежде, чем меня заперли в монастырских стенах. Где ты теперь живешь, Кэри?

Она словно не слышала моего вопроса.

– Так значит, ты тоже не предназначен для этого? Я имею в виду для цепей?

– Не для таких цепей, как эти.

Я видел, что она озадачена, но я и сам не совсем понимал, что именно хотел сказать, поэтому придержал язык, бездумно глядя на нее, наслаждаясь огромным счастьем этого мгновения.

– Мне очень жаль, что твоя матушка умерла, – сказала она.

– Спасибо, Кэри.

– Она скончалась вскоре после твоего отъезда. Наверное, тебе об этом сказали?

– Да. Я побывал в монастыре, как только возвратился в Маридунум.

Она недолго помолчала, потупив взгляд, затем ткнула босой ножкой в траву – застенчивое движение танцовщицы, от которого зазвенели золотые яблочки на ее поясе.

– Я знала, что ты вернулся. Все только и говорят об этом.

– Неужели?

Она кивнула.

– В городе мне сказали, что ты принц и великий волшебник… – Она подняла взор, смерила меня взглядом, и в ее голос закралось сомнение. В тот день я был одет в свои самые старые одежды, на тунике остались пятна от травы, которые даже Кадалу не удалось вывести, а плащ был весь в репьях и истрепался от колючек терновника и куманики. На мне были полотняные сандалии, как у раба; нет смысла надевать кожаную обувь, если собираешься шагать по высокой мокрой траве. Даже в сравнении с тем скромно одетым юношей, каким она меня видела раньше, я, должно быть, выглядел нищим. И она спросила с невинной прямотой: – Ты по-прежнему принц, теперь, когда твоя матушка скончалась?

– Да. Мой отец – верховный король.

– Твой отец, – ее губы разомкнулись, – король? Я не знала. Никто об этом не говорил.

– Это немногим известно. Но теперь, когда моя мать мертва, это не имеет значения. Да, я его сын.

– Сын верховного короля… – с трепетом выдохнула она. – Да к тому же еще и чародей. Я знаю, что это правда.

– Да, это правда.

– Но когда-то ты сказал мне, что это не так.

– Я сказал тебе, что не умею лечить зубную боль, – улыбнулся я.

– Но ты же ее исцелил.

– Это ты так сказала. Я тебе не поверил.

– Твое прикосновение может излечить что угодно, – сказала она и подошла совсем близко.

Ворот ее свободного платья открывал белую, как соцветья жимолости, шею. Я вдохнул ее аромат и словно окунулся в горьковато-сладкий сок цветов, раздавленных меж нашими телами. Я поднял руку, потянул за ворот ее платья, и стягивавший его шнурок внезапно лопнул. У нее были круглые, полные груди, такие мягкие, что невозможно даже себе представить. Они легли мне в ладони, словно две голубки моей матери. Наверно, я ожидал, что она испуганно вскрикнет и отстранится, но вместо этого Кэри крепко прижалась ко мне, засмеялась, запустила пальцы в мои волосы и укусила за губу. Затем она вдруг всем весом повисла на мне, и я, пытаясь удержать ее и неуклюже целуя, наклонился вперед, споткнулся и повалился наземь, подмяв ее под себя. Падая, мы рассыпали вокруг нас цветы.

Немало времени потребовалось мне, чтобы понять то, что произошло в тот солнечный день. Сперва были только смех и учащенное дыханье и все то, что распаляет воображенье в ночи, но я сдерживал свой пыл, потому что она казалась такой маленькой и к тому же тихонько охала, когда я делал ей больно. Она была тонкой как тростинка и вместе с тем гибкой; я мог бы воображать, что это делает меня повелителем мира, но внезапно она издала глубокий горловой звук, будто задыхалась от жара, изогнулась в моих объятьях, как изгибается умирающий в конвульсиях боли, и ее рот метнулся к моему и впился в него.

Вдруг оказалось, что это я задыхаюсь; ее руки сжимали меня, ее рот высасывал из меня саму жизнь, а ее тело увлекло меня в тесный мир бесконечной тьмы, мир, где нет ни света, ни воздуха, ни дыхания, ни шепота бодрствующего духа. Могила в могиле. Страх пронзил мой мозг, словно к моим глазам приложили клинок, раскаленный добела. Я открыл глаза, но увидел лишь блики света и тень от дерева, лежащую на мне и растерзанную, будто плоть шипами. Ужас впился в меня заостренными когтями. Тень от тернового дерева, сотрясаясь, ширилась, разверзлось устье пещеры, и ее стены вздохнули, зашевелились, сдавливая меня. Я оттолкнулся, вырвался от нее и откатился в сторону, обливаясь потом страха и стыда.

– В чем дело? – Даже голос ее казался слепым. Ее руки все еще обнимали воздух, где только что был я.

– Прости меня, Кэри. Прости меня.

– Что ты имеешь в виду? Что случилось? – Она повернула голову, обрушив водопад золотистых кудрей. Ее глаза сузились и затуманились. Она потянулась ко мне. – Ох, если только это, тогда иди сюда. Все в порядке. Я научу тебя, просто иди ко мне.

– Нет. – Я попытался отодвинуть ее как можно мягче, но меня била дрожь. – Нет, Кэри. Оставь меня. Нет.

– Что случилось? – Внезапно ее глаза широко раскрылись. Она приподнялась на локте. – Ну надо же, похоже, ты никогда прежде этого не делал. Ведь так? Ведь так?

Я молчал.

Она выдавила из себя смех, который должен был прозвучать весело, но вышел визгливо. Кэри перекатилась в траве и снова протянула ко мне руки.

– Ну, не придавай этому значения, ты же можешь всему научиться, правда? В конце концов, ты же мужчина. По крайней мере мне так показалось… – И вдруг воскликнула, задыхаясь от нетерпения: – О, ради бога! Да поторопись же ты. Уверяю тебя, все будет хорошо.

Я схватил ее за запястья, отводя от себя жадные руки.

– Кэри, прости меня. Я не могу тебе объяснить, но это… Я не должен – вот все, что я знаю. Нет, послушай, дай мне минуту.

– Отпусти меня.

Я разжал руки, она отодвинулась и села. В ее глазах застыла злость. В кудрях у нее запутались цветы.

– Причина не в тебе, Кэри, не думай так. Ты тут вообще ни при чем…

– Недостаточно хороша для тебя, так, что ли? Потому что моя мать была шлюхой?

– Вот как? Я даже не знал об этом. – Внезапно на меня навалилась нечеловеческая усталость. Я заговорил, тщательно подбирая слова: – Я ведь сказал, к тебе это не имеет никакого отношения. Ты очень красива, Кэри, и с первого мгновения, когда я увидел тебя, я почувствовал – ты сама, наверное, знаешь, что я почувствовал. Но дело не в чувствах. Все дело во мне и… причина в моем… – Я запнулся. Все бесполезно. Она смотрела на меня ясными и пустыми глазами, затем резко отвернулась и стала приводить в порядок свое платье. Едва не сказав «могуществе», я закончил: – Причина в моем волшебстве.

– Волшебство. – Словно обиженный ребенок, она выпятила нижнюю губу, потом туго затянула пояс и начала собирать рассыпавшиеся цветы, повторив язвительно: – Волшебство. Неужели ты думаешь, что я верю в твою глупую магию? Неужели ты думаешь, что у меня в тот день действительно болел зуб?

– Не знаю, – устало произнес я и поднялся на ноги.

– Что ж, возможно, чтобы быть волшебником, не нужно быть мужчиной. Похоже, тебе все же следовало уйти в монастырь.

– Возможно. – В ее волосах запутался цветок, и она поднесла руку, чтобы выдернуть его. Нежный пушок блестел на солнце, как паутинка. Я заметил голубой след синяка у нее на запястье. – Я сделал тебе больно?