Текст книги "Хрустальный грот. Полые холмы"

Автор книги: Мэри Стюарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 64 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

3

Монастырские ворота мне отворила девушка, о которой говорил Кадал. Ее, наверное, загодя послали ждать у ворот, потому что не успел Кадал потянуть за веревку звонка, как одна створка распахнулась, и монахиня знаком пригласила нас войти. Пока она брала на засов тяжелые ворота, я успел оценить гибкую молодую фигурку, закутанную в грубую рясу. Сверкнув большими глазами, девушка надвинула пониже капюшон, скрывая высокий лоб и светлые волосы, и быстро повела нас через монастырское подворье. Ее ноги в простых полотняных сандалиях посинели от холода и были заляпаны грязью из покрывавших подворье луж, но были стройными, хорошей формы, а руки – изящными.

Не проронив ни слова, она провела меня и Кадала через подворье к узкому проходу между двумя строениями, за которыми нам открылся просторный внутренний двор. Здесь, вдоль стен, росли фруктовые деревья, а среди них – немного цветов. Но цветник был неухожен, между полевыми цветами пробивалась сорная трава. В этот двор открывались некрашеные двери келий, и там, где они были распахнуты, я мог видеть голые комнатки, в которых скромность и простота уступили место неприглядной убогости и слишком во многих – мерзости запустения.

Но келья матери была иной. Ее разместили с удобством, пусть и не по-королевски. Матери позволили привезти собственную мебель, комната была побелена и сияла чистотой; а поскольку апрель переменчив, из-за разошедшихся туч вышло солнце и сияло теперь в узкое оконце, ложась на кровать веселыми золотыми бликами. Обстановка была мне знакома: ее кровать из дворца и собственноручно сотканные ею занавеси – это алое полотно с узорчатой зеленой каймой мать ткала в тот день, когда возвратился мой дядя Камлах. Помнил я и волчью шкуру, что лежала сейчас на полу; мой дед взял зверя голыми руками и добил рукоятью сломавшегося кинжала; когда я был мал, бусины в шкуре на месте глаз и желтый оскал вселяли в меня непреодолимый ужас. На голой стене в изножье постели висел крест из потемневшего серебра с красивым узором из плавных переплетающихся линий, усеянный аметистами, в которых игриво поблескивали солнечные лучи.

Безмолвно указав мне на приотворенную дверь, девушка удалилась. Кадал сел на скамью под окном и приготовился ждать.

Моя матушка полулежала, откинувшись на высокую подушку, на лице и на груди ее покоился солнечный свет. Она выглядела бледной и усталой, говорила едва слышным шепотом, но, по ее словам, была уже на пути к выздоровлению. Когда я начал расспрашивать ее о болезни и положил ей ладонь на лоб, она с улыбкой отвела мою руку и сказала, что здесь ей оказан достойный уход. Я не настаивал: более чем наполовину леченье заключено в доверии больного, а нет такой женщины, которая бы не думала о своем сыне как о большом ребенке. Кроме того, я видел, что жар спал, и теперь, когда мать не тревожится за меня, сон ее станет спокоен и крепок.

Поэтому я просто пододвинул поближе к постели единственный в комнатке стул и, не дожидаясь ее вопросов, стал рассказывать ей все, что она хотела знать: о моем бегстве из Маридунума, о том, как я, подобно пущенной богом стреле, перелетел из Британии прямо к ногам Амброзия, и обо всем, что произошло после. Она опустилась ниже на подушках и молча глядела на меня; на ее лице проступало удивление и еще одно все нараставшее чувство, в котором я распознал ошеломление, какое, быть может, испытывает плененная птица, высидевшая сокола.

Когда я закончил свой рассказ, вид у нее был утомленный; серые тени залегли под глазами так густо, что я поднялся со стула, собираясь уйти. Но она выглядела удовлетворенной и сказала, словно это был итог истории, и полагаю, для нее так оно и было:

– Он признал тебя.

– Да. Меня называют Мерлин Амброзий.

Она помолчала, улыбаясь своим мыслям. Я подошел к окну и, облокотившись на подоконник, выглянул во двор. Припекало солнце. Кадал сонно клевал носом на своей скамейке. Мое внимание привлекло движение смутной тени в дальнем конце двора; в затемненном дверном проеме стояла девушка и не сводила глаз с двери кельи моей матери, будто ожидая, когда я оттуда выйду. Она откинула капюшон, и, несмотря на то что она стояла в тени, я сумел разглядеть золото ее волос и молодое лицо, нежное, как цветок. Потом она заметила, что я смотрю на нее. На мгновение наши взгляды скрестились. Я понял, почему древние вооружали своих самых жестоких богов стрелами, почувствовав, будто стрела насквозь пронзила мое тело. Затем девушка исчезла, темная ряса с откинутым капюшоном растворилась в тени, а позади меня моя матушка произнесла:

– А теперь? Что теперь?

Я отвернулся от солнечного света.

– Я поеду к нему. Но не раньше, чем ты поправишься. Уезжая, я хотел бы увезти с собой вести о тебе.

Она выглядела взволнованной.

– Ты не должен здесь оставаться. В Маридунуме для тебя небезопасно.

– Не думаю. После известия о высадке здесь не осталось ни одного из людей Вортигерна. Нам пришлось пробираться на юг тропами через холмы – дороги были запружены людьми, идущими сражаться под его рукой.

– Это так, но…

– И я не стану праздно разгуливать по городу, обещаю тебе. Мне повезло прошлой ночью – я встретил Диниаса, едва вошел в город. Он предоставил мне комнату в доме.

– Диниас?

Я рассмеялся, видя ее удивление.

– Диниас чувствует себя моим должником, не важно почему, но прошлой ночью мы вполне поладили. – Я рассказал, с каким заданием послал его, и она кивнула.

– Ему, – я понял, что матушка имела в виду не Диниаса, – понадобится каждый, кто способен поднять меч. – Она нахмурила брови. – Говорят, у Хенгиста триста тысяч воинов. Сможет ли он, – и опять ее слова относились не к Хенгисту, – выстоять против Вортигерна, а после – против Хенгиста и его саксов?

Наверное, я все еще думал о вчерашнем разговоре с Диниасом до первых петухов и потому изрек, даже не задумавшись над тем, как это прозвучит:

– Я так сказал, значит, так будет.

Шорох покрывала на постели заставил меня опустить взгляд. Мать крупно крестилась; взгляд ее был тревожен и суров, и в нем читался испуг.

– Мерлин… – После этого слова ее затряс кашель, и когда она вновь смогла говорить, из ее уст вырвался лишь хриплый шепот: – Бойся высокомерия. Даже если Господь наделил тебя силой…

Я накрыл ладонь матери своей, останавливая ее.

– Ты неверно поняла меня, госпожа. Я неудачно выразился. Хотел только сказать, что моими устами говорил мой бог, а поскольку так сказал он, это не может не быть правдой. Амброзий непременно победит, так велят звезды.

Она кивнула; я увидел, как обмякло и расслабилось ее тело, и умиротворение снизошло на ее ум, так затихает перед сном утомленный ребенок.

– Не бойся за меня, матушка. Для чего бы ни использовал меня бог, я доволен тем, что стал его голосом и орудием. Я иду туда, куда он посылает меня. А когда моя миссия будет окончена, он отзовет меня к себе.

– Есть только один бог, – прошептала она.

– Именно так я и начинаю думать, – улыбнулся я ей. – А теперь тебе нужно поспать. Я вернусь утром.

На следующее утро я снова пришел повидать матушку. В этот раз я отправился один. Кадала я был вынужден послать на рынок за провизией, поскольку Диниасова неряха исчезла вместе с ним, оставив нас самих заботиться о своем пропитании в опустевшем дворце. Я был вознагражден, потому что девушка снова ждала на своем посту у ворот, чтобы проводить меня в келью матери. Но едва я заговорил с ней, она, не ответив, пониже опустила капюшон, так что я снова видел лишь ее стройные руки и ноги. Сегодня брусчатка высохла, и от луж не осталось и следа. Девушка вымыла ноги, и, стянутые грубыми сандалиями, они напоминали цветы в голубых прожилках, собранные в крестьянскую корзину. Или же, убеждал я себя, воображение у меня разыгралось, как у какого-нибудь барда, да еще там, где на это оно не имело вообще никакого права. Стрела все еще дрожала в том месте, куда поразила меня, и все мое тело при виде девицы затрепетало и напряглось.

Она снова показала мне дверь, будто я мог забыть, где она, и удалилась.

Моя матушка выглядела несколько лучше и в ответ на мой вопрос сказала, что хорошо отдохнула. Мы немного поговорили; она расспрашивала о подробностях моих приключений, и я удовлетворял ее любопытство. Собираясь идти, я как бы невзначай спросил:

– Та девушка у ворот – не слишком ли она молода, чтобы быть здесь? Кто она?

– Ее мать работала во дворце. Кэридвена. Ты ее помнишь?

– А я должен ее помнить? – спросил я.

– Нет.

Однако когда я спросил ее, почему она улыбается, мать промолчала, и, не желая вызывать ее любопытства, я не отважился расспрашивать дальше.

На третий день у ворот стояла старая глухая привратница. Пока мы беседовали с матерью, я все время думал, не увидела ли она (как это умеют женщины) то, что скрывалось за моим напускным безразличием, и не приказала ли убрать девушку подальше с моих глаз. Но на четвертый день девушка вновь была там, и, ступив лишь три шага за ворота, я уже знал, что она слышала рассказы о Динас Бренин. Ей так хотелось взглянуть на волшебника, что она не заметила, как капюшон сполз ей на затылок, и я в свою очередь увидел широко раскрытые глаза, серо-голубые, в которых благоговейный страх мешался с любопытством. Я улыбнулся ей, сказав какие-то слова приветствия, и она снова спряталась под капюшоном, но на этот раз уже ответила.

У нее был милый и тихий, словно детский голос; она называла меня «мой господин», словно и впрямь так думала.

– Как тебя зовут? – спросил я ее.

– Кэри, милорд.

Я постарался задержать ее.

– Как сегодня моя матушка, Кэри?

Но она не ответила, а провела меня прямиком во внутренний двор и оставила там.

В ту ночь я опять не спал, но ни один бог не говорил со мной, ни один не сказал мне даже, что она не для меня. Боги не посещают людей, чтобы напомнить им о том, что те и так знают.

К концу апреля моя мать оправилась настолько, что, когда я пришел ее проведать, она уже сидела в кресле перед окном, облаченная в шерстяную рясу поверх сорочки, и ее ласкали солнечные лучи. Айвовое дерево, прислонившееся к стене у ее окна, было густо усеяно розовыми чашечками цветов, в которых деловито гудели пчелы, а рядом с ней, на подоконнике, с важным видом расхаживала, воркуя, пара белых голубок.

– У тебя есть новости, – предположила она, как только увидела мое лицо.

– Сегодня прибыл гонец. Вортигерн мертв, а вместе с ним и королева. Говорят, что Хенгист с большой силой идет на юг, к нему присоединился брат Вортимера Пасцентий и остатки его армии. Амброзий уже выступил им навстречу.

Она сидела очень прямо, глядя мимо меня на стену. Сегодня с ней в келье была женщина, устроившаяся на табурете по другую сторону постели; это была одна из монахинь, сопровождавших ее в Динас Бренин. Я заметил, как она перекрестилась, но Ниниана даже не пошевелилась и продолжала глядеть мимо меня в пустоту, о чем-то напряженно размышляя.

– Расскажи мне.

Я поведал ей все, что узнал об осаде Генореу. Женщина еще раз перекрестилась, но моя мать осталась безучастна. Когда я закончил, ее взор обратился ко мне.

– Теперь ты уедешь?

– Да. Ты дашь мне письмо для него?

– Мы вскоре встретимся, – ответила она, – тогда у нас на все достанет времени.

Когда я распрощался с ней, она так и осталась сидеть очень прямо и глядела куда-то мимо мерцающих на стене аметистов. Вдаль или, быть может, в прошлое…

Кэри не ждала меня, и я немного замешкал, прежде чем медленно пройти монастырским подворьем к воротам. Затем я заметил ее в тени под сводом ворот и ускорил шаг. Я перебирал в уме множество вещей, которые следовало сказать и которые не могли продлить то, что нельзя было продлить, но в этом не было нужды. Протянув прелестную ручку, девушка просительно тронула меня за рукав:

– Мой господин…

Ее капюшон был полуотброшен назад, и я увидел, что в глазах ее стоят слезы. Я резко спросил:

– В чем дело? – Думаю, на какое-то сумасбродное мгновение мне показалось, что она рыдает из-за того, что я ухожу. – Кэри, что случилось?

– У меня болит зуб.

Я уставился на нее. Должно быть, у меня был такой глупый вид, словно я только что получил пощечину.

– Вот здесь, – произнесла она и приложила мою руку к щеке. Капюшон упал ей на спину. – Он болит уже несколько дней. Прошу тебя, господин…

– Я не зубодер, – хрипло ответил я.

– Но ты можешь просто до него дотронуться…

– И не чародей, – начал говорить я, но она придвинулась ко мне, и слова застряли у меня в горле. От нее пахло жимолостью. У нее были ячменно-золотистые косы, а глаза – серо-голубые, как полевые колокольчики, готовые вот-вот распуститься. Я не смог воспротивиться, когда она взяла мою руку своими и поднесла ее к щеке.

Я чуть напрягся, словно желая отнять руку, но затем овладел собой и нежно провел ладонью по щеке девушки. Серые колокольчики глаз были такими же невинными, как небо. Она наклонилась ко мне, и в открывшемся вороте рясы я увидел ее грудь. Кожа Кэри была гладкой, как водяная гладь, а ее нежное дыхание ласкало мне щеку.

Я мягко отнял руку и отступил назад.

– Я ничем не могу помочь тебе, – сказал я. Наверное, мой голос прозвучал грубо. Она опустила ресницы и смиренно стояла, сложив на груди руки. Ресницы у нее были короткими, густыми и такими же золотистыми, как волосы. В уголке ее рта затаилась крохотная родинка.

– Если к утру тебе не станет легче, то лучше его вырвать, – посоветовал я.

– Мне уже лучше, мой господин. Боль утихла, как только ты коснулся его. – Ее голос был полон удивления, а рука потянулась к щеке, туда, где перед этим лежала моя ладонь. Ее движение напоминало ласку, и сердце мое забилось быстрее, словно от боли. Внезапно она снова потянулась за моей рукой, а потом застенчиво и быстро наклонилась и прижалась к ней губами.

Рядом со мной распахнулась створка ворот, и я очутился на пустынной улице.

4

Со слов гонца выходило, что Амброзий был прав в своем решении покончить сперва с Вортигерном и лишь затем выступить против саксов. Взятие Генореу и жестокость, с которой это было проделано, произвели желаемое впечатление. Отряды саксов, глубже прочих проникшие в глубь страны, начали отходить на север, к диким и спорным землям, издавна служившим местом высадки захватчиков.

Они остановились к северу от реки Хумбер, где в ожидании Амброзия принялись укреплять долину. Сперва Хенгист полагал, что под началом у Амброзия всего лишь войско, вторгшееся из Малой Британии, – и он пребывал в неведении относительно того, с каким смертельным оружием войны ему придется столкнуться. Сакс думал (так доносили), что к Амброзию присоединилось не более горстки жителей островной Британии. Как бы то ни было, саксы так часто побеждали мелкие отряды отдельных племен, что давно уже привыкли относиться к ним с презрением, как к легкой добыче. Но теперь, когда в лагерь саксов что ни день прибывали гонцы с рассказами о тысячах воинов, что стекались под знамя Красного Дракона, а потом – и о победе при Генореу, Хенгист отказался от мысли отсидеться в укрепленных фортах за Хумбером и снова бросил свои орды на юг, чтобы самому выбрать поле, на котором он встретит британцев и сможет захватить Амброзия врасплох и разгромить его армию.

И снова Амброзий двинул свои войска с «цезаревой скоростью». Им руководила необходимость: саксы разоряли все земли, по которым им случалось идти.

Развязка пришлась на вторую неделю мая, когда по-июньски жарко припекало солнце и ясные дни перемежались не успевшими пролиться апрельскими ливнями; срок своевольной свирепости саксов истек, и наступил час запоздалой расплаты. Амброзий захватил врасплох Хенгиста, когда тот готовил своему противнику засаду у Маэсбели, возле крепости Конана или Каэрконана, которую саксы зовут также Конисбург. Земля здесь холмистая, на скалистом утесе высится крепость, а в нескольких саженях от утеса тянется глубокая лощина, где и вознамерился расположить своих воинов Хенгист. О готовившейся засаде лазутчики Амброзия узнали от одного бритта, на которого наткнулись, побираясь через холмы вокруг крепости Конана; бритт бежал в эти места, чтобы сберечь от топоров захватчиков с Севера жену и двух маленьких детей. Итак, Амброзий, предупрежденный заранее, молниеносно перебросил свои отряды и настиг Хенгиста до того, как тот закончил расставлять войска, принудив его принять бой на открытой местности.

И вышло так, что попытка Хенгиста устроить засаду обернулась против него. Развернув армию у подножия холмов, Амброзий получил преимущество местности. Его основные силы – бретонцы, галлы и жители южных и юго-западных пределов Британии – ждали на склоне пологого холма, перед которым простиралось ровное поле, где они могли беспрепятственно атаковать. Среди этих полков повсюду были расставлены отряды из других местностей Британии, пришедшие к Амброзию под знаменами своих вождей. Позади основного ядра армии полого поднимались холмы, поросшие случайными зарослями терновника и желтого утесника; холмы сходились к длинному гребню, который изгибался к западу чередой низких скалистых гор, а к востоку щетинился густым дубовым лесом. Жители Уэльса, привычные сражаться в гористой местности, расположились на флангах: отряды выходцев из Северного Уэльса Амброзий укрыл в дубовом лесу, а на западных отрогах, отделенные от них всей британской ратью, стали ратники Южного Уэльса. Эти отряды, легковооруженные, очень маневренные и жаждущие свести с саксами старые счеты, должны были держаться в резерве как подкрепления; им предстояло нанести стремительные удары, которые по приказу Амброзия раз за разом будут пробивать оборону врага в самых слабых его местах. И можно было не сомневаться, что они не упустят ни одного из саксов Хенгиста, когда те дрогнут и побегут с поля битвы.

Саксы, попавшие в свою же ловушку, запертые в долине распахнувшей по флангам крылья могучей ратью и зажатые между скалой Каэрконана и узкой тесниной, где собирались устроить засаду, сражались как демоны. Но преимущество было не на их стороне: они вступили в битву со страхом в сердцах – страхом перед Амброзиевой славой и его жестокостью при покорении Генореу, но более всего – как мне говорили – со страхом, который вселило в них мое пророчество Вортигерну и который передавался из уст в уста со скоростью огня, охватившего крепость Генореу. И конечно, знамения были на руку Амброзию. Две рати сошлись перед самым полуднем – и к заходу солнца все было кончено.

Я видел все – от начала и до конца. Это была первая великая битва в моей жизни и, я не стыжусь в том признаться, – почти последняя. Оружие в моей битве – не копье и не меч. Если молва говорит правду, я приложил руку к победе при Каэрконане еще до того, как прибыл на поле битвы, а достигнув его, волею моего бога сыграл в ней роль, однажды и в шутку отведенную мне Утером.

Я доехал с Кадалом до Каэрлеона, где мы застали небольшой отряд войск Амброзия, стоявший гарнизоном в местной крепости, и еще один, как раз выезжавший в Маридунум для восстановления тамошнего форта. А также, как доверительно сообщил мне капитан второго отряда, – сделать все возможное, чтобы не пострадал тамошний монастырь. «Все добрые христиане, – важно добавил он, едва заметно подмигнув мне. – Вот сколь велико благочестие нашего командующего». Более того, он получил распоряжение отрядить нескольких верховых, которые должны были сопроводить меня к Амброзию. Мой отец не забыл даже прислать мне кое-что из одежды. Потому я отослал Кадала, к вящему неудовольствию последнего, назад – по мере возможности привести в порядок пещеру Галапаса, – а сам под охраной выехал на северо-восток.

Мы нагнали армию британцев как раз перед Каэрконаном. Войска уже развернулись для сражения, и нечего было даже думать о том, чтобы повидаться с командующим, и потому, подчинившись переданному с гонцом распоряжению, мы отвели коней к подножию западного холма, где воины из различных племен Южного Уэльса недоверчиво поглядывали друг на друга поверх мечей, обнаженных ради битвы с саксами. С таким же недоверием взирали на меня всадники моего эскорта: все время пути они не решались навязать мне разговоры, и по выражениям их лиц было очевидно, что они относятся ко мне не без трепета – и не только потому, что видят во мне признанного сына Амброзия, но и потому, что уже я прослыл «пророком Вортигерна». Неизвестно, когда прилепилось ко мне это звание, и один мой бог знает, сколько лет мне потребовалось для того, чтобы от него избавиться, как сбрасывает змея старую кожу. Когда я со своим эскортом явился к капитану, поставленному командовать западным флангом, и попросил указать нам место в боевых порядках, тот сперва ужаснулся, а затем с самым серьезным видом стал умолять меня остаться в стороне от грядущего сражения и подыскать возвышенность, откуда меня было бы хорошо видно его людям, чтобы они знали, как он это представил, «что пророк здесь и с ними». В конце концов я подчинился и обосновался на вершине небольшого утеса, откуда, завернувшись в плащ, я приготовился наблюдать за полем битвы, раскинувшимся подо мной словно живая карта.

Амброзий находился в самой середине: я видел белого жеребца и развевающегося над ним Красного Дракона. Справа мелькал лазоревый плащ Утера, скакавшего вдоль строя. Предводителя левого крыла я узнал не сразу; серый конь, крупный кряжистый всадник, как влитой сидящий в седле, белое знамя с гербом, который я сперва не мог распознать. Затем я увидел, что на нем за герб. Вепрь Корнуолла. Левым флангом Амброзия командовал не кто иной, как седобородый Горлойс, властитель Тинтагельский.

Боевой порядок, в котором выстроились саксы, ни о чем мне не говорил. С детства я слышал о свирепости этих светловолосых великанов; меня, как и всех британских детей, с младенчества воспитывали на рассказах об их жестокости. Говорили, во время боя на них нисходит священное безумие и они с неослабевающей силой и яростью способны драться, истекая кровью из дюжины ран. Но если свирепости и силы у них было в избытке, то порядка и дисциплины им не хватало. По-видимому, это было правдой. Я не мог разглядеть ни построения, ни плана в бескрайнем море сверкающего металла и развевающихся конских грив, которое пребывало в постоянном движении, подобно воде, готовящейся прорвать плотину.

Даже с такого расстояния я мог различить Хенгиста и его брата, гигантов, чьи длинные усы свешивались им на грудь, а ржаные гривы волос развевались по ветру, когда они давали шпоры своим лохматым крепким лошадкам, раз за разом объезжая строй. Они что-то кричали, и до нас доносилось эхо их криков: это были воззвания к их богам, кровавые клятвы, призывы и приказы, которые все нарастали в яростное крещендо, пока с последним диким криком: «Бей, бей, бей!» – не взметнулись, не засверкали против майского солнца боевые топоры, и вся стальная орда рванулась к застывшим в порядке рядам Амброзиевой армии.

Два войска сошлись с грохотом, от которого с криком взвились ввысь над Каэрконаном черные галки и, казалось, раскололся сам воздух. Даже с моего возвышения невозможно было увидеть, на чьей стороне перевес в этой битве, которая разбилась на несколько отдельных сражений. Вот, кажется, еще миг – и топоры и крылатые шлемы саксов пробуравят британский строй; но тут же глаз ловит горсть саксов, отрезанных от своих, и растворяющихся, исчезающих в море британцев.

Центр армии Амброзия под его командованием принял на себя главный удар, и тут же с восточного фанга налетела кавалерия Утера. Люди Корнуолла под предводительством Горлойса сперва выжидали, но как только дрогнула передняя линия саксов, они, подобно кузнечному молоту, обрушились слева и смяли врага, разбив его строй. После этого на поле брани повсюду воцарились смятенье и хаос. Тут и там сражались отдельные отряды, и воины схватывались в жестоком единоборстве. Крики и топот, скрежет, бряцание стали, запах пота и крови смешались, накатывали волной на вершину моего холма, где я сидел, закутавшись в плащ и созерцая ход битвы. Внизу подо мною нетерпеливо переминались, бормотали валлийцы, но когда отряд саксов вырвался из кольца и ринулся галопом к нашему холму, это бормотание вдруг сменилось улюлюканьем. Мгновение спустя на опустевшем холме остался я один, но крики и шум стали ближе, подобно быстро поднимающейся приливной волне забурлили вокруг холма. На терновник, подле моего локтя, опустилась малиновка и, запрокинув головку, начала нехитрую песнь. Нежная серебряная трель взвилась к небесам, безучастная к шуму сражения. И поныне, когда я думаю о битве при Каэрконане, в моей памяти всплывает песня малиновки, смешивающаяся с карканьем воронья. Черные птицы уже кружили в небе над головой: говорят, что звон мечей они слышат и за десять миль.

К заходу солнца все завершилось. Элдол, герцог Глочестерский, стащил Хенгиста с коня под самыми стенами Каэрконана, за которыми тот пытался укрыться, а остальные саксы рассыпались и побежали: немногим удалось ускользнуть, но большинство посекли на склонах холмов или в узкой теснине у подножия Каэрконана. С приходом сумерек у ворот крепости загорелись факелы, распахнулись сами ворота, и белый конь Амброзия прошествовал по мосту в освобожденную крепость, оставляя поле битвы воронам, священникам и похоронным командам.

Я не стал искать с ним немедленной встречи. Нужно было дать ему время похоронить павших и очистить крепость. Меня же ждала работа среди раненых, а кроме того, не было нужды спешить передать послание моей матери. Сидя на залитом майским солнцем холме, посреди грохота битвы и песни малиновки, я почувствовал, что мать моя снова занемогла и уже скончалась.