355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мэри Рено » Тезей (другой вариант перевода) » Текст книги (страница 36)
Тезей (другой вариант перевода)
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 10:55

Текст книги "Тезей (другой вариант перевода)"


Автор книги: Мэри Рено


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 42 страниц)

К этому времени вдоль всей стены у меня были сложены буквально горы камней: галька для пращей, удобные камни бросать рукой и крупные валуны, с рычагами и вагами возле них, готовые скатиться вниз... Мы не трогали их, пока склоны под нами не были забиты людьми. А вот тогда – начали. Оружие мы берегли для рукопашного боя.

В этом бою мы впервые смогли рассмотреть их воинов. Скифов в плащах из бараньих шкур, в свободных штанах, обвязанных на лодыжке, в кожаных шлемах, закрывавших шею и часть спины; сарматов, которые шли парами – мужчина и вроде бы юноша, но по пронзительному крику этих безбородых можно было узнать в них женщин... Они выглядели дико, – грязные и лохматые, – но когда одна из них сникла, а он склонился над ней, – я был рад отвернуться, чтоб не видеть их. И куда б ты ни глянул – всюду в первых рядах были Девы Богини. С луком и дротиком, стройные, быстрые, – яркие, словно бойцовые петухи, – они шли легким шагом, охваченные трансом битвы, и не чувствовали ни страха, ни ран, пока не падали замертво.

Позади наступавших стояли толпы людей, глядя с холмов. Теперь можно было отличить боевую силу от бесполезных ртов; оттуда, где я стоял, казалось, половина на половину. Большинство слабых – старики и малые дети, те, очевидно, погибли во время зимнего перехода. Наблюдали в основном женщины, – только амазонки и сарматки принимали участие в бою, – но среди стад я увидел пастухов-мужчин и удивился, почему в такой день их не поручили мальчишкам. Но Ипполита объяснила:

– Это наверно рабы, из пленных. Скифы их ослепляют. Они и так обходятся – доят коров и делают сыр, – а убежать не могут...

– Тогда лучше нам победить, – говорю. – Зевс Милосердный – свидетель, я дал своим народам лучшие законы...

А новость эту передал людям на стенах, чтоб еще укрепить их решимость.

Волна осаждавших поднялась вторично, и я знал: если отобьем ее – худшее позади. Скала знавала много осад и штурмов; внизу в казематах я нашел громадные багры с бронзовыми крючьями, чтобы сбрасывать со стен лестницы и людей. Они сохранились от войн моих предков и теперь мелькали повсюду, делая свое дело. Боевые клики и предсмертные стоны слились в сплошной ужасающий рев; грохотали камни, выкашивая целые просеки в толпах кричащих людей; не попавшие в тело стрелы звенели, ударяясь о камень... Битва накатывалась на Скалу, словно бушующее море. Ипполита была возле меня на западной стене, где уклон подходит к воротам и крепость всего слабее. Здесь я поставил маленьких смуглых критских лучников, в их стеганых кожаных безрукавках, и эллинов-копьеметателей, высоких молодых людей, бравших призы на Играх. Я и сам неплохо бросал в тот день... Под уклоном внизу собралась толпа. Они готовились к атаке.

Их пеан был похож на волчий вой. Нестройная масса вытянулась в плотный поток, который пополз вверх по зигзагу прохода, словно рассерженная змея... И, как у змеи, у него было пятно на голове: там, впереди всех, шли амазонки, а перед ними шагала Лунная Дева в пурпуре, потрясая кривым топором царя.

Свистели стрелы и дротики, тела падали вниз на скалы с края уклона... Но девушка вбежала наверх легко, как на охоте, и, вскочив на скальный выступ возле тропы, закричала звонко и яростно. Язык был не таким чужим, как прежде, для меня.

– Ипполита!.. Ипполита!.. Где твоя вера?..

Ипполита шагнула вперед. Я просил ее поберечься, но она не слышала, и я прикрыл ее своим щитом. Она сложила ладони рупором и ответила:

– Она здесь! С моим мужем и моим царем! Здесь мой народ... – Говорила еще что-то, чего я дословно не понял, но голос ее просил: "Не надо меня ненавидеть! Я не могу иначе!"

Девушка замерла на миг; Ипполита тоже не двигалась в ожидании. Я чувствовал, если б она услышала хоть слово прощения, это принесло бы ей отраду. Пусть бы та сказала, ладно, мол, такова уж судьба... Но амазонка внизу закричала пронзительно, как кружащий орел:

– Вероломная шлюха!.. Твоего мужа сожрут псы, а народ твой склюют вороны, и когда ты увидишь всё это – мы сбросим тебя со скалы!..

Ипполита содрогнулась и охнула. Потом рот ее сжался, она оттолкнула мой щит и наложила стрелу на тетиву... Но я видел, как ей было больно, руки ее едва слушались, – и Царица Дев успела спрыгнуть в толпу. Куда она делась потом, я не заметил: слишком много было всего.

Они подошли к самим воротам, но в конце концов мы их развернули. Потери их были ужасны; они заколебались – и откатились обратно на равнину, как кипящая волна в море, оставив под стенами груды камней и мертвых тел. Наша радость была слишком глубока для криков или песен. Старые воины обнимали товарищей, стоявших рядом; люди, по отдельности, возносили молитвы своим родовым богам-хранителям и обещали благодарственные жертвы... Мы с Ипполитой обходили стены, взявшись за руки как дети на празднике, поздравляли и хвалили всех, кто попадался на пути... Мы слишком устали, чтоб говорить в ту ночь, и заснули друг с другом рядом, лишь только упали в постель. Но в полночь меня разбудили, как обычно, чтобы победа не сделала нас беззаботными. Это мы их должны захватить врасплох...

Я рассчитывал на три дня. В первый они будут зализывать раны – и ждать, что мы попытаемся развить успех и нападем на них. Сделай мы это – дорого бы нам обошлось. На второй день они начнут думать, что делать дальше, – и считать остатки припасов. На третий, – если только я что-нибудь понимаю, половина из них уйдет на розыски провианта, у них нет другого выхода. А поскольку вблизи земля была опустошена, я сомневался, что они смогут вернуться к ночи.

Так оно и вышло. На третью ночь, подготовив всё остальное, я приказал зажечь сигнальные костры. Чтобы скрыть наши намерения, мы пели возле костров громкие гимны, будто это праздник в честь какого-то бога... Вино и масло, которые мы лили на костры, – больше нам нечего было предложить богам, вздымали пламя еще ярче и выше... Враги не знали наших обычаев, а нам на самом деле надо было молиться.

Я спросил жреца Аполлона, какого бога нам просить быть нашим покровителем в битве; глядя в дым, он сказал, что я должен молиться Ужасу, сыну Ареса. Воздев руки, я увидел светлую точку на вершине Саламина; единственный костер, что означало "да".

Афина дала нам темное небо... Это была ее вторая милость, о первой я уже попросил. Войско, выходящее из ворот по уклону, было бы замечено даже в темноте, потому нам был нужен другой путь. Он был, но он был тайным, священным и запретным для мужчин; я слышал о нем от отца, но никогда не видел его до предыдущей ночи, когда пошел туда со жрицей просить разрешения.

Там всегда была ночь: ход опускался через пещеру Родового Змея в самом сердце Скалы. Его устье было где-то на западном склоне, далеко от стен, говорил отец; но оно было закрыто простым камнем, так что даже я, знавший о нем, никогда не мог найти этого места. Открыть его можно было только изнутри.

Жрица была старой, – она служила в святилище еще до того, как мы привезли Афину назад из Суния, – но рядом со Змеем Рода она была совсем младенцем. Иные говорили, что Змей – это сам Эрехтей, древний Змей-Царь, основатель нашего рода. Ни отец мой, ни дед никогда его не видели; и когда старуха со своей лампой пошла вниз, впереди меня, – ладони мои похолодели от ужаса. Спуск был крутой, ступеньки узкие, коридор низкий... Мне часто приходилось нагибать голову, а ведь я невысок... Но когда мы достигли пещеры, кровля над узкими стенами затерялась в тени. Это была трещина в теле Скалы, идущая вверх до камней, на которых стоит Дворец. Хотя здесь ходили лишь босые ноги жриц, – и каждая из них служила всю жизнь одна, – каменные плиты лестницы были истерты в глубину на целую пядь.

На шершавой отвесной стене, уходящей высоко во тьму, были картины, будто нарисованные детьми: маленькие люди с луками и копьями охотятся на зверей, каких никто никогда не видел... В мерцающем свете казалось, они прыгают и бегут. Жрица остановила меня движением руки и показала: возле стены была узкая полость – расселина в расселине... Она подняла лампу и стояла, приложив палец к губам. Глубоко внизу вздымались и извивались переплетенные кольца, толщиной с человеческую ногу. Я зажал себе рот, волосы на затылке зашевелились...

Жрица взяла с уступа раскрашенный глиняный кувшин с молоком. Кольца сворачивались и исчезали, потом где-то между ними заблестел глаз... Поднялась голова, бледная как кость, со странным выцветшим узором; глаза были синие, затянутые молочной пленкой, и голова не видела меня, она смотрела только на судьбу. Рот был закрыт, но из него сверкнул раздвоенный язык, окунулся в молоко и начал пить... Жрица простерла иссохшие руки... И хоть я был весь покрыт липким потом – я разглядел благодарность в ее глазах.

Раз он дал свое согласие, она провела меня до закрытого конца хода и показала древние знаки, начертанные там, где надо было разместить рычаги. Потом, когда она спрятала священные предметы, я проводил туда своих каменщиков, и теперь проход был открыт. Этой дорогой мы пойдем в бой.

В темноте перед рассветом мы начали собираться. Когда я потянулся за доспехами, Ипполита остановила меня:

– На этот раз, – говорит, – я буду как все женщины.

Опоясала меня мечом; я забросил на плечо щит – подала шлем... Я засмеялся – мол, ни одна другая женщина не сделала бы этого и вполовину так изящно и точно... Забросил щит на спину, обнял ее – получилось, вроде мы в раковине из бычьей шкуры, щиты как створки... Она прижалась ко мне, погладила мне лицо пальцами, и ее молчание обдало меня печалью.

Я спросил шепотом:

– Что с тобой, тигренок?

Но она ответила весело, отодвинулась и надела свой шлем. Султан сверкающих золотых лент плясал на нем и играл светом лампы...

– Скоро настанет день, – говорю, – а у тебя там много врагов. Надень что-нибудь не такое заметное.

Она засмеялась, тряхнула головой, чтоб еще ярче полыхнуло:

– А ты?

У меня был алый султан, чтоб мои люди меня видели.

– Или мне держаться от тебя подальше, чтоб они не знали, где меня искать? Мы – это мы! Мы ведь не станем унижать свою гордость, правда?

Так мы и вышли, вместе, и присоединились к бойцам.

Прежде чем войти в запретные пределы, каждый очистился и вознес молитву... И все крались вниз, стараясь ступать неслышно, закрыв рты ладонью. Близость врага не могла бы внушить им большей осторожности, чем ужас перед этим подземельем. В древних углублениях дымили редкие факелы; если кто-то кашлял или цеплял оружием за стену – эхо металось взад и вперед, замирая словно шепот теней, следящих за нами... Кара постигает того, кто первым нарушит запрет, и я шел первым, чтобы люди не страшились мести. У выхода нельзя было светить, потому мы двигались на ощупь; но после сплошной черноты подземелья облачная ночь показалась светлой. Разведчики пошли вперед нащупать нам дорогу, и тут я почувствовал, что место мне знакомо. Огляделся вокруг – увидел какие-то знаки на Скале; а потом нашел высеченный глаз, стертый временем. Под ногой хрустнула ракушка, рядом на плите порога лежали увядшие цветы... Я сделал знак против зла, чтоб никто не видел. Ведь подземелье не открывалось с незапамятных времен – откуда он знал?!..

Когда тропу нашли, идти было уже нетрудно. Люди выходили, касаясь идущего впереди, иногда кто-то спотыкался, кто-то шикал: "Тихо!.." Казалось, это заняло полночи, и я сомневался, хватит ли нам времени; но прежде чем побледнели звезды, все были снаружи. Ипполита оставалась в святилище, следя за порядком, и вышла последней. Когда ее рука коснулась меня – я скомандовал марш. Приказ зашелестел вперед по цепи от бойца к бойцу, словно ветер в тростнике.

Мы крались по низине к Холму Аполлона; он самый высокий в гряде и господствует над остальными. Уже прокричали первые петухи, и небо стало не таким черным, как очертания под ним... Вот мы добрались до склонов холма и заскользили меж деревьев к вершине...

Они нас так и не заметили. С началом серого рассвета мы вышли на открытую вершину и с громким боевым кличем напали на лагерь. Знамения были верны – Ужас был нашим другом. Их часовые следили за уклоном возле ворот и за тропой с севера, где тоже был выход из крепости, но там где наши стены были отвесны – там у них вообще никого не было. По самым первым крикам в лагере было ясно, что мы их взяли; заря еще не зажгла вершин Парнаса – а мы уже овладели холмом.

На нем были только воины, орда располагалась на равнине за ним. Среди убитых мы нашли несколько сарматских женщин, но Лунных Дев не было; если и были раньше, то ушли. Подготовить к бою другие форты.

Но я не собирался давать им время на это; мои глашатаи затрубили в рога, со Скалы ответили рога Аминтора... Он был уже наготове, – ворота разбаррикадированы, – и теперь, с теми силами, что я ему оставил, и под прикрытием критских лучников, он нападал на Холм Ареса, чтобы взять неприятеля с фланга.

Наступил день, ясный и холодный; он сиял на Скале и на Дворце Эрехтея с его красными колоннами, с клетчатым сине-белым орнаментом... Дом моих предков – сейчас решалась его судьба. Он был так близко, – там за ущельем, казалось, до него можно добросить камень; но если мы проиграем, я никогда больше не войду в его ворота... Мои люди оживленно и радостно приветствовали что-то позади меня, и я повернулся туда же – в сторону Пирейской долины и моря.

С юга стекались банды грабителей, это было худо... Но за ними все побережье Фалеронского залива пестрело кораблями – это подошел объединенный флот Афин и Элевсина, а с ним и саламинцы, пришедшие нам на помощь.

Перед нами на холмистой гряде роилась и бурлила масса скифских воинов... На вершине Пникса – ближайшего холма за первой седловиной – негде было яблоку упасть. Пока мы были выше их, но штурмовать их нам придется снизу, и внезапность нам больше не помощник... За ними я слышал шум орды, но еще дальше Аминтор протрубил сигнал победы – он взял Холм Ареса. Пора. Я воздел руки к Зевсу... Где-то над небом сидит он с большими весами в руках, и на чаше их – наша судьба... Я бросил на эти весы и свою молитву, хоть одних молитв мало, чтоб склонить чашу. Ипполита тронула мою руку:

– Слушай! Жаворонок поет!

Он кувыркался в синем воздухе над нами, бурля своей радостной музыкой...

– Он несет нам победу!

Она улыбнулась мне, и серые глаза ее были светлы, как песня; свежий ветер шевелил сверкающий султан, играл золотыми волосами на щеке, раскрасневшейся в схватке... Она вся была – пламя и золото.

Я тоже улыбнулся ей в ответ, что-то сказал... Что – не знаю. В голове у меня была странная легкость, и в ней все отражалось эхом, как в пустой раковине. И холмы, и море с разноцветными парусами, и Дворец, и воины – всё было ярким, плоским и далеким, словно картины, нарисованные искусным критянином на стенах Большого Зала, где я стою совсем один... Только судьба, ниспосланная богом, была со мной. Душа моя ждала зова.

Море было далеко, корабли на нем – как игрушки... Однако мне казалось я слышу его шум. Сначала далеко, потом всё ближе и ближе грохотал прибой в моих ушах; и я знал – то не был голос смертных волн.

Я слышал этот шум и раньше: когда поднимал камень в Трезене и брал отцовский меч; когда отдавал себя богу, чтобы плыть на Крит... Его слышали все Эрехтиды с незапамятных времен; в поворотные моменты судьбы звучал в нас этот голос, а когда совершалось дело, на которое он звал нас, затихал... Но на этот раз было так – будто шторм бушевал вокруг моей души, стремясь сорвать ее с якорей и унести в безбрежный океан; и я знал, что это значит. Великая торжественность охватила меня, великая печаль одиночества, великое вдохновение обреченности... То был голос мойры – голос, звавший Царя.

Аполлон в Дельфах сказал, что прилив докатится до Скалы, но будет повернут вспять назначенной жертвой, которую выберет сам бог. Как мог я не понять тогда сразу, что в такой великой опасности жертва может быть лишь одна? Мне подумалось, что надо было жениться пораньше: теперь я оставлю наследниками детишек, а царство расколется – Крит без меня не удержат... Но и это было предопределено... Бог моего рождения, Синевласый Посейдон, распорядится всем, как и моей судьбой. Он указал мне, что мне делать, отдать жизнь за мой народ, – бог и не должен говорить человеку больше. Я паду в этой битве, к этому вела меня вся моя жизнь, – но я спас свое царство и возвеличил его, и барды не дадут моему имени исчезнуть... "Да будет так; ведь я всегда молился о славе лишь, а не о долголетье... Отец мой Посейдон, прими же жертву, я готов!.. "

Я молился молча. Ведь воинам, идущим в бой, не о смерти должно слышать – о победе... А шум моря всё усиливался и заполнял собой всё вокруг. Могучий глас триумфа, он поднимал меня, наполнял тело легкостью... Я повернулся к Ипполите. Она прямо светилась доблестью и красотой; но даже она – самая близкая мне среди смертных, – казалась далека, за той хрустальной стеной, в которой я стоял один с поющим богом. Если бы я предчувствовал приближение обычной смерти, то попрощался бы с ней, посоветовал бы, как жить без меня, что сделать для сына... Но я шел с судьбой. Что будет – будет. А это наш последний подвиг, наша последняя общая битва – так пойдем в нее гордо и радостно!.. Пусть она заплачет потом...

Она пристально смотрела на меня... Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как я услышал голос Посейдона, но все были спокойны, так что наверно совсем немного... А она мне сказала:

– В тебе словно факел, Тезей! Ты светишься победой!

– Ты тоже, – говорю. На самом деле было видно, что великое предчувствие коснулось и ее. – Ну что ж, пора. Во имя богов – вперед!

Мы сбежали в седловину меж холмов и, закрывшись щитами от стрел, начали подниматься на Пникс. Тот человек, что пошлет мою жизнь богу, – он там, наверху... Быть может, это женщина – Лунные Девы с их звонким боевым кличем тоже были там, яркие в утреннем солнце, как фазаны... Подъем был крут, но меня несла на себе волна судьбы, и я его почти не ощущал; однако что-то мне мешало – это был мой щит, тяжелый, с бронзовыми бляхами на бычьей шкуре. Уже обреченный, я тащил с собой по привычке этот груз, годный лишь на то чтобы спасать мне жизнь... Отстегнул пряжку ремня, бросил щит и побежал дальше открытый – не мое дело выбирать, когда меня настигнет смерть...

Без щита стало хорошо: теперь я полностью был в руке бога и чувствовал себя свободно и радостно. Это тайна, которую я доверяю только царям, поскольку их это касается: иди с готовностью и ничего не бойся, ибо бог войдет в тебя – и взамен скорби наполнит тебя восторгом. Все испытавшие это погибли раньше, чем смогли об этом рассказать; только я могу дать этот совет. Наверно, он должен пригодиться когда-нибудь какому-то народному вождю, когда настанет час его... Иначе зачем бы я остался жив?

Воины не отставали от меня. Пока крутизна не сбила им дыхание, не смолкали радостные клики и пение пеана... И ни один не крикнул мне, чтобы я взял щит. Они видели, что бог вдохновлял меня, и думали – мне было знамение, что мне ничего не грозит... И это их ободряло. Даже Ипполита меня не укорила. Она всё время была рядом, разве что задерживалась для выстрела... Лунные Девы увидели ее и кричали ей, потрясая кулаками, – но ее разгоряченное лицо было спокойным, оно не изменилось даже тогда, когда на валу появилась Мольпадия, Царь Дев, и воззвала к Богине, подняв священный топор.

Вершина была уже близко. Стрелы, камни и дротики летели тучей, но всё проносилось мимо меня, будто бог прикрывал меня своей ладонью. Я подумал: "Когда паду – эта сила, что бушует во мне, перельется в мой народ; их не обескуражит моя смерть." И я любил их... Но не испытывал ненависти к врагам: ведь им пришлось вторгнуться сюда, как пришлось когда-то нашему народу... Их судьба была в руках богов так же, как наша...

Царь Дев опустила свой топор и потянулась за луком... Она целилась – и песнь бога вознеслась во мне как звук тысячи сладкозвучных рогов; я слышал в ней, что не покину Скалу и мой народ, что тень моя будет приходить к ним в великие дни радости и опасности, услышав их и пеаны и молитвы...

Лук выпрямился, я подумал: "Вот оно!.." Но удара не было – только музыка вдруг оборвалась, как обрезало ее, в голове звенело от тишины... И тут я услышал вскрик.

Золотой султан, что реял так легко и гордо, – падал передо мной, трепеща как подстреленная птица... Отгороженный богом, – уверенный в своей смерти, – я не заметил, как она бросилась вперед и прикрыла меня. Раскинув руки, она упала на колени, потом – я не успел подхватить – качнулась вперед – и опрокинулась на бок, перевернутая стрелой, торчавшей в груди.

Я встал на колени на острые камни, я обнял ее... Голос бога, ветророжденная легкость – всё исчезло, как счастливый сон утром жесткого дня. Ее глаза блуждали, уже ослепленные смертью, и только рука осмысленно искала что-то вокруг... Я взял ее в свою – ее пальцы сжались, а губы тронула улыбка.

Она хотела что-то сказать, – но только предсмертный вздох вырвался из раскрытых губ. Душа еще какой-то миг поддержалась на трепещущем дыхании... Но вот она резко дернулась, и дрожь прошла по ней, словно лопнула тугая струна... А потом отяжелела – и я понял, что она ушла.

Вокруг гремела битва, а я сидел над ней и ничего не видел. Я не заметил бы, если б все прошли мимо и оставили меня... Так волк лижет свою подругу, убитую охотниками, – ничего не слышит, не понимает... и если нечаянно подвинет ее, то ждет, что она вновь задвигается сама...

Но ведь я был человек и знал... Я видел, как она ускользнула втайне, чтобы обмануть меня с Аполлоном, чтоб уговорить его – любившего охотницу, чтобы он позволил ей принять мою смерть...

Потом я услышал новый шум и поднял глаза к вершине холма. Мольпадия вновь подняла свой топор к небу, и победный крик амазонок был похож на дикий хохот...

И тогда я поднялся. Парни из ее гвардии стояли вокруг... И плакали... А мои глаза были сухи – много дней пройдет, прежде чем эта отрада облегчит меня... Я сказал им: "Оставайтесь с ней, пока я не вернусь". За ними стояли другие воины и смотрели на меня. Они были готовы, они поняли меня раньше, чем я сам; и я теперь почувствовал, – как чувствует это волк, – ничто не облегчит боль утраты, но ярость насытить можно.

Я вскочил на скалу, где меня было видно всем, и прокричал свой боевой клич.

Трижды прокричал я, – и с каждым разом ответный рев войска отзывался всё мощней, словно я взывал к морю. Я видел, как наверху опустились руки лучников и метателей, как они стали переглядываться... И бросился вперед.

Подъем по склону и на земляной вал – это я помню. Помню, как карабкался на стены, цепляясь руками и древком копья... И вот я уже там... Но с тех пор как начал убивать – мало что осталось в памяти. Знаю, что я не обнажал меча, – он был в ножнах чистый, когда всё кончилось, – но едва я поднялся наверх, в руках у меня очутился топор. Топор был хорош, он крушил всё вокруг, и это мне подходило. Я не смотрел, идут ли за мной мои люди; я чувствовал их – словно красные искры летели вслед моей ярости... Иди я прямо вперед – я бы их обогнал; но я не мог видеть живых врагов около себя – и рубил всех, и справа и слева.

Насытить жажду, гнавшую меня всё дальше, я не мог. Людей убивал, их кровь лилась по топору, и руки стали липкими... Но я не мог убить судьбу, богов – и то душераздирающее чувство, что я на нее зол. Зачем она вмешалась, когда все было так хорошо?!.. Она слишком много на себя взяла: мы были равны в бою, но царем был лишь один из нас... Я был в союзе со своей судьбой и уже видел свои последние дни как песню бардов... Нам не надо было расставаться; раз она относилась к смерти так легко – мы могли бы вместе перейти Реку к дому Гадеса... А она бросила меня одного, с моим народом у меня на шее – и без бога, который вел бы меня, чтобы быть мне царем, чтобы просто жить...

Душа моя кричала о мести, и я мстил, где только мог. Скоро на вершине Холма Пникса уже некого было убивать; я повел своих дальше, через седловину, на Холм Нимф... Они были на вершине, и я звал их на бой... Оттуда прилетело несколько стрел; но они дрогнули, и по их крикам стало ясно, что бегут. Позади меня люди кричали, что мы спасли город, но для меня было важно другое – слишком много их успеет спастись!.. Я споткнулся и упал, мой гвардеец помог мне подняться... Огляделся вокруг – вижу, скифы скатываются со склонов на равнину, а там их ждет десант с кораблей; но на следующем холме – вооруженное стройное войско. "Ну, эти от нас не уйдут!" – кричу – и к ним... Их вожак бежит впереди... Я – боевой клич, а он кричит: "Государь, это я!.. Кто-нибудь, посмотрите вместо царя, он не видит!.. Я Аминтор, Тезей! Мы победили!.. Но что с тобой, государь?"

Я опустил топор, и люди, державшие меня, расступились. В глазах прояснилось – передо мной была армия из крепости. Они обнимались с моими людьми, плача от радости... А я стоял, боясь очнуться, и вокруг говорили тихо, как над умирающим.

Кто-то сказал:

– Ему, наверно, попало в голову.

Другой возразил:

– Нет, не то... Где амазонка?

Это я понял и сам ответил:

– На Холме Пникса. Я отнесу ее домой.

Пошел было назад; потом остановился и говорю:

– Только сначала приведите мне Мольпадию, Царя Дев. Она передо мной в долгу.

Один из афинских офицеров, который в бою был возле меня, сказал, что она убита. Это мне не понравилось.

– Кто ее убил? – спрашиваю.

– Как же, государь!.. Ты сам, в самом начале, ее собственным топором... Вот он до сих пор у тебя в руках.

Я вытер его об траву и посмотрел. У него было тонкое древко, а лезвие как изогнутый полумесяц, с серебряными знаками, зачеканенными в бронзу. Этот топор был у нее в руках, когда она скакала ко мне на вершине Девичьего Утеса... И в тот день всё время был со мной, будто чувствовал то же, что и я. С тех пор я не ходил в бой ни с каким другим оружием; даже годы спустя он, казалось, сохранял что-то от нее... Но всё проходит. Он забыл уже ее руку и знает только мою...

Она лежала на склоне, ее ребята стояли вокруг. Они распрямили ее и положили на щит... Но стрелу трогать не решились, а послали одного в крепость за жрецом Аполлона. Тот подтвердил, что она мертва, выдернул стрелу и накрыл ее алым плащом с синей подкладкой; а ребята положили ее руки на меч. Жрец обратился ко мне:

– Владыка Целитель послал ей знамение. Но она спросила, должна ли сохранить его в тайне, и он ответил – как хочет.

– Государь, за ней посланы носилки из крепости. Нам снести ее с холма? – это сказал юноша, ходивший за жрецом.

– Хорошо, – говорю, – но хватит с вас. Оставьте ее мне.

Я снял покрывало, поднял ее на руки... Тело было холодное, уже начало костенеть. Слишком долго меня не было, ее тень была уже далеко, – я держал труп с ее лицом, вот и все; а когда уходил, она, казалось, спала...

У подножия холма нас встретили с носилками, и я положил ее на них; бой был долгий, и я устал... Подходя к Скале, услышал победные пеаны... И разозлился было, – но ведь их-то она и хотела бы услышать!.. Скоро и мне придется благодарить, стоя перед богами, за афинян – это моя работа... Город спасен на тысячу лет вперед, об этом дне будут слагать баллады... Я ведь уже почти слышал, как будут петь: "Так пал царь Тезей, за народ свой пожертвовав жизнью, врагов от Афин отвратив и покрыв себя славой бессмертной. В битве победной с ним вместе любовь его храбро сражалась. Молод он был, но отважен, и чтили его даже боги..."

На мне остывал пот битвы: от резкого морского ветра стало холодно... Дворец стоял на своих скалах и ждал... Было чуть за полдень – и я не знал даже, чем мне заполнить хотя бы один тот день до вечера, а впереди были годы!..

Она приняла смерть за меня, за любимого, – она была в конце концов женщина, – но ей, прежнему царю, надо было бы знать, что только царь приносит себя в жертву за народ!.. Боги справедливы, их не обманешь. Она спасла во мне лишь человека, который будет всю свою жизнь оплакивать ее...

Но звали царя. И царь – умер.

3

ЭПИДАВР

1

Я обошел все моря с тех пор и много разорил городов. Если не было войны – уходил с Пирифом в набеги, каждый год... Видеть что-то новое, и хоть со дня на день, но жить – это более достойно мужчины, чем вино или маковый настой. Я прошел между Сциллой и Харибдой, укрывшись в снежном шквале; я ушел от Скалы Сирен, где девки мародеров заманивают вас на рифы своими песнями... Одну сирену я поймал и остался жив, так что могу рассказать об этом... Женщин у меня было много, но подолгу они не задерживались: сверкало лицо за чужими стенами, – так что нельзя было его достать без хитрости, без опасности, – и пока оно не было завоевано, некогда было думать о том, что было раньше, что будет после, – и можно было верить, что она окажется не такой, как все остальные...

Мой народ прощал мне это в течение многих лет. За то, что я спас город. Зимнего времени хватало на то, чтобы привести царство в порядок; если оказывалось, что без меня чья-нибудь тяжелая рука начинала давить народ, я ее обламывал... Но к весне я уставал от дел; и от царских покоев, где на стене одиноко висело мое оружие... Запирал двери – и уходил прочь, в море.

Если бы я хоть раз остался в Аттике на весь год, то послал бы за Ипполитом и постарался бы, чтоб его приняли как моего наследника. Каждую весну я вспоминал об этом; но меня звало море, звали новые места, в которых не было воспоминаний... А его можно было оставить в Трезене еще на годик; ведь ему хорошо было там, со старым Питфеем и с моей матерью. Как-то я услышал, что за три царства вокруг он известен как Дитя Девы, и подумал надо бы зайти в Трезену по пути... Но ветер был встречный – так я это и оставил: я помнил, как он упрямо молчал. Парнишка на Крите – с ним я всегда мог поговорить; он был веселый и податливый, любил сидеть у меня на коленях, когда приходил час рассказов о морских приключениях... Но вот нельзя было глянуть на него и сказать: "Это идет царь".

Однажды, под конец зимы, гонец привез от Питфея царское письмо, запечатанное Орлом. Это было первое со времени Критской войны. В письме говорилось, что он чувствует бремя старости, – почерк был не его, а писца, и подпись выглядела так, словно паук упал в чернильницу, – он чувствует бремя старости и должен назначить себе наследника. И выбрал Ипполита.

Вот это не приходило мне в голову никогда. Сыновей у него было не счесть; правда, из законных детей в живых оставалась лишь моя мать... Он мог бы выбрать меня, но нынешняя моя жизнь не могла его к этому расположить, так что я не был в претензии; к тому же, будь Трезена присоединена к моим царствам, мне пришлось бы отказаться от моря... Старик распорядился справедливо и мудро: у мальчика будет положение, когда он приедет в Афины, и народ там примет его, наверно, с большей готовностью. А когда меня не станет – он сможет объединить царства... Письмо напомнило мне, что я не появлялся в Трезене целых четыре года; мальчику должно быть уже семнадцать...


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю