Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Глава тридцать восьмая
Проснувшись утром, я не могла понять, где я. Потом вспомнила. Было какое-то странное ощущение защищенности, расслабленности. В подвале было окно, и сквозь стекло светило белое солнце. Часы показывали половину двенадцатого, и я поняла, что из-за вчерашнего вина сильно проспала. Кто-то мне оставил чистую одежду – длинную юбку и блузку с длинным рукавом, но я решила надеть то, в чем была накануне. Душ принимать не стала, но, как смогла, причесалась, смочив волосы над рукомойником.
Поднявшись наверх, я увидела, что миссис Швебель и Мириам развалились на зеленых цвета авокадо диванах в гостиной. Они пили чай, и у каждой было блюдечко крошек – остатков от чего-то, похожего на халу. Еще на столе стояла тарелка с половиной пачки маргарина и миска с сушеными фруктами и орехами.
Я уже не понимала, какие у меня сейчас отношения с едой.
– Встала наконец, соня, – сказала Мириам.
Вид у нее был такой, будто она мне обрадовалась. Но что она вообще обо мне знала? Что я еврейка, что каждый день на ланч ем мороженый йогурт и что живу вдали от родных? Достаточно ли этого, чтобы человеку понравиться? Кажется, что да.
Я могла только смотреть на нее и улыбаться счастливо. Губы у нее были влажные от чая, и мне хотелось подойти, прижать ее к себе и как следует, от души поцеловать. Интересно, как она стала бы целоваться. Знает ли она по старым фильмам, как это делается, или стала бы искать способ интуитивно? Как она отреагирует на мой язык у себя во рту? Ей бы понравилось, если бы я чуть-чуть засосала ее губы, или она бы, следуя моему примеру, сунула бы мне язык в рот? Мне этого хотелось – почувствовать его у себя во рту. Вот прямо сейчас, в гостиной, мне хотелось его проглотить.
– Чаю хотите? – спросила миссис Швебель.
Естественно, я хотела. Мне очень хотелось быть участницей этого угощения и разговора, о чем бы он ни шел. Они явно сплетничали – судя по смешливой нотке, которую я услышала, подходя.
– Ланч у нас будет, но не раньше часа дня, – говорит миссис Швебель. – Ты наверняка проголодалась. Давай я тебе халу с маргарином сделаю на завтрак, как нам.
– Окей, – говорю я.
Забавно думать, что полтора часа – это такой долгий интервал, что без еды не прожить. В моей прежней жизни меньше четырех часов – это еще было легко. А четыре означало, что уже еда где-то на горизонте, и эта мысль была очень важна: съедобное будущее. Я питалась этой идеей, фантазией. Но в этом доме человек не должен был полтора часа страдать от голода.
Мы беседовали втроем, пока я пила чай, заедая его халой. Чай был с сахаром и с искусственным сливками, и хала была сладкая.
– В мое время, в Монси, даже и мысли бы не было остаться дома и не ходить в синагогу, – говорила миссис Швебель. – Все всё про всех знали, и женщины потихоньку смотрели, кто ходит, а кто нет.
– Были любопытнее, чем тут в Лос-Анджелесе? – спросила Мириам.
– Ты думаешь, здесь много сплетен? По сравнению с Монси так вообще ноль. В детстве ничего нельзя было сделать хорошего, плохого или какого-то еще, чтобы кто-нибудь не вынюхал и твоим родителям не доложил. Я уж не говорю даже про выпить, но в жаркий день на секунду приподнять юбку выше щиколоток – и то будет известно. Счастье твое, Мириам, что мы такие либеральные.
Я подумала, хотелось ли когда-нибудь миссис Швебель быть не такой религиозной, как она сейчас. Не было ли у нее в жизни желания задрать юбку еще даже выше? Например, выше колена? И как бы она построила свою жизнь, если бы вообще не была религиозна? Могла бы учиться в колледже, получить диплом. Я вполне могла ее себе представить как главу компании – национального масштаба сети ресторанов. Она выполняет ребрендинг «Дейри квин», насыщает «Близзард» лактобациллами и другими полезными микробами. Миссис Швебель как реформатор отрасли, миссис Швебель как героиня журнала «Форбс», с голыми плечами, без парика. Но я не знала, обязательно ли это было бы лучше или важнее того, что она делает сейчас.
– Да все равно, мам, – говорит Мириам. – Здесь тоже все лезут в чужие дела. Как вот когда Хая Шпильфогель стала тайно с гоем встречаться. Уже через четыре секунды все всё знали, потому что Тали Даймонд об этом тут же стала сплетничать. Тали, ее лучшая подруга!
– Ну, это же другое, – возразила миссис Швебель. – В смысле, это же действительно всем интересно? Будь я на месте Шпильфогелей, мне было бы очень стыдно.
Значит, вот ее официальная позиция: никаких неевреев для ее детей. В этом и ответ, почему евреи так долго остаются евреями? Мы никого не вербуем, никого не пытаемся обратить. Не совершаем паломничества, и у нас нет миссионеров. Но те, кто уже евреи, – этих мы хотим сохранить евреями во что бы то ни стало.
Солнце согревало гостиную и меня тоже согрело. Я не могла себе представить ничего столь же восхитительного, как сидеть тут с Мириам и ее матерью, наевшись теплой халы и так лениво отпивая чай. Что подумала бы миссис Швебель, если бы знала, что я хочу встречаться с ее дочерью? С одной стороны, я еврейка. С другой стороны, я женщина.
Миссис Швебель поправила на себе красный парик. Я подумала, что моя мать увидела бы в этом парике архаизм. Моя мать ест креветки, не соблюдает шаббат и в синагоге не была с моей бат-мицвы. Про евреев-ортодоксов она говорит: «Эти люди».
Но не сомневаюсь, что у нее и миссис Швебель одни и те же предрассудки, когда дело касается их дочерей. В этом отношении ни одна из них далеко от штетла не ушла.
Я подумала о микве – ритуальном омовении, которое проходят женщины вместе во время месячных. Разгоряченные, мокрые, вместе, женщины друг о друге заботятся, женщины в одной и той же бане. Наверняка некоторые из них втайне заводятся.
Когда остальные вернулись из синагоги, у меня было чувство, будто это вернулись из синагоги мои родные, но такие, с которыми мне хорошо. Как будто они меня сейчас уже хорошо знали, хотя на самом деле не знали почти ничего. Как будто можно знать человека, не зная подробностей его жизни. Но можно узнать его свет, потому что свет у вас один и тот же, вот как я знала молитвы вчерашнего вечера, еще не зная, что я их знаю. И никогда я даже не думала, что теплота такого рода может давать такое ощущение защиты, благодати. Я много времени провела, стараясь оторваться от себя, отдалиться, поклоняясь холоду. Мне казалось, что этот свет и это тепло – обман, замануха, лицемерный дар, заманивающий тебя расслабиться, и как раз когда ты раскроешься и станешь уязвимой, тут-то и ударят. Лучше привыкнуть к холоду. Лучше всегда держать себя в холоде. Быть готовой.
Но у Швебелей это так легко получалось. И свет был надежный, достаточный, он никуда не собирался уходить. И вот я ела что хочу, когда хочу, может быть, даже позволяла себе больше, чем ел бы обычный человек. Я как-то не очень себе еще это представляла, что такое есть нормально. Но я наслаждалась пиром еды и тепла, уютом от того, что «мы вместе», и понимала, что еда – это лишь часть того, что требуется человеку, чтобы чувствовать, что его поддерживают.
Миссис Швебель подала ланч из одного блюда, чолнта – жаркое из говядины, морковки, фасоли и картошки, которое всю ночь томилось на плите. И я, пока ела это блюдо, отмечала все его составные части: морковь, мясо, подливка. Представляла себе, как растут в земле овощи. Как пасутся коровы. Каждый элемент был сам по себе питателен, но становился и сочнее, и лучше, когда они все сходились вместе. Такое блюдо полагалось смаковать. Жизнь тоже можно смаковать. Для меня самой была неожиданной мысль, что если бы Богом была я, то таково было бы желание Бога для каждого из нас.
К концу дня, когда солнце наконец зашло, мне не хотелось уходить, возвращаться к своей реальной жизни. Ладно на работу, но мне даже домой к себе не хотелось ехать. Никто меня не выгонял, но я боялась засидеться. Я все время их проверяла – не устали ли они от меня. Но каждый раз, как я говорила: «окей, пора бы мне уже», они все вместе отвечали: «Нет-нет, Рэйчел, побудь еще! Ну хотя бы до захода солнца!»
Когда я наконец села в машину, странно было сидеть в ней одной. Не верилось, что машина та самая, что она моя. Смотрела на руки – и они даже не были похожи на мои. Такое было чувство, будто я совсем себя не знаю, что Швебели, которые не знают обо мне ничего, почему-то знали меня лучше, чем я сама. Что полагается человеку делать с собой в жизни? Может быть, нам нужно духовное руководство. Неудивительно, что я обратилась к эллиптическому тренажеру.
Жизненного опыта у меня побольше было, чем у Мириам. Она все еще жила с родителями и никаких планов, никакой карьеры не строила. Но в чем-то она двигалась вперед свободнее меня, а если не вперед, то вглубь, вверх в бесконечных крещендо. И там, где я изо всех сил крутила педали в никуда, она спокойно совершала круги по орбите.
Я раньше думала, что я – скульптор, а она – голем. Но сейчас я стала думать, что она может быть скульптором, маэстро, творцом, она меня обогащает и совершенствует, придает жизнь моим мертвым составным частям, вкладывает смех в мое дыхание. Может быть, она переделывает меня по образу своему. А может быть, мы друг друга.
Глава тридцать девятая
Я хотела написать матери и рассказать про шаббат и как рады были бы бабушка с дедушкой, что я там была. Но вместо этого я зашла в «Севен-илевен» и купила контейнер начос, которые разогрела прямо в магазине в микроволновке и съела по очереди, плюс пакет желейных конфет «свидиш-фиш», пакет капкейков «хостесс», четыре маленьких рисовых пудинга, коробку крекеров «голден грэхемс» и пакет молока. Вот так вот. Вот именно так я о себе забочусь. Когда-нибудь, может, даже завтра, я оценю эту обжираловку и подумаю, как буду жить дальше. Но в данный момент вся жизнь происходит между «Севен-илевен» и моим пищеварительным трактом.
В эту ночь, с набитым брюхом, мне снилось, что я иду по длинной травянистой тропе, вроде той, что рядом с бульваром Санта-Моника в Беверли-Хиллз. И пока я шла, то слева и справа от себя видела два ряда деревьев. Слева стояли хвойные, пушистые, изумрудно-зеленые, лесок, растущий острыми пиками. Справа – цепочка пальм, высоких и изящных, с раздуваемыми на солнце кронами. Переехав в Лос-Анджелес, я никак не могла привыкнуть к присутствию пальм, к тому, как люди живут своей обычной жизнью на таком экзотическом фоне. Но во сне мне оба ряда деревьев показались восхитительными.
В траве шныряли белки и бурундуки. У них был пир – тонны и тонны орехов. Не знаю, это кто-то кормил зверьков орехами или те сами нападали с деревьев, но было их здесь столько, сколько я никогда сразу не видела. Арахис, миндаль, каштаны, кешью, желуди и фисташки. Как будто трава стала бесконечным топингом на ореховом батончике природы.
Но хотя орехов было вокруг полно, больше, наверное, чем все эти белки и бурундуки могли бы съесть, белки все время выхватывали орехи у бурундуков прямо из лап. Бурундуки были больше белок, могли легко за это наказать. Но ни один из них, видимо, не злился и не раздражался этим воровством. Когда белка подкрадывалась сзади и хватала орех, бурундук просто его отдавал, подбирал с земли другой и вгрызался в его скорлупу.
Под хвойными я увидела бурундука, который очень был похож на Мириам. У него на бурой мохнатой шее были три белых пятна. Ему на голову тихо сыпался дождь орехов, как будто в мультике, и окружало его облако орехов. Когда я посмотрела, откуда эти орехи сыплются, увидела огромного деревянного слона – почти до верхушек сосен. Он нависал над бурундуком. А на спине слона, бросая орехи из желтого с синим матерчатого мешка, сидел рабби Йехуда-Лива бен Бецалель.
– Шалом! – окликнул меня рабби.
Борода у него была длинная и седая, как на картинке в интернете, и одет он был в развевающийся хитон, сделанный из одеяла, которое было в подвале у Швебелей.
– Шалом, – ответила я.
– Орешек хочешь?
– Нет, спасибо.
– Неужто один орех кешью тебя убьет? – улыбнулся он.
– Может случиться, – улыбнулась я в ответ.
– Малютка Рэйчел, – начал он, – скажи мне, как тебе ощущение собственных корней? Ты глубоко к ним спустилась?
Он бросил мне фисташку.
– Честно говоря, рабби, боязно мне, – ответила я, ловя ее.
– Чего же ты боишься?
Я открыла фисташку как дверцу. Но она была пустой – без ядра, только скорлупа. Я ее бросила на траву.
– Расползтись, – сказала я. – Не вертикально, а горизонтально.
– И что такого страшного в горизонтали? – спросил он, кидая мне новую фисташку.
Я ее поймала и открыла, как вторую дверь. И эта тоже была пустой. А мне захотелось фисташку.
– Не хочу расплываться во что-то безумно широкое, – сказала я. – А вдруг не смогу вернуться обратно?
– Ага, – сказал он. – А что значит – вернуться обратно?
Хороший вопрос. Я не знала, что на него ответить.
А рабби, явно собой довольный, подмигнул мне и бросил третью фисташку. Эта была потуже первых двух, ее я открыла только зубами, как белка или бурундук. И когда я разгрызла скорлупу, внутри лежал красивый орешек: идеальной яйцевидной формы, сияющий зеленью почти шартрезной. Я положила орех на язык и пососала. Он был маслянистый, соленый, идеальный. Пожевала и проглотила.
– Если что-то приятно, это еще не значит, что оно неправильно, – сказал мне рабби. Глава сороковая
Понедельник на работе – это был ад. Я взяла с собой сумку для фитнеса и завтрак: йогурт и низкокалорийный маффин, хотя сейчас все это казалось бесполезным. Штаны оказались тесны в заду и впивались в ложбину между ягодицами. Они натерли мне розовую полосу вокруг живота. Мне нужна была альтернативная вселенная, чтобы я была какой-то другой Рэйчел, которая носит лишь эластичные пояса и вязаные свободные штаны. В том мире я могла бы свободно вдыхать и выдыхать. Я бы там коротко стриглась, носила бы красные кроссовки «Эйр джорданс» и золотые «Эйр форс 1s», худи, блейзеры и узкие галстуки, бейсбольные кепки козырьком назад. Я бы излучала небрежную уверенность в себе и силу, немножко стервозности, все-таки еще еврейской. Как кто-нибудь из «Бисти бойз» в году этак восемьдесят девятом.
В полдень я подняла глаза от поиска по изображению Кинга Ад-Рока и неожиданно увидела, что к моему столу направляется Джейс Эванс.
– Что делаешь? – спросил Джейс, погладив волосяную нашлепку на голове и почесав выбритый висок – эстетический жест «два в одном».
– Работаю, – ответила я. – А ты?
– Мне надо с Офером потолковать, есть проблемы со сценаристами. Они хотят Лиама уложить в кому.
– Вот как? – ответила я.
Сидящий напротив любитель НОР Эндрю делал вид, что составляет для клиента Офера информационный бюллетень. Темой недели было «Пробы и токсичная мужественность». Видно было, что он на нас поглядывает из-за своего компьютера. Джейс на вкус Эндрю слишком коммерческий, но слава есть слава. Внимание Джейса придавало мне в глазах Эндрю некоторую загадочность.
Мне все равно Эндрю не нравился и его глаза тоже, но все-таки это глаза. А каждый взгляд, в котором моя оценка возрастает, вызывает у меня чувство какой-то проверенности, типа я оправдываю свое существование. Но вот чего я бы не хотела – это чтобы Офер видел, как я говорю с Джейсом.
– Я как-то брал бургер у «Касселса», – сказал Джейс. – Лучший, которые вообще в ЛА есть. На поздний вечер после «Это шоу – отстой» это просто необходимо.
Джейс хочет быть моим приятелем? Приятель мне совсем не нужен. Может быть, он просто мне сочувствует, когда видит в этом приниженном положении – ассистентка, помощница, «обслуга». И разница наших положений никак не укладывается в его огайскую систему ценностей. Ему надо было делать вид, что мы на равных, что у нас действительно есть что-то общее. И похоже, он решил, что общего у нас – это говядина.
– А меня заинтриговало, что он подошел к твоему столу, – сказала Ана в перерыве на чай. – Интересное поведение.
Мне непонятно было, морочит она мне голову или нет. Но ее слова меня несколько смутили. Она снова начала со мной сплетничать, но у меня возникало подозрение, что все ее слова с двойным дном – будто они относятся и ко мне тоже. Когда она называла Кайлу «жирной нескладехой», я не была уверена, что она говорит только о Кайле. Иногда мне казалось, что она надо мной смеется прямо мне в лицо, будто она стала «мы», а я – «они», и шутка была в том, что я не знала, кто теперь кто. Я решила, что ее замечание – некоторая подготовка. Она хотела, чтобы я увлеклась – и она снова меня проколет как воздушный шарик.
– Он актер, – ответила я. – И всегда выглядит заинтересованно.
– И правда, почему бы ему тобой не заинтересоваться? – спросила она со смешком, толкнув меня слегка в плечо. – Ты интересная.
Смешок этот был двусмысленным. Она могла так и демонстрировать женскую солидарность, и поднимать меня на смех. Но хлопок по плечу был спортсменский: поздравление и дружелюбие. Типа, мы в одной команде. Кажется, она искренне меня одобряла. Но только за что конкретно?
У Аны всегда такой вид, будто она на актеров, на всю голливудскую сцену смотрит несколько свысока. Она в этой отрасли зарабатывает деньги, но во всем остальном показывает, что интеллектуально куда выше всего этого. Может быть, когда-то давно она была идеалисткой, но когда муж ее оставил, она прекратила вкладываться в голливудскую мифологию и всю ее списывала одним словом – «глупость».
Я не углублялась в размышления, не скрывается ли под этой бравадой чувство слабости, потери, страх, что она на самом деле не выше, а ниже этого. Мир этот она отвергла, чтобы он не отверг ее вновь. Но это не значило, что у нее нет тайного желания в нем жить.
Глава сорок первая
Сил на фитнес у меня после работы не осталось, но я зажевала две никотиновые жвачки сразу и все-таки поехала. Когда переоделась для тренировки, оказалось, что мои спандексные шорты стали так тесны, что сложились в паху «пальцем верблюда». И так и остались. Каждый раз, как я их поправляла, они врезались снова, и уже глубже.
На эллиптическом тренажере я не стала им мешать об меня тереться и почувствовала, что завелась. Нового типа завод или очень старого – животная похоть, будто я впервые открыла мастурбацию и предаюсь ей каждый день. Такой завод ощущается просто как голод. Я совсем оголодала и не понимала, что же мне нужно, еда или секс. Может быть, то и другое сразу. Все последние пищевые вольности зарядили меня сексуально, пробудили, но что же они разбудили конкретно, вульву или душу? Душа меня пугала. А вдруг она у меня чудовищна? Если у человека душа чудовищна, надо ли все же ей подчиняться?
Я пересела на велотренажер. И пока крутила педали, промежность терлась о кожаное седло, и я чувствовала, как от лобка расходится восхитительное тепло. Седло тренажера было спереди как рог, и он выпирал у меня впереди как член. Я это сразу приняла, у меня теперь свой толстый член, и я хотела его оживить, сказать над ним благословение. Франкенхрен! Пенис, сделанный из велосипедного седла. Я начала тихо читать все ивритские молитвы, которые сумела вспомнить.
– Нун, гиммель, хе, шин, нут, гиммель, хе, шин, – шептала я, интонируя буквы с дрейдла в такт вращению педалей.
– Осех шалом бимромав, ху яасех шалом алейну, – пела я про себя на старую знакомую мне мелодию. Но мне неловко было использовать бабушкину любимую песню, чтобы оживить какой-то пенис.
– Эц хаим хи ламахазиким ба, ведомехеа ме’ушар! – мурлыкала я про себя, выдавая захватывающее исполнение песни древа жизни.
И вдруг я ощутила себя невероятно мощной – будто действительно ожил мой член. Я себе представила, крутя педали, что Ана мне отсасывает. Впервые у меня не было колебаний, когда я вызывала ее в сексуальной фантазии. Как будто член защищал меня от осуждения.
У меня была над ней полная власть. Она смотрела на меня, а я дразнила ее, касаясь им ее лица, и она умоляла меня дать его лизнуть. И когда я наконец согласилась, буркнув: «ладно, соси», – я будто делала ей одолжение. Она меня облизывала и сосала, и две вещи меня стимулировали: ее рот и моя новообретенная доминация. Я стала созданием совсем иного рода, неким новым существом, которое я же и вызвала. Это существо было женщиной, но женщиной такой храбрости, которой у меня, как я думала, не было. Я стала женщиной порыва, женщиной инстинкта. Женщиной наслаждения и женщиной уверенности. Женщиной аппетита, рычащим зверем. Человеком.
Я крутила педали, закрыв глаза, продолжая тереться о седло. И представляла себе, что Ана скользит по моему члену грудями, трет меня сосками, ахает, будто кончает от одного только прикосновения. А ее соски были как два клитора, я хлестала по ним своим органом, потом им же – ее по лицу. Оно было серьезным, жаждущим, она умоляла меня всунуть ей внутрь.
И в этот момент фантазии я налетела на что-то типа «выбери себе приключение». Один путь – это был лизать ей вульву. Мне очень хотелось ощутить ее вкус. Другой – оставить ее мучиться, я никак не хотела помогать ей намокнуть. Мне хотелось знать, что намокла она сама по себе, спонтанно, от одного моего вида и прикосновения. Я хотела, чтобы она от меня так пьянела, что стала бы рекой сама.
И наконец я остановилась на варианте А: лизать. Чего мне лишать себя вкуса этого эликсира? И я стала вылизывать ее сочащуюся промежность, вылизывать как следует, но собственную реакцию очень хорошо сдерживая. Незачем ей знать, какое я получаю от этого удовольствие. С виду я была как заносчивая дочка, а не непреклонный солдат, и просто неохотно делала свою работу. Но внутри я купалась во вкусе Аны: медь, как причастная чаша с погибшего корабля на дне океана.
Сейчас она с плачем молила дать ей его. И я решила, что буду иметь ее сзади. Повернула спиной к себе, нежно укусила за ягодицу, полную, но обвисшую с возрастом, и от этой обвислости я завелась еще больше. Стала массировать эти бугры, открыла их как книгу и устремилась прямо к отверстию (чудесный оттенок темно-красного, виноград без косточек). И прямо туда его и направила, остановив у входа. Она застонала, но не от боли.
– Пожалуйста! – молила она. – Пожалуйста!
Когда я почувствовала, что она достаточно уже просит, то пустила в ход Франкенхрена.
Она застонала от восторга и стала елозить по нему туда и обратно по всей длине, так что мне почти не приходилось толкать. А мне этого хотелось. Ухватив ее за бедра, я ее остановила.
– Брось дергаться на хрен!
И силой собственных бедер впихнула в нее поглубже.
Я могла бы сколько хочу, но хотя мой фантомный член был сделан из седла, я все это наслаждение чувствовала своим органом. И ощутила прилив нежности к Ане, когда кончила.
«Не увлекайся, – сказала я себе. – Не сердцем».
Я вышла из оргазма, ощущая наслаждение только между ног. И это было так прекрасно, что я даже громко пискнула.
Потом подняла глаза и посмотрела на мужчину на велотренажере справа от себя. Это был старик, лет, может быть, семидесяти, седой. На нем были наушники, и он явно был полностью поглощен тем, что слушал. У меня возникло впечатление, что это аудиокнига – Дэвид Балдаччи или Клайв Касслер.
Засмеявшись, я снова закрыла глаза и закрутила педали, ловя последние волны оргазма.
