Текст книги "Хрустальный грот. Полые холмы"

Автор книги: Мэри Стюарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 64 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

5

Я спустился с холма, осторожно обходя заросли утесника и терновника. Валлийские войска уже давно скрылись из виду, но еще долгое время после захода солнца раздавались вопли и воинственные крики, свидетельствовавшие о том, что мелкие отряды все еще охотятся на беглецов, скрывшихся в лесу или среди скал.

Внизу, на равнине, сражение завершилось. Раненых сносили в Каэрконан. Повсюду замигали факелы, и вскоре равнина превратилась в море огней и дыма. Перекликались похоронные команды, ясно слышались крики и стоны раненых, иногда дополняемые ржанием лошадей, отрывистыми приказами капитанов и мерным топотом ног полковых лекарей и их помощников, выносящих носилки с поля битвы. То здесь, то там в темных уголках поля, подальше от света факелов, по одному или по двое шныряли какие-то люди. Время от времени они наклонялись, распрямлялись, потом суетливо спешили прочь. Иногда с того места, где они останавливались, доносились крики или внезапный стон; иногда коротко сверкала сталь или стремительная тень опускавшейся дубины. Мародеры, шнырявшие среди убитых и умирающих, на шаг опережали тех, кого Амброзий выслал подобрать трофеи. Спускались, садились на тела вороны; я видел, как над самыми факелами скользят их черные крылья, а одна пара птиц уселась, выжидая, на валуне неподалеку от меня. С наступлением ночи сюда сбегутся крысы, покинув сырые норы под стенами крепости, и набросятся на мертвые тела.

Работы по выносу раненых с поля шли так же быстро и споро, как делалось все в армии Амброзия. Когда всех занесли в крепость, ворота затворились. Я решил, что отыщу Амброзия, когда будет покончено с первоочередными хлопотами. Ему уже, наверное, сообщили, что я благополучно спустился на равнину после окончания битвы, и он догадается, что я отправился помогать полковым лекарям. Позднее будет время для того, чтобы поесть, и более чем достаточно времени, чтобы переговорить обо всем.

На поле все еще трудились отряды носильщиков, отделяя тела своих от трупов врагов. Мертвых саксов сваливали в единую кучу посреди поля – очевидно, для того, чтобы сжечь согласно их обычаю. Возле все растущей горы трупов особый отряд охранял кипу тускло поблескивающих оружия и украшений, снятых с убитых воинов. Павших британцев снесли под стену крепости и уложили рядами для опознания. Небольшие отряды во главе с командирами обходили ряды, склоняясь над каждым из павших. Пробираясь по грязи, маслянистой и зловонной от крови, я миновал, среди прочих вооруженных уставившихся в пустоту мертвецов, полдюжины тел, облаченных в лохмотья, – разбойников или селян, судя по виду. Очевидно, это были трупы мародеров, зарубленных или заколотых ратниками. Один из них был еще жив: тело его, пригвожденное к раскисшей земле обломком сакского копья, который оставили в ране, содрогалось, словно пришпиленный булавкой мотылек. Я помедлил, потом все же подошел и склонился над ним. Он смотрел на меня – говорить уже не мог, – и я видел, что надежда еще не оставила его. Если бы копье вошло чисто, я мог бы вырвать жало и дать ему истечь кровью, но, глядя на разбитое в щепы копье, я понял, что есть более быстрый способ избавить раненого от страданий. Вынув из ножен кинжал и откинув в сторону плащ, я осторожно, так, чтобы не забрызгаться кровью, всадил ему кинжал в шею правее горла. Я отер клинок о лохмотья покойного и, выпрямившись, обнаружил, что поверх обнаженного короткого меча на меня смотрят жесткие и холодные глаза.

К счастью, я знал этого человека. Он тоже узнал меня, засмеялся и опустил свой меч.

– Тебе повезло. Я чуть не заколол тебя сзади.

– Об этом я не подумал. – Я вернул кинжал в ножны. – Было бы жаль расстаться с жизнью за кражу у такого, как он?

– Ты бы удивился, если бы узнал, что снимают с мертвецов. Все – от куска веревки до сломанной пряжки сандалий. – Он мотнул головой в сторону крепости. – Он спрашивал о тебе.

– Я иду к нему.

– Говорят, что ты все предсказал. Это правда, Мерлин? И Генореу тоже?

– Я сказал, что Красный Дракон одолеет Белого, – произнес я. – Но думаю, что это еще не конец. Что сталось с Хенгистом?

– Он там. – Он снова кивнул на цитадель. – Когда сломался саксонский строй, он попытался прорваться в крепость, и его схватили у самых ворот.

– Это я видел. Выходит, он внутри? Все еще жив?

– Да.

– А Окта? Его сын?

– Удрал. Он и его кузен – кажется, Эоза – ускакали на север.

– Значит, это еще не конец. Он послал за ними погоню?

– Пока нет. Сказал, что у нас много времени. – Он смерил меня взглядом. – Ведь так?

– Откуда мне знать? – не стал обнадеживать я его. – Как долго он думает оставаться здесь? Несколько дней?

– По его словам, три. Чтобы похоронить мертвых.

– Что он сделает с Хенгистом?

– А как ты думаешь? – Он коротко рубанул ребром ладони. – Если хочешь знать, поделом ему. Они там в крепости держат совет, но едва ли кто назовет это судом. Граф еще не высказался, но Утер жаждет его смерти, а священники желают закончить день показательным кровопролитьем. Ладно, мне опять пора за дело. Посмотрим, удастся ли поймать еще кого-нибудь из этих мародеров. – И уже уходя, обернулся и добавил: – Мы видели тебя на горе во время битвы. Люди говорили, что это – знамение.

Он ушел. Хлопнув крыльями, с карканьем опустился ворон и уселся на груди только что убитого мною человека. Я окликнул факельщика, чтобы тот посветил мне остаток пути, и направился к воротам крепости.

Я еще не успел добраться до моста, когда впереди показались мечущиеся огни факелов, а среди них вышагивал связанный белокурый великан, должно быть, сам Хенгист. Воины Амброзия выстроились в каре, в образовавшееся пустое пространство которого ввели вождя саксов и, очевидно, заставили опуститься на колени, потому что грива льняных волос исчезла за тесно сомкнутыми рядами британцев. Затем я увидел Амброзия, ступавшего по мосту; по левую руку от него шел Утер, а справа – неизвестный мне человек, облаченный в забрызганные грязью и кровью одежды христианского епископа. Остальные толпились за ними. Епископ что-то хмуро шептал на ухо Амброзию. Лицо Амброзия застыло в так хорошо знакомую мне холодную бесстрастную маску. Мне показалось, он произнес:

– Вот увидишь, они будут удовлетворены, – а затем коротко бросил еще что-то, что заставило наконец епископа умолкнуть.

Амброзий занял свое место. Я видел, как он кивнул капитану. Раздался приказ, за которым послышался свист и глухой шлепок. По рядам собравшихся прокатился вздох, но вряд ли кто-то назвал бы его криком удовлетворения. Хриплый голос епископа торжествующе произнес:

– Так сгинут все язычники, враги единого истинного Бога! Бросьте его тело на растерзанье волкам и коршунам!

И тут же холодный и спокойный голос Амброзия возразил:

– Он отправится к своим богам в окружении своей армии, так, как это заведено у его народа. – И обернулся к капитану: – Извести меня, когда все будет готово, – я выйду.

Епископ снова разразился криками, но Амброзий отвернулся, словно его и вовсе не было, и, сопровождаемый Утером и другими военачальниками, широкими шагами пересек мост и скрылся в крепости. Я отправился следом. Перед моей грудью, преграждая дорогу, стража скрестила копья, но затем – гарнизон крепости состоял из бретонцев Амброзия – меня узнали, и копья раздвинулись.

Сразу за воротами крепости находился просторный прямоугольный двор, где оживленно суетились люди и всхрапывали и били копытами лошади. Против ворот несколько широких ступеней вели через двор к дверям в большой зал и башню. Свита Амброзия как раз поднималась по лестнице, но я свернул в сторону. Мне не было нужды спрашивать, где разместили раненых. Лекари трудились в длинном двухэтажном строении с восточной стороны двора: догадаться об этом мне помогли доносившиеся оттуда крики. Меня с благодарностью приветствовал старший лекарь по имени Гандар, который обучал меня в Бретани: он во всеуслышанье возвестил, что не видит пользы ни в колдунах, ни в священниках, но ему очень пригодится еще одна пара умелых рук. Гандар приставил ко мне двух или трех помощников, отыскал для меня кое-какие инструменты, дал ящик с мазями и притираниями и почитай что втолкнул меня в длинное помещение – по виду немногим лучше, чем крытый сарай, – где разместили до пятидесяти раненых. Обнажившись до пояса, я принялся за работу.

Около полуночи, когда самое тяжкое осталось позади, походный лазарет начал затихать. Я трудился в дальнем конце лазарета, когда слабое дуновение воздуха от входа заставило меня оглянуться: я увидел появившегося в дверях Амброзия. В сопровождении Гандара и двух своих командиров он тихо шел вдоль рядов раненых, останавливаясь у каждого и о чем-то негромко спрашивая.

Когда процессия достигла меня, я зашивал рану на бедре: рана была чистой и зажить должна была без труда, но порез был глубоким и рваным, и, ко всеобщему облегчению, мой пациент лишился чувств. Я не поднял головы, и Амброзий молча ждал, пока я закончу накладывать стежки. Затем я потянулся за повязкой, приготовленной мне помощником, и перевязал рану. Закончив, я встал на ноги, и помощник подал мне таз с водой. Я окунул руки и, подняв глаза, увидел, что Амброзий улыбался. Он еще не успел снять посеченного и забрызганного кровью панциря, но выглядел свежим и бодрым, готовым в случае необходимости начать еще одну битву. Я видел, что раненые смотрели на него так, словно черпали силы из одного только его присутствия.

– Мой господин, – произнес я.

Он склонился над впавшим в беспамятство ратником.

– Как он?

– Удар прошел мимо кости. Он поправится и будет благодарить судьбу за то, что удар не пришелся на несколько дюймов левее.

– Я вижу, ты хорошо потрудился.

Затем, когда я осушил руки и со словами благодарности отпустил помощника, Амброзий протянул мне руку:

– А теперь добро пожаловать. Думаю, мы тебе многим обязаны, Мерлин. Я говорю не о твоем искусстве лекаря, я говорю о Генореу и о сегодняшнем сраженье. Во всяком случае, армия так считает, а если солдаты решили, что что-то приносит удачу, то это и есть удача. Что ж, я рад видеть тебя в добром здравии. Полагаю, у тебя есть для меня новости.

– Да, – бесстрастно ответил я, потому что нас окружали люди, но я увидел, как улыбка, оставшись у него на губах, исчезла из глаз. Он заколебался, но затем тихо попросил:

– Друзья, оставьте нас.

Они вышли. Мы смотрели друг на друга поверх тела лежавшего в беспамятстве британца. Рядом стонал и метался солдат, и еще один закричал было, но захлебнулся криком. В лазарете отвратительно пахло кровью, стылым потом и болезнью.

– Какие же это новости?

– Они касаются моей матери.

Думаю, он уже знал, что я ему скажу. Он медленно заговорил, тщательно отмеривая слова, будто каждое из них имело свой вес и он должен был ощутить его.

– Люди, приехавшие с тобой… привезли мне вести о ней. Она занемогла, но была на пути к выздоровлению, сказали они, и теперь находится в Маридунуме в безопасности. Это неправда?

– Это было правдой, когда мы покидали Маридунум. Если бы я знал, что болезнь смертельна, я бы не оставил ее.

– Смертельна?

– Да, милорд.

Он молчал, опустив взор на раненого, но не видя его.

Тот зашевелился. Скоро он очнется, вернется к боли, зловонию и страху смерти.

– Может, нам стоит выйти на свежий воздух? – предложил я. – У меня здесь больше нет дел. Я пришлю кого-нибудь к этому человеку.

– Да. Тебе следует одеться. Ночь стоит холодная. – И, не двигаясь с места, произнес: – Когда она умерла?

– Сегодня, перед заходом солнца.

При этих словах он быстро взглянул на меня, его глаза пристально сузились, затем он согласно кивнул. Поворачиваясь к выходу, он жестом предложил мне последовать за собой. И уже в самых дверях спросил:

– Как ты полагаешь, она знала?

– Думаю, да.

– Она ничего не просила мне передать?

– Не совсем. Она сказала: «Мы вскоре встретимся, тогда у нас на все достанет времени». Она ведь христианка, а они верят…

– Я знаю, во что они верят.

Снаружи донесся какой-то шум, топот ног, потом несколько отрывистых приказаний. Амброзий остановился, прислушиваясь. Кто-то торопливым шагом направлялся в лазарет.

– Мы поговорим позже, Мерлин. Тебе есть что рассказать мне. Но сперва мы должны отправить дух Хенгиста к его предкам. Пошли.

Трупы саксов сложили поверх огромной поленницы, а сверху залили смолой и маслом. Наверху этой горы, на грубо сколоченном дощатом помосте возлежал Хенгист. Мне так и не довелось узнать, что сделал Амброзий, чтобы не дать ограбить тело, но Хенгист лежал нетронутый. Его грудь прикрывал щит, а правая рука покоилась на рукояти меча. Широкий кожаный воротник – такой ратники надевают для защиты горла в бою – скрывал разрубленную шею, и кожа на воротнике была проклепана золотом. Плащ укрывал тело от подбородка до пят, его алые складки растеклись по нетесаному дереву.

Стоило факельщикам подпалить хворост, жадное пламя вспыхнуло и разгорелось в погребальный костер. Казалось, прошло много часов, но еще не закончилась ночь, и в темные небеса взмыл черный столб дыма, пронизываемый алыми языками. Края Хенгистова плаща занялись, обуглились, сморщились, и сакс исчез в клубах огня и дыма. Поленья трещали, словно по ним били кнутом, быстро прогорали и рассыпались углями бревна, и люди, покрытые потом и гарью, бегом подносили новые поленья. Даже в том месте, где мы стояли, довольно далеко от костра, жар был почти невыносимый, а с порывами влажного ночного ветра налетал запах горящей смолы и паленого мяса. За освещенным кольцом наблюдавших за церемонией ратников все еще бродили по полю битвы факельщики и слышался глухой стук заступов и лопат, разрывавших землю, чтобы похоронить мертвых британцев. За ослепительным погребальным костром сквозь черный дым едва видна была майская луна, висевшая над темными склонами далеких гор.

– Что ты видишь?

Голос Амброзия заставил меня вздрогнуть. Я удивленно поднял глаза:

– Вижу?

– В огне, пророк Мерлин.

– Ничего, кроме поджаривающихся тел.

– Тогда постарайся увидеть кое-что для меня, Мерлин. Куда бежал Окта?

– Откуда мне знать? – рассмеялся я. – Я рассказал тебе обо всем, что смог увидеть.

– Смотри пристальней, – даже не улыбнувшись, приказал он. – Скажи мне, куда скрылся Окта? И Эоза. Где они окопались в ожидании меня? Как скоро мы встретимся?

– Я говорил тебе. Я не ищу видений. Если мой бог пожелает, они сами приходят ко мне, являются из языков пламени или из темноты ночи и настигают меня так же бесшумно, как стрела, пущенная из засады. Я не должен искать лучника, мне остается лишь обнажить грудь и ждать, когда стрела поразит меня.

– Тогда сделай это сейчас, – упрямо, с нажимом, произнес он. Я видел, что он настроен серьезно. – Ты видел ради Вортигерна.

– Ты называешь это «ради» него? Ради него предсказал ему гибель? Когда я сделал это, милорд, то я даже не сознавал, что именно говорю. Полагаю, Горлойс рассказал тебе, что произошло, – даже сейчас я не в силах говорить об этом сам. Я не ведаю ни когда видение посетит меня, ни когда оно меня покинет.

– Только сегодня ты узнал о смерти Нинианы, и тебе не понадобились ни огонь, ни темнота.

– Ты прав. Но я не могу сказать тебе, откуда я узнал об этом, так же как не понимал, что говорил Вортигерну.

– Тебя называют «пророком Вортигерна». Ты предрек нашу победу, и мы ее добыли и здесь, и при Генореу. Люди доверяют тебе и верят в тебя. Так же, как и я. Разве не лучше зваться «пророком Амброзия»?

– Мой господин, ты сам знаешь, что я приму любое звание или имя, какое ты соизволишь мне дать. Но эта сила исходит не от меня. Я не могу вызвать видение, но знаю, что в важных делах оно приходит само. А когда я что-нибудь увижу, поверь мне, ты узнаешь об этом первый. Ты также знаешь, что всегда можешь располагать мной. А вот об Окте и Эозе мне ничего не известно. Я могу лишь догадываться – догадываться, как простой смертный. Они по-прежнему сражаются под стягом с Белым Драконом, не так ли?

– Да. – Его глаза сузились.

– Тогда слова пророка Вортигерна по-прежнему должны предвещать победу.

– Я могу передать это войскам?

– Если они нуждаются в этом. Когда ты намерен выступить?

– Через три дня.

– В каком направлении?

– На Йорк.

Я поднял вверх руку.

– Тогда твоя догадка военачальника, вероятно, равна моей догадке чародея. Ты возьмешь меня с собой?

– А ты будешь мне полезен? – улыбнулся он.

– Возможно, но не как пророк. Разве тебе больше не нужен механик? Или ученик лекаря? Или хотя бы певец?

Он рассмеялся.

– Мне известно, что под твоей туникой – сонм ипостасей. Только, прошу, не превращайся в священника, Мерлин. У меня их и так достаточно.

– Этого можешь не опасаться.

Языки пламени опадали. Командир, надзиравший за погребеньем, подошел к Амброзию с просьбой позволить распустить людей. Амброзий отдал приказание и посмотрел на меня:

– Что ж, поехали со мной в Йорк. Я сыщу тебе там дело. Настоящее дело. Мне сказали, он теперь наполовину в руинах, и мне нужен кто-то, кто сумеет руководить механиками. Треморин сейчас в Каэрлеоне. А теперь отыщи Кая Валерия и попроси его позаботиться о тебе, а через час пусть он приведет тебя ко мне. – И добавил через плечо, уже отвернувшись: – А тем временем, если что-нибудь явится тебе из темноты, подобно стреле, ты дашь мне знать?

– Если только это не будет настоящей стрелой.

Он засмеялся и ушел.

Вдруг рядом со мной возник Утер.

– Ну что, бастард Мерлин? Говорят, ты обеспечил нам победу с вершины горы? – Я с удивлением заметил, что в его голосе не было злобы. Он говорил легко и весело, словно узник, отпущенный на свободу. Наверно, именно так он должен был чувствовать себя после стольких безысходных лет, проведенных в Бретани. Если бы Утеру дали волю, он бросился бы через Узкое море, едва научившись сидеть в седле, и геройски бы пал, потерпев пораженье со своей необученной ратью. Теперь же, подобно ястребу, впервые выпущенному на дичь, он ощущал свою мощь. Я тоже ощущал ее: она облекала его, будто сложенные крылья. Я пробормотал какие-то слова приветствия, но он оборвал меня. – Ты сейчас ничего не видишь в огне?

– Ох, и ты туда же, – тепло произнес я. – Граф, наверное, думает, что все, что я должен сделать, это взглянуть раз на факел – и тут же увижу будущее как на ладони. Я пытался объяснить, что так не бывает.

– Ты разочаровываешь меня. Я намеревался попросить тебя предсказать мне мою судьбу.

– О Эрос, нет ничего проще. Не пройдет и часа после того, как ты разместишь своих людей, ты отправишься в постель с девушкой.

– Если уж на то пошло, я сам только что не был в этом уверен. Но откуда, во имя всех богов, ты узнал, что мне удалось найти девку? Их здесь негусто – лишь одному мужчине из пятидесяти удалось завладеть женщиной. Мне повезло.

– Именно это я и имел в виду, – согласился я. – Если на пятьдесят мужчин есть всего одна женщина, то ее получит Утер. Это один из непреложных законов жизни. Где мне найти Кая Валерия?

– Я пошлю кого-нибудь провести тебя. Я бы и сам пошел с тобой, но не хочу сегодня попадаться ему на глаза.

– Почему?

– Мы тянули жребий на девку, и он проиграл, – бодро ответил Утер. – Теперь у него полно будет времени, чтобы позаботиться о тебе. По сути, целая ночь. Пошли.

6

В Йорк мы вошли на исходе мая.

Лазутчики Амброзия подтвердили его догадку: на север от Каэрконана вела хорошая дорога, и Окта, собрав остатки саксонских войск, бежал по ней со своим родичем Эозой, чтобы укрыться за стенами укрепленного города, который римляне называли Эборакум, а саксы – Эофорвиком, или Йорком. Однако укрепления Йорка пребывали в жалком запустении, а его жители, прослышав о блестящей победе Амброзия при Каэрконане, оказали разгромленным саксам весьма холодный прием. Сколь бы поспешным ни было бегство Окты, Амброзий отставал от него всего на два дня пути, и при виде нашего огромного войска, отдохнувшего и пополнившегося отрядами британских союзников, окрыленных победами Красного Дракона, саксы усомнились в том, что смогут удержать город, и запросили пощады.

Я видел все это собственными глазами, поскольку был приписан к передовому отряду, подтащившему осадные машины под самые стены города. Приятного в этом было еще меньше, чем в битве. Вождь саксов, высокого роста и светловолосый, как и его отец, был молод. Он предстал перед Амброзием обнаженным по пояс, штаны его из грубой материи были повязаны кожаными ремешками. Ему скрутили руки цепью, а самого его, очевидно, вываляли в пыли, в которой теперь прокладывал грязные дорожки пот, – знак унижения, в котором он вряд ли нуждался. В глазах его стоял гнев, и я ясно видел, что к сдаче города его принудила трусость – или, если хотите, назовите это мудростью: группки саксов и британской знати, толпящиеся за его стеной на дороге от ворот города и умоляющие Амброзия о снисхождении к ним самим и к их семьям.

На этот раз Амброзий даровал свою милость. Он потребовал только, чтобы остатки сакской армии убрались на север, за стену Адриана, которую (по его словам) он будет считать границей своих владений. Я слышал, что тамошние земли, дикие и бесплодные, едва пригодны для жилья, но Окта с радостью принял дарованную ему свободу, и вслед за ним, в надежде на ту же пощаду, отдал себя в руки Амброзия его кузен Эоза. Он также получил желаемое, и город Йорк распахнул ворота перед новым королем.

Занимая с войсками город, Амброзий всегда действовал по одному и тому же заранее продуманному плану. На первом месте стояло наведение порядка: он никогда не впускал в город вспомогательные отряды британцев; порядок водворяли и поддерживали его собственные войска из Малой Британии, не связанные узами верности или неприязни с жителями какой-либо из британских земель. Затем расчищали улицы, временно подновляли укрепления, механики составляли планы будущих работ, которые передавали группе опытных фортификаторов, а те уже набирали местных каменщиков и землекопов. После этого наступал черед встречи с городскими старшинами, где обсуждалась будущая политика городского совета и приносилась клятва на верность Амброзию, там же оговаривались условия, на которых оставался гарнизон после ухода основной армии. Завершала все религиозная благодарственная церемония, венчавшаяся пиром и народным праздником.

В Йорке, первом крупном городе, покорившимся Амброзию, церемония проходила в христианской церкви при собрании всей армии и толп народа.

Я уже возблагодарил богов на иной, не столь пышной церемонии.

Нельзя было ожидать, что в Йорке сохранился храм Митры. Городские власти, поддерживавшие христиан, воспретили поклоняться этому солдатскому богу, да и сами ритуалы канули здесь в Лету почти столетие назад, когда Саксонский берег покинул последний легион, но в те дни, когда Тридцатый легион числил Эборакум своей штаб-квартирой, здешний храм Митры считался одним из красивейших в стране. Поскольку вблизи города не было естественной пещеры, храм был изначально устроен в обширном подвале под домом римского военачальника. Это и помешало христианам осквернить и разрушить его, как то было в их обыкновении, когда дело касалось святилищ людей иной веры. Но сырость и время взяли свое, и святилище сильно обветшало. Некогда при одном из губернаторов-христиан его попытались превратить в подземную часовню, но его преемник открыто, чтобы не сказать яростно, этому воспротивился. Он и сам был христианином, однако не видел причин, чтобы не использовать отличный погреб под его домом для того (по его мнению), для чего предназначены погреба, а именно для хранения запасов вина. Святилище так и оставалось винным погребом, пока Утер не послал работников прибрать и восстановить его для собрания, которое должно было состояться в день, посвященный Митре, в средину месяца – шестнадцатый день июня. На этот раз собрание было тайным, не из страха, а из соображений политики, поскольку главная церемония благодарения должна была пройти по христианскому обряду, Амброзий как главнокомандующий вознесет там благодарственную молитву в присутствии епископа и всего народа. Сам я святилища не видел, будучи с первого же дня своего пребывания в Йорке занят на работах по восстановлению христианского храма для городской церемонии. Но в праздник Митры мне предстояло явиться в подземное святилище вместе с остальными посвященными. Большинство было мне незнакомо или же я не мог узнать их по приглушенным масками голосам; но Утера трудно не признать, и мой отец, разумеется, тоже будет там, исполняя роль Гонца Солнца.

Двери святилища были затворены. Мы, посвященные низшей ступени, ждали часа, когда нас допустят, в преддверии храма под колоннадой.

Это довольно тесное помещение с низким сводом освещали два факела, которые держали в руках статуи у входа в святилище. Над дверным проемом виднелась выступающая из стены древняя каменная маска льва, стертая и разъеденная временем. Два каменных факельщика под ней, такие же обветшалые, потрескавшиеся, с отбитыми носами и членами, хранили вид древний и благородный. Несмотря на факелы, в преддверии храма было промозгло, к тому же чадно. Я чувствовал, как холод пронизывает мое тело; он взбирался по ногам от каменного пола и закрадывался под длинную рубаху из белой шерсти, надетую на голое тело. Но едва по моей коже пробежала первая дрожь, дверь святилища распахнулись, и в то же мгновение все кругом исполнилось света, красок и огня.

Даже теперь, по прошествии стольких лет и зная все то, что довелось мне узнать за долгую жизнь, я не в силах нарушить данную мною клятву хранить молчание и тайну. И, насколько мне известно, ни один человек не преступил ее. Говорят, что то, чему научили тебя в юности, уже никогда не сотрется полностью из памяти. Что до меня, я знаю, что мне так и не удалось избавиться от зачаровывающей власти надо мной того тайного бога, что привел меня в Малую Британию и бросил прямо к ногам моего отца. Наложенная ли на дух мой узда, о которой я уже писал, или вмешательство самого божества, но мои воспоминания о его мистериях расплываются, словно я видел их во сне. А возможно, они и есть сон, но сон, не вызванный тем единственным обрядом, а многими ритуалами, начиная от видения на полуночном поле до церемонии той ночи, которая стала последней.

Кое-что я помню. Вдоль лестницы вниз – снова каменные факельщики. Длинные скамьи по обе стороны центрального прохода, где расположились мужи в ярких одеждах, обращенные к нам красочные маски и пристальные взгляды из-под них. Шорох шагов в дальнем конце залы, огромная апсида с аркой, открывающейся во внутреннюю пещеру, где под усеянным звездами сводом ясно виден каменный барельеф Митры, убивающего быка. Некая сила уберегла его от зубил сокрушителей богов, потому что резьба выступала из камня, и целая и невредимая фигура бога дарила уверенность и надежду. Да, это он – юноша стоячего камня, юноша в шапке, преклонивший колени на спине упавшего быка и, отвернув в печали и сострадании лицо, вонзающий меч в горло животного. Каменные алтари у подножья ступеней апсиды, по одному с каждой стороны. Подле правого алтаря посвященный под маской Льва, в длинных одеждах и с жезлом в руке. Подле левого – Гелиодромос, Гонец Солнца. И наверху лестницы, в центре апсиды – Отец, распахнувший навстречу нам объятья.

В моей маске Ворона были узкие отверстия для глаз, так что я мог смотреть только прямо перед собой. Повернуть голову я тоже не мог: не пристало водить птичьим клювом во время мистерий, так что мне оставалось только стоять, прислушиваясь к голосам, спрашивая себя, сколько друзей собралось здесь и скольких людей я знал. Я был уверен лишь в Гонце, что спокойно и недвижимо высился возле алтаря, и в одном из Львов, но тот человек мог скрываться под любой из львиных масок посвященного четвертой ступени: один стоял у самой арки, другие же наблюдали с наскоро сбитых скамей.

Таково обрамление церемонии, и это все, что согласна отдать мне память; еще мне вспоминается лишь конец мистерии. Отправлявший службу Лев никак не походил на Утера. Он был ниже ростом и кряжистее телом и, видимо, старше годами, а его удар был всего лишь ритуальным шлепком, без мучительной боли, которую всегда удавалось каким-то образом привнести в ритуал Утеру. Но Гонец не был Амброзием. Когда он подал мне символический дар вина и хлеба, на мизинце его левой руки я увидел перстень – золотой обод, обнимающий красную яшму с вырезанным в ней драконом. Когда же он поднес чашу к моим губам и вниз по его руке соскользнули складки алого одеяния, я заметил знакомый белый шрам на смуглой плоти и, подняв взгляд, встретился с голубыми глазами под маской, в которых мелькнула искра веселья и переросла в смех, когда я от удивления вздрогнул и расплескал вино. Видимо, с тех пор, как я в последний раз принимал участие в мистериях, Утер поднялся на две ступени. А поскольку другого Гонца в храме не было, то Амброзий мог быть лишь в одном месте…

Я отвернулся от Гонца, чтобы преклонить колени перед Отцом. Руки, принявшие мои ладони для произнесения клятвы, были старческие, и когда я поднял голову, из-под маски на меня взглянули глаза незнакомца.

Спустя восемь дней состоялась всенародная церемония благодарения, на которую явились Амброзий и все его военачальники. Был здесь также и Утер, «потому что, – заметил мой отец, когда мы остались наедине, – как ты однажды узнаешь, все боги, рожденные светом, – братья. И если в этой земле Митра, дарующий нам победу, ходит в обличье Христа, что ж, мы станем поклоняться Христу».

Больше мы об этом не говорили.

* * *

Капитуляция Йорка ознаменовала окончание первого этапа Амброзиевой кампании. После Йорка мы двинулись на Лондон, но уже короткими, неспешными переходами, не встречая сопротивления, если не считать нескольких мелких стычек. Теперь королю предстоял кажущийся непомерным труд: восстановить и объединить разоренную страну. В каждом городе, в каждом форте он оставлял гарнизон из обученных солдат под началом доверенного капитана, отряжал собственных механиков и саперов, чтобы те собирали людей на подновление и восстановление дорог, городов и крепостей. Повсюду нас встречали разруха и запустенье: некогда прекрасные здания, ныне обрушившиеся и обветшавшие; дороги, заросшие сорной травой; выжженные селенья, чьи напуганные жители скрылись в пещерах и лесах; разрушенные и оскверненные святыни и храмы. Словно невежество и беззаконная жадность саксонских орд наложили на всю страну гибельное заклятье. Все, что несло свет – искусства и песни, ученость и отправление обрядов, ритуальные собрания, праздники Пасхи или Дня всех святых или середины зимы, даже наука любить свою землю и ремесло, – все исчезло под черными тучами, колесницами северных богов войны и грома. А призвал их сюда Вортигерн, британский король. Это все, что сохранила о нем людская память. Забылось то, что Вортигерн добрый десяток лет был умелым и храбрым королем и еще несколько зим – вполне сносным, пока не обнаружил, что утратил власть над духом войны, которого сам впустил в свои земли. Молва помнила лишь о том, что он взошел на трон, пролив кровь, совершив предательство, убив своего родича, и этого родича молва звала истинным королем. Вот почему британцы стекались к Амброзию из всех пределов, благословляя его именем своих всевозможных богов и с радостью приветствуя его как короля, первого «короля всей Британии», как символ сияющего и доселе небывалого единства.