Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава пятьдесят четвертая
Я боялась, что теперь Мириам будет держаться от меня подальше, что даже не даст о себе знать. Представляла себе, как придется идти в «Йо!Гуд» и в паузах прожевываемого йогурта, посыпанного зожными батончиками, умолять ее прийти, стоя в клубах сигаретного дыма от помойки. Но она вернулась на следующий день вечером, и возвращалась каждый вечер той недели: семь дней Мириам.
Это был своего рода наш миф о Сотворении – семь дней и семь ночей, начатый раввином в цветке каллы и божьим космическим гудком. У меня было такое чувство, будто начался новый календарь. Я перестала считать дни детокса от матери и стала считать ночи Мириам.
На третью ночь я оседлала ее поверх юбки и стала бешено тереться о мясистый купол между пупком и лобком. Я почти на нее легла, но мне хотелось заставить ее кончить первой. Все еще в одежде, я устроилась между ее толстых ляжек. И пустила в ход то, что у меня было: тазовую кость, бедро. Я билась об нее, а она подо мной вздымалась и опадала. А потом она ахнула, и я стала целовать ей губы, впитывая в себя ее звуки, а она стонала в голос.
– Тебе хватило? – спросила я ее, гладя ее волосы, когда мы потом распластались на моем диване, все еще переплетя ноги.
Она кивнула, и мы еще какое-то время лежали тихо.
– Цикады, – сказала она наконец.
– Что?
– Цикады на улице. В траве.
Я никогда раньше их не замечала. Но сейчас, когда она мне указала на них, я только их и слышала. Они мне заполнили слуховой канал и череп, накрыли теплым мятным одеялом. Глава пятьдесят пятая
На четвертую ночь мы устроили себе нормальное свидание. Сели в «Золотом драконе» друг напротив друга в угловой кабинке в глубине и распили «Чашу скорпиона» и «Синие Гавайи».
– Открой рот, – хихикнула Мириам, держа в зубах соломинку.
– Зачем?
– Открой, и все.
Я послушалась. Она выудила из «Чаши скорпиона» вишню и положила мне в рот.
– Мммм, – сказала я. – Вишнетительно.
– А еще?
– Вишнеснятинка. С легкими нотами вишни.
– Ага, – согласилась она. – И это самое лучшее.
Но когда я попыталась взять ее за руку, липкую от сладости, Мириам убрала ее:
– Нет, не стоит. Могут увидеть.
– Конечно, – быстро согласилась я.
Мне было обидно – и я сама удивилась, что мне обидно. Но портить свидание хмурой физиономией не хотелось, и я стала рассматривать ленты лампочек, мигающие над баром. Одна состояла из розовых фламинго, другая из зеленых пальм. Еще была длинная лента падучих звезд и полумесяцев, небесной синевы и банановой желтизны. Огоньки отражались в нашей «Чаше скорпиона», будто там находилась вся Солнечная система.
– Кстати, просто для сведения: мне кажется, я сейчас типа верю в Бога, – сказала я Мириам.
– Вот как, – усмехнулась она. – И каким образом случилось это потрясающее событие?
– Ну, ладно. Может быть, верю – слишком сильно сказано. Но он мне определенно нравится. И вполне меня устраивает.
– А почему бы и не нравиться ему?
Я опустила руку под стол и нашла ее колено. Ожидала, что она отведет мою руку, но она этого не сделала, и я руку там оставила. Потом сдвинула ее чуть-чуть, туда, где это было уже не совсем колено, но еще не совсем бедро. Мириам агрессивно напала на горсть лапши, и меня не изгоняла.
Мне хотелось подняться выше, но оттуда, где я сидела, было не дотянуться до желанной территории. И я сбросила туфлю и осторожно просунула ногу ей под юбку, вверх по ноге.
– Рэйчел! – сказала она.
– Да, Мири?
Я продолжала ползти, пока не добралась до ее белья.
Она глотнула галактики из «Чаши скорпиона» и закрыла глаза. Я медленно гладила ногой ее трусы, ища щель. Щекотала, разминала. Мириам кашлянула, но глаз не открыла. Трусы у нее были теплые и влажные.
– Ты вся отсырела, – прошептала я.
Она скрипнула зубами в мой адрес, но тут принесли еду. На секунду у Мириам стал такой вид, будто она есть не может, и я ощутила гордость при мысли, что привела ее в состояние, когда она хочет только меня. И осторожно убрала ногу вниз по ее ноге, вытащила из-под ее юбки. Мириам постепенно начала есть. Мне приятно было смотреть, как она шумно хлебает – ее аппетит сильно меня заводил. А я поклясться была готова, что чую сейчас на себе ее запах, аромат земли под дождем, идущий из-под стола. Я представила себе, как она протекает сквозь юбку, оставляя мокрый след на розовой банкетке, и мне хотелось, чтобы след этот остался навеки. Здесь были мы. Глава пятьдесят шестая
Трусы у Мириам были хлопковые, закрытые, скрывающие все-все-все, до последнего лобкового волоса, охраняющие ее от моих желаний. Практически это были панталоны, и я стояла у себя в спальне на коленях, накрытая ее юбкой, дергая за хлопок.
А сняла их она. Потом с видом благодетельницы сняла и юбку. Волосы на лобке у нее были рыжевато-русые, от ляжки до ляжки она была покрыта густыми ароматными их кудрями. Мириам села на край моей кровати, раскинулась на спине поперек одеяла, голову положила на мою подушку и посмотрела на меня.
– Ты так хороша, – выдохнула я. – Так хороша.
Она закрыла глаза. А когда открыла – улыбалась.
– А еще?
Я улыбнулась в ответ:
– Великолепна.
Я легла рядом и поцеловала ее в губы. А потом пошла целовать вниз по голому телу, приговаривая:
– Такая роскошная. Такая красивая…
Сунулась лицом в мягкую штетловскую шерсть.
– И чертовски вкусная.
Ощутив вкус ее сока, я была поражена ощущением вневременности, будто все это уже было раньше, где-то далеко с нашими предками в России, в Литве, в Польше, в Молдавии. Мы – две возрожденные еврейки из штетла, две женщины, которые в прошлой жизни знали друг друга и были в любовном союзе. И все, что происходило раньше и происходит сейчас, будет происходить вечно. Это любовь, которая всегда существует между женщинами. И будет существовать и дальше, мы эту любовь несем миру. Ее излучают окна моей квартиры, через весь город, над ущельями и горами, прямо в ночное небо.
Я вылизывала ее с эмпатией, так, как хотела бы, чтобы вылизывали меня. Я теребила языком клитор, дразня ее, давая ей понять, что я знаю, где локус наслаждения, и пойду туда, но еще не сейчас. И я, дразня ее, ощутила легчайшее дуновение запаха кала, исходящего из-под ее тела. Так пахнет удобренное небо: торф, почва, дерн, суглинок. Это был чудесный запах, потому что шел от нее. Я хотела проделать весь путь вниз, ощутить вкус подпочвенного ила, самые глубокие тайны. Но продолжала лизать Мириам так, как хотела, чтобы лизали меня: легкими быстрыми поглаживаниями клитора, будто у меня в языке вибратор. Я делала это и быстро, и нежно. Я была как колибри на цветке, как цикада, как трепещущее веко.
Мириам стала стонать и извиваться, я прибавила оборотов. По буквам произнесла ей в клитор слово «Л-Ю-Б-О-В-Ь». Произнесла по буквам «Б-А-Р-У-Х А-Ш-Е-М». Произнесла по буквам «Э-М-Е-Т» и «М-Е-Т», «И-С-Т-И-Н-А» и «С-М-Е-Р-Т-Ь». И дальше приговаривала на своем собственном языке. Слова ничего не значили, но для нас с Мириам они имели смысл. Она просто наслаждалась ритмом, а моя речь стала быстрой и лихорадочной и я точно знала, какое горючее нужно сейчас Мириам.
Я взяла в рот ее клитор целиком и присосалась, присосалась так, что ее раздуло, она вся стала сочным куском мякоти.
И вдруг она совсем перестала двигаться, и стоны ее стихли. Она застыла, напряженная, схватив меня двумя руками за голову, и я поняла, что она собирается кончить, и захотелось ее трахнуть пальцами – но я сдержалась. Я проникну в нее в следующий раз.
Она вздыбилась, подбросив мое лицо, и затряслась, кончая. Блин, это было чудо! Она позвала меня по имени:
– Рэйчел!
А потом простонала:
– Ох, как же с тобой хорошо!
– Ох, как же ты хороша, – отозвалась я.
– Ох, как же мне хорошо!
И она заплакала.
– Вот и хорошо, – сказала я.
Глава пятьдесят седьмая
Я отметила, что ем так, как, наверное, нормальные люди едят: три раза, перекусывая, чем мне хочется, и с ощущением безнаказанности, и не обжираясь до болезни. Блинчики для завтрака – за ужином, пицца для ланча – в перерыв, бурритос на ужин. Кухонный стол у меня был завален вредной едой: булочки с арахисовым маслом, дорито, замороженные шоколадные пончики – все, что являлось мне в фантазиях в годы лишений. Только теперь я не съедала все сразу. Было чудом – иметь возможность есть сколько хочешь, не больше и не меньше. Совершенно ошеломительно: будто мое тело само знает, что делать и чего не делать, лишь бы я ему не мешала.
Как будто внутри меня сидел человек, вооруженный знаниями, – не здоровый и любящий взрослый, которого, как сказала доктор Маджуб, я должна в себе культивировать, дабы он был для юной Рэйчел «правильным родителем», а какой-то отвязный подросток на скейте, симпатичный сорванец, какой я никогда не была, девчонка, которая ест что хочет и перестает, когда насытится.
Мириам стала мне покупать подарки: черный, подогнанный, вдохновленный мужскими фасонами блейзер от «Нордстром» из «Гроув», который сидел на мне как влитой, пара мотоциклетных ботинок. На пятую ночь она принесла свободную джинсовую куртку с парочкой воробьев на спине, душистый аромат виски и амбры и спортивный бюстгальтер.
– А это зачем?
– Мне показалось, это будет симпатично.
– Правда?
– Правда.
– Ладно, только у меня их целая куча, я очень много по спортзалам хожу.
– Прости, – сказала она. – Я не знала, что они у тебя есть. Мне просто нравится, как они выглядят.
– А что в них такого особенного?
– Не знаю. Просто мне они кажутся привлекательными.
– Ладно, вполне могу его надеть, – сказала я, чтобы сделать ей приятное.
В эту ночь, с затянутыми грудями, я ее имела рукой. Вылизывая ей клитор – плоским языком, как ей, я уже знала, нравится, я ввела в нее кончик среднего пальца. Не слишком глубоко, как раз под клитором – где ткани чувствительны. Она ахнула, подалась к моему пальцу, стараясь втолкнуть меня глубже, но я не поддалась, оставшись у входа, лишь намекая, что могу ввести палец глубже, когда и если захочу. И я еще долго так держала, пока она не стала хлюпать, ее соки покрыли мне руку, скользили на языке. Тут я подалась чуть дальше и начала раскачивать рукой.
– Как же я для тебя затвердела, – сказала я. – Чувствуешь, блин, какое оно твердое?
– А-га, – выдохнула она.
– Меня… меня для тебя распирает.
Она потянулась, схватила меня за руку, толкнула глубже в себя. Я стала вставлять и вынимать палец, имея ее уверенно, медленно, но сильно, в том же ритме, в котором двигала языком.
Мой палец стал в ней тонуть. Я начала делать подзывательные движения каждый раз, как в нее входила, и терла точку джи, не отнимая язык от клитора. Вложила еще два пальца и почувствовала, что она вот-вот кончит.
– Ты чувствуешь, как у меня на тебя встало? – спросила я снова.
– Да, – ответила она. – Да-да-да-да! Глава пятьдесят восьмая
В черном блейзере, который подарила мне Мириам, я сама себе казалась стильной. И я пошла в «Нордстрем» и купила еще один, тоже черный, но в полосочку, и брюки под каждый. Их я надела на работу, связав волосы в низкий пучок – как модница-минималистка или эстетка, не помнящая названий брендов. Мне казалось, что эти костюмы еще и скрывают, что я набрала вес. Чувствовала я себя сексуально и уверенно, будто перешла в более изощренное царство красоты.
– У тебя обновки, – сказала Ана.
Это не было время чая, но мы с ней столкнулись в кухне. Она заправляла салат «Зеленой богиней»[16], готовясь отнести его себе на стол, а я доставала из холодильника два оставшихся куска пиццы – разогреть в микроволновке.
– Ага, – ответила я. – Экспериментирую с силовыми шмотками[17].
– Силовыми шмотками! – она рассмеялась. – Какой же ты ищешь силы? Хочешь быть среди сильных мира Голливудского?
До меня дошло, что она надо мной смеется, и я не знала, что ответить.
Освободив куски пиццы от фольги, я их сунула в микроволновку, поставив на 75 секунд.
– Ага, силу пиццы ищешь, – сказала она. – Шмотки для сильной пиццы.
– Именно так, – ответила я, хотя не имела понятия, о чем она говорит. Не знаю, имела ли она.
Таймер переполз с 67 на 63. Я его мысленно подгоняла.
– Понимаешь, Рэйчел, – сказала она, ставя свою заправку в холодильник, – мне бы не хотелось, чтобы ты меня неправильно поняла, но я заметила… слушай, у тебя все хорошо?
– Что ты заметила?
– Ничего, ерунда.
– Нет уж, говори.
– Заметила, что ты… чуть-чуть набрала вес.
Я тут же ощутила, что ее слова меня убивают. Значит, вот как оно все кончится. Я сдохну на кухне, в офисе агентства работы с талантами.
Микроволновка показывала 54 секунды, пицца начала пузыриться.
– Все нормально, – сказала я, глядя на кусочек шампиньона в булькающей пицце.
Мне хотелось исчезнуть под ним, забиться в теплую пиццу и натянуть на себя этот грибок как одеяло.
– Ты изменила режим питания? – спросила она. – Похоже, что да. Я знаю, что ты себе чаще теперь позволяешь закусить на работе.
Таймер показывал 41.
– Ты считаешь, что я стала выглядеть хуже?
– Нет, совсем нет. Просто заметила.
Я не могла взять в толк, как я оказалась в таком положении. И злилась на себя. И на Ану – за то, что сейчас сказала. Но больше всего я злилась на Мириам. С первой ложечки йогурта с обсыпкой она вела меня вот на эту территорию. Иногда я шла храбро, но храбрость эта была заемная. Вот сейчас мы обе здесь, и у обеих нет плана, что делать дальше. Она меня бросит, бросит запертой в этом моем теле? В изгнании, в компании желудка, который требует все больше и больше всего?
«Никто никого не бросает», – сказала я себе.
– Спасибо, что мне сказала, я тебе благодарна, – сказала я Ане.
– Да ничего страшного, просто проследи за собой.
Таймер показал 2, потом 1, потом 0 и прогудел три раза. Лампочка погасла. Пицца разогрелась.
Глава пятьдесят девятая
Мы с Мириам лежали в постели в моей пустой и белой спальне. Был шестой день – тот самый, на который Бог создал животных – коров, овец и тварей земных. Это был день Адама и Евы, который «плодитесь и размножайтесь».
Мириам лежала навзничь, затягиваясь сигаретой и стряхивая пепел в ночь через окно. Я в легинсах и футболке обернулась сбоку вокруг ее бедра. Мириам только что кончила. Я водила пальцем по щели ее вульвы и ее влагой рисовала узорчики по холсту ее живота.
– Знаешь, по чему я скучаю? – спросила я, беря у нее из руки сигарету.
– Мм?
– По той хале, – ответила я, пуская клуб дыма. – Что была на шаббат. Той поразительной хале, что твоя мама подавала.
– Правда, вкусная? Я знаю, где мама ее берет. Принесу тебе батон.
– Отлично. – Я выдохнула в потолок и отдала ей сигарету. – И еще я была бы не против того чолнта.
– Это чуть сложнее, – сказала она. – Хотя, если я приеду в воскресенье, прихвачу с собой в контейнере. Его едят несколько дней, поэтому всегда готовят с запасом.
– Окей, – согласилась я.
Мы обе замолчали. Мириам затянулась еще раз, потом загасила окурок в крышке от бутылки, лежащей на подоконнике.
– Я подумала, что могла бы завтра прийти на шаббат на ужин, – сказала я после паузы. – В смысле, если приглашение еще в силе.
– В силе, конечно! – сразу отозвалась Мириам. Может быть, чуть поспешно.
– Это хорошо.
– В смысле, моей маме ты понравилась, и она всегда будет тебе рада.
– Суперски!
– Я только, ну, в смысле, что ничего такого.
Она показала на свое нагое тело, на мое одетое. Я сняла руку с ее живота.
– Ну, разумеется. В доме твоих родителей и речи быть не может.
– Это да, но я имела в виду, типа, мы даже намека не можем дать, что такое что-то происходит, понимаешь?
– Намека – это как? Типа, я тебя раздену за обеденным столом?
– Не это. – Она засмеялась. – Я про никаких поцелуев, ничего такого.
– Конечно, нет.
– И за руки не держаться.
– И за руки не держаться. Я буду себя вести, как положено истинному джентльмену.
Она меня поцеловала в щеку.
– А скажи, что они думают, где ты сейчас? – спросила я. – И все эти вечера. Где ты проводишь время, по их мнению? Они знают, что ты всегда со мной? Что это за друзья, которые каждый вечер вместе? Это было бы слишком, нет?
– Да нет, – ответила она. – Они не знают, что я с тобой. Они думают, что у меня стажировка в кинотеатре.
Я не сдержала громкого смеха:
– Стажировка? В кинотеатре?
– Да, а что такого смешного?
– Никогда не слышала, чтобы кто-нибудь стажировался в кинотеатре. Ладно, значит, завтра годится?
– Вот про завтра не знаю. Сейчас у нас Адив гостит.
Я не совсем поняла, почему из-за приезда Адива мне не стоит завтра приходить.
– Тебе что-то не так? – спросила она.
Я ничего не ответила.
– Тебе действительно так хочется прийти на шаббат? Я никак не хотела тебя обидеть, это к тебе не имеет отношения. Я просто побоялась, что за столом будет тесновато.
Я не хотела, чтобы мне пришлось давить. Я хотела быть желанной гостьей, как в то первое воплощение шаббата, когда еще ничего между нами физического не было. Но я чувствовала, что давить мне придется, просто хотя бы чтобы проверить реакцию Мириам. Хотелось бы мне, чтобы у меня хватило хладнокровия или силы воли ее не испытывать. Не хотелось показывать, что я от нее чего-то хочу, что мне от нее что-то нужно. На самом деле я ее хотела, она была мне нужна. Вот почему куда надежнее себя чувствуешь, когда тебя хотят и ты нужна, а не тогда, когда ты хочешь и тебе нужно?
Меня ужасала мысль быть отвергнутой. Я не хотела оказаться лузершей. Вот именно это слово мне приходило в голову, когда я сталкивалась с риском полюбить кого-нибудь: лузер. Не помню, чтобы моя мать его хоть когда-нибудь мне говорила: получается, что я его сама нашла. И что оно вообще значит? Если Мириам сделает мне больно, это превратит меня в лузера?
Мириам не злобная, и я знаю, что ни радости, ни гордости ей бы это не принесло. Для нее все это не связано ни с властью, ни с управлением. Это у меня на людей и на мир такой взгляд.
– Забей, – сказала я.
– Нет, я глупость сказала, – возразила она. – Наверное, просто нервная стала.
– Все нормально, – ответила я.
– Прошу тебя, – сказала Мириам. – Ты придешь, да? Я действительно хочу, чтобы ты пришла.
Она меня поцеловала в щеку, потом в шею. Я закрыла глаза и снова нас с ней представила как двух женщин – наших прародительниц из штетла. Мы в темном сельском доме, где пахнет чолнтом. Все провоняло картошкой, куриным смальцем, репой, говядиной. Дом такой крошечный, что нам приходится быть очень близкими. Только сейчас, в этом видении, я не женщина, а муж Мириам. Она пытается меня умаслить что-то сделать – может, разрешить ей выменять мула на новую кастрюлю, – и для этого меня целует.
Нет, не так. Сначала. Мы в темной избе. Там все еще воняет картошкой, но она ничья не жена, и я ничей не муж. Я женщина. Мы дочери деревни. Обе красивые. Она пухлее, чем я, но я тоже полнотелая красавица. Полагаю, мы богаты, хотя дом такой маленький. Это дом моих или ее родителей? Или это дом, в который мы тайно залезли?
Нет, и это не так. Мы вообще не в доме, а в лесу. Спрятались, сбежали друг с другом в хвойный лес, две дочери штетла, подружки с детства. Мы удрали в темную ночь, чтобы на просторной лесной подстилке творить нашу любовь, и вот только что потрахались. Не снимая юбок. Трахали друг друга со взаимным желанием, и сейчас лежим, прильнув друг к дружке на лесной подстилке, две девушки в свете звезд, облепленные сосновыми иглами. Вот это и есть то, что называется святым. И скажите деревенской свахе, чтобы о нас не беспокоилась. Здесь, в лесу, ни картошечной вони, ни погромов. Только запах хвои.
Я открыла глаза. Мириам вроде бы не беспокоилась о нашем будущем. Интересно, заставляет ли ее вера в Бога верить и в то, что у нас с ней все получится? Я решила, что надо будет у нее этой веры позаимствовать, перекачать себе этого утешения в существовании только здесь, на этих простынях, потому что об альтернативе мне не хотелось думать.
Я ее обняла, нежно поцеловала в губы. Она была теплая, очень теплая, и в эту минуту нам ничего не угрожало.
Глава шестидесятая
Открыв дверь, миссис Швебель увидела меня и широко улыбнулась:
– Рэйчел!
Тут она заметила мой наряд, штаны и блейзер в тон – и лицо ее переменилось. Она оглядела меня с головы до ног, и я подумала, не нарушила ли я что-нибудь, надевши брюки в шаббат.
– Вот я вам принесла, – сказала я, протягивая ей бутылку кошерного белого вина.
– Чудесно, – ответила она коротко.
В холле я отвела Мириам в сторонку.
– Мне надо было юбку надеть? – спросила я шепотом. – У меня такое чувство, будто твоей маме не нравится, что на мне штаны?
– Да нет, у нас бывали в шаббат женщины в брюках. Не тушуйся так.
Она пошла в кухню за бокалами, я за ней.
– Прихвати мне салфетку со стола, – попросила она.
Я подала ей большую пачку, но она взяла не всю, а только одну салфетку. А я разжала руку, и они все порхнули на пол.
– Ой! – сказала Мириам и засмеялась.
– Я соберу, – сказала я, трогая ее за руку.
А когда обернулась подобрать те, что легли позади меня, в дверях кухни стояла миссис Швебель и смотрела на нас, прищурившись. Наверное, не просто эта пара брюк ей не нравится. Может быть, весь костюм.
Я велела себе перестать копаться, с чего это миссис Швебель заимела на меня зуб, и переключить внимание на Адива.
Увидев меня в кухне, он мне помахал рукой, как старому другу, как оно в каком-то смысле и было. Но мне при виде его стало печально. Он изменился, было уже не бледный и тощий, а загорелый и окрепший. Утратил мальчишескую неуклюжесть, она сменилась уверенностью в себе на грани нахальства.
– Попробуй вино, которое Рэйчел принесла, – сказала ему Мириам за ужином.
– Я не люблю белого, – ответил он.
– С каких это пор?
Адив не ответил.
– Вот это попробуй тогда, каберне, – сказала она, привычно им помыкая.
– Мне хватит, – сказал он.
– Ты со мной не напьешься? Какой ты скучный!
Она взяла бокал и стала наливать, но лишь дошла до половины, как Адив выставил руку, останавливая бутылку, и красное вино пролилось ей на джинсовую юбку.
– Адив! – воскликнула Мириам.
Ной и Эзра засмеялись.
– Быстро мне соли принеси! – велела она.
Адив не шевельнулся, только произнес спокойно:
– Я же тебе говорил, что мне хватит. Глава шестьдесят первая
В эту ночь в подвале дома Швебелей я не могла заснуть. Простыни были очень холодные, и каждый раз, переворачиваясь с боку на бок, я будто упиралась ногами во что-то влажное. В два часа ночи я наконец сбросила с себя одеяло и на цыпочках прошла наверх в комнату Мириам. Я знала, что этого нельзя, но не могла с собой справиться. Залезла к ней в кровать, обхватила руками круглый большой живот, прижалась к ее заднице. Мириам заворочалась, потом накрыла мои руки своими.
– Ничего, что я тут? – шепнула я ей в ухо.
Она перевернулась на другой бок, оказалась ко мне лицом:
– Тссс!
Мириам встала и заперла дверь, потом вернулась в постель и стала меня целовать, прижимаясь и елозя всем телом. Я радостно ответила на ее поцелуи и залезла на нее сверху. За стенкой была комната Аялы, и я знала, что мы ни звука не должны издать, целовала Мириам очень-очень тихо, постепенно опускаясь к промежности. Мириам была одета в длинную ночнушку, и я ее задрала, обнажив в темноте бледное тело. Попыталась снять ночнушку через голову, но Мириам сказала: «Нет, оставь», и рубашка осталась у нее вокруг шеи забавным шарфом.
Я зарылась лицом в мягкие волосы между ног. Из Мириам сочилась влага, и я подумала, не была ли она заведена уже за ужином. Вкус у нее был сейчас иной, как у чистой воды, родниковой горной воды Австрии или Швейцарии. Альпийский вкус.
И что-то было в этом вкусе… христианское? Я никогда ее еще не пробовала в шаббат, и с трудом удержалась от смеха, когда пришла мысль: «Сегодня на этой вульве работает шабес-гой».
Вложив внутрь два пальца, я трахала Мириам, одновременно вылизывая ей клитор. Когда она застонала, я другие два пальца засунула ей в рот, чтобы заглушить. Мириам присосалась к этим пальцам, взбрыкнула навстречу моему рту, и тут я почувствовала, как она кончает, сжимая мне пальцы и извергая свою обычную влагу.
Шабес-гой сделал свою работу и ушел. День седьмой. Глава шестьдесят вторая
Я сидела в авокадово-зеленой гостиной, разглядывая фотоальбом с заглавием: «Израиль: введение». Мириам еще не спускалась, у меня под ногами ползал Эзра.
Вошла миссис Швебель. Она не стала предлагать мне ни халу, ни чай. Только посмотрела на диван, где я сидела, вздохнула и снова вышла. Я не поняла, кто был причиной вздоха – я или Эзра. И это меня беспокоило. У нее на лице выражалась озабоченность, даже неприязнь, и углы рта были опущены, будто она собралась чихнуть и остановилась. И непонятно мне было, надо мне пытаться как-то подлизнуться, успокоить ее, или сидеть не дергаться. Я осталась сидеть.
Я разглядывала фотографию Купола Скалы, резную синюю плитку и сияющий золотой купол. «Кубат ас-Сахара: исламское сооружение седьмого века, заключающее в себе скалу, с которой, как утверждается, Мухаммед вознесся в небо» – так гласила подпись под фотографией.
Я подумала о своих бабке с дедом: какие чувства вызывала эта красивая мечеть у них? Нравилась ли она им так, как весь прочий Израиль? Вряд ли.
Каково это – так сильно любить нечто и при этом воспринимать его совершенно неправильно? Что значит – на самом деле любить не предмет, а свое представление о нем? Отменяет ли это любовь? Если нет, остается ли такая любовь настоящей?
Миссис Швебель снова вошла в гостиную:
– Рэйчел, – сказала она, – не будешь ли ты так добра прикрывать руки, пока ты в нашем доме?
И правда, я все еще была в футболке, надетой на ночь, а она доходила только до локтей.
– Ой, блин! – Я всплеснула руками. – Простите, пожалуйста!
– Эзра, пойдем со мной, – сказала она.
Я встала и вышла за ней из гостиной, Эзра полз следом. И почему я такая идиотка?
В холле мы столкнулись с Мириам, спускающейся вниз.
– Привет, мам! – сказала она.
Миссис Швебель посмотрела на нее пристально и переспросила:
– Что?
– Привет, говорю.
– Привет, – бросила она сухо.
Когда миссис Швебель скрылась в кухне, я придержала Мириам в холле.
– Эй! – шепнула я. – Надеюсь, все в порядке. Твоя мать сегодня… странная.
– Тсс! Тише говори!
«Прости», – показала я губами.
Впервые на моей памяти Мириам выразила свое недовольство. Она поманила меня дальше в коридор, прочь от кухни.
– Вот почему я не хотела звать тебя на шаббат, – прошипела она.
– Почему?
– Сама знаешь. Не надо было тебе вчера наверх подниматься.
– Нельзя сказать, что ты меня из комнаты выставила.
Мы замолчали.
– Прости, – сказала я наконец. – Я же не хочу вбивать клин между тобой и твоей матерью.
– Но ты это и делаешь!
– Ты думаешь, она знает?
– Прямо так, чтобы знала – вряд ли. Но что-то чует. Она женщина умная.
– А тебе не все равно?
– Что именно?
– Что она думает?
– Совсем не все равно. Я ее люблю.
Вот такая любовь мне была непонятна. Не из любви я слушалась мать, на самом-то деле. Это из страха, типа, как человек слушается наказующего бога. В конечном счете я всегда страшилась, что, если не угожу своей матери, она меня раздавит. Но я верила, что Мириам не все равно именно из-за любви.
– Даже если она в корне не права?
– Не права в чем? – спросила Мириам.
– Что две женщины, это… отвратительно.
– Да, даже если не права, – прошептала Мириам. – Но она права.
Меня как в горло ударили. Язык во рту стал толстый и шерстяной.
– Мне сейчас уехать? – спросила я.
– Нет! Это показалось бы странным. Тебе придется остаться.
Я подумала про рабби Йехуду-Лоева бен Бецалеля в цветке каллы. Он говорил, что мы с Мириам – мицва. Я хотела было ей сказать, что нам знаменитый раввин шестнадцатого столетия, загадочный пражский раввин дал свое благословение.
– Окей, – сказала я.
