Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава шестьдесят девятая
Я устроила срочный утренний чай с Аной в кухне. Мне не терпелось поделиться новостями. Мне нужен был свидетель, который поможет серую реальность секса с Джейсом поднять до захватывающего рассказа. Мне нужно было ее товарищеское общение, и более того – ее одобрение было мне нужно.
Кто-то оставил целую половину листового пирога, белого и с белой глазурью, прямо на столе, да еще с листочком, на котором было написано «съешь меня»!
Поглядывая на этот пирог, я изложила Ане все, что случилось ночью. Ничего не пропустила, кроме того, что это я его пригласила прийти. Мне хотелось придать истории вид, будто он был инициатором (в какой-то степени он действительно им был, когда потрогал мою щеку, но не совсем). Я хотела казаться желанной, хотела ее потрясти, восхитить и не выдать ни одного вздоха отчаяния. Это подтвердилось: я была объектом внимания Джейса. И это было главное. Для полноты картины я даже ей сказала, что это он меня просил сунуть ему в зад палец – вот так сильно он хотел, чтобы я оказалась в нем.
– Значит, он гей, – решила Ана, когда я закончила рассказ.
– Нет! – возразила я. – Палец в заднице никак с сексуальной ориентацией не связан.
Мне не понравилось, что она для этого момента рассказа выбирает собственное толкование, для той детали, где я просияла так ярко. Он что, должен был быть геем, чтобы согласиться на секс со мной? Так, на всякий случай? Я для него борода?
Почему она не хочет видеть во мне личность, которая вполне могла ему понравиться?
– Да и вообще, – сказала я, – мы живем в Лос-Анджелесе двадцать первого века. Был бы он гей, так просто был бы себе геем.
– Необязательно, – возразила она. – Я про то, что он – телезвезда. Не забывай, что он должен поддерживать эту гетеросексуальную привлекательность.
– Если бы он искал бороду, то выбрал бы кого-то куда более публичного, кого-нибудь из тех девиц, с которыми вместе снимается. Целые табуны женщин были бы рады с ним замутить. Нет, он типа на меня запал.
Мне самой было противно, что у меня была потребность самоутвердиться. Еще мне было неприятно, что разболтала все детали секса про Джейса – вот эта игра с задницей, его желание, чтобы я огласила его свидетельство о рождении. Не так должен идти девчачий разговор. Я хотела хихиканья, поощрения, возгласов – а не скепсиса. Заговорщицкое товарищество мне нужно было, ходячая дневниковая запись. А тут Ана чуть ли не разозлилась.
– Но ты никак не можешь с ним встречаться, – сказала она твердо.
– Конечно. Я это знаю.
Не могла сообразить, из-за чего она рассвирепела. То ли скорбь по собственному прошлому, то ли ревность. Под левым глазом у нее дергалась кожа, указательный палец постукивал по чашке. Я чувствовала, как она нервничает, вибрирует.
– Я зря тебе рассказала? – спросила я.
– Нет. – Ана не улыбнулась. – Я очень рада, что ты это сделала.
Я сообразила, глядя, как она пьет чай, что мы перестали быть такими похожими. Там, где когда-то были бы зеркалом друг для друга при наших длинных пушистых волосах, сейчас у нас было мало общего. Если она пыталась через меня ощутить секс с Джейсом, это уже не было так просто. Сперва набор веса, теперь волосы – все это опрокидывало ее понятия, какова должна быть женщина, особенно та, которая остановила на себе внимание красивого мужчины из попсового телесериала.
Я уже сорок девять дней не говорила с матерью, но она по-прежнему была прямо передо мной. Глава семидесятая
Вернувшись домой, я увидела на холодильнике записку Джейса:
«Убежал на читку. Было классно. Надо как можно скорее повторить».
Целую, Дж.
Интересно, долго ли он еще тут торчал. Меня удивило вчера, когда он спросил, можно ли ему у меня переночевать. Сказала «да», потому что это казалось проще, чем сказать «нет». Но рано утром он попытался перелезть на мою сторону пообниматься, и мне пришлось три раза изобразить храп, чтобы он отполз на свою сторону.
Я закинула в рот новую жвачку, а старую завернула в записку. Когда я больше ем, то меньше жую, но сейчас опять вошла в режим непрерывной жвачки.
Открыла ящик, оценила запас белковых батончиков. И тут зазвонил домофон.
Класс. Один раз потрогай человеку задницу, и уже никогда от него не отвяжешься.
– Да? – спросила я.
– Привет, – сказали снизу.
Но не Джейс. Это была Мириам.
Я заметалась по квартире, выискивая очевидные следы, что здесь поимели актера из списка С, а может, из списка В. Я нашла красноречивый носок на полу, выбросила в мусорное ведро. В ведре лежал презерватив – спустила его в унитаз. К счастью, Джейс снял простыни и прибрал кровать. Его бабушка была бы очень довольна.
Я растрепала перед зеркалом волосы, бросила их вперед, потом в сторону. А потом впустила Мириам.
Войдя, она остановилась перед дверью.
– Привет, – сказала она.
– Привет.
Было как в первый раз, когда она пришла. Только на этот раз мне не надо было вести ее в гостиную. На этот раз она меня взяла за руку и ввела внутрь. Она стала меня целовать, а не я ее.
– Ты постриглась, – сказала она, перебирая мне волосы.
– Тебе нравится?
– Это так… сексуально.
Мне было как-то нервно, и я предоставила ей лидировать. Она меня отвела в спальню, легла на кровать, поманила, чтобы я легла сверху, но я осталась стоять. Тогда она встала снова, посадила меня на кровать, целуя нежно-нежно, только губами и чуть-чуть кончиком языка, в щеки, в лоб, в шею, в плечи. Я почувствовала ее руки у себя под блузкой, под лифчиком – они схватили меня за груди, будто яблоки собирали, неуклюже, а не чувственно. Тут она спохватилась и на минуту остановилась. Я подумала, не уберет ли она руки, но Мириам лишь сосредоточилась сильнее на правильном прикосновении – вспомнила, наверное, что касания должны быть такими, какие она сама хотела бы ощутить на себе. Она вычерчивала каждым пальчиком кружочки на ареолах, пробираясь к середине, чуть сжала соски, которые уже встали и затвердели ради нее, и у меня перехватывало дыхание.
Еще более неожиданным было, когда она стала процеловывать дорожку мне по животу вниз, а потом, подняв оттуда глаза, спросила:
– Можно?
– Нужно, – сказала я, хотя и боялась.
Но надеялась, что моя вульва ее не испугает, не обратит в бегство, как если бы Мириам была в каком-то трансе, и он развеется, если она увидит мою наготу.
Но нет – ее глаза открылись шире, и она пальчиком стала гладить мне расщелину, делая ровно то, что я для нее делала раньше. Я чувствовала, как сочится из меня влага, и это меня смущало, но я подумала: да отпусти ты себя, чувствуя, как завожусь все сильнее. Все нормально.
Она мягко развела мне губы и пробежалась языком по клитору, дразня его. Представить себе не могла, что она это сделает. Хотелось вдвинуться пахом ей в лицо, крикнуть «Соси, прошу!» – но я осталась неподвижной, я хотела, чтобы все сделала она.
Интересно мне было, какова я на вкус, и такова ли, как она ожидала. Но когда она начала тяжко дышать мне в клитор, мысли кончились. Меня затопило электрическим счастьем.
Мириам ввела в меня средний палец, и я уже не могла сдерживаться, я стала трахать ее лицо в ритме ее же сосательных движений и кончила на нее, заливая ее всю, кончала долго, так долго, что не могла вспомнить за собой другого такого раза.
И быстро отодвинула ее лицо – слишком стало там чувствительно, потом легла снова, закрыв глаза, мирно-мирно. Голова наполнилась пространством, таким обширным, что я и не представляла себе, что могу его в себе заключить.
Мириам закурила. Я стала жевать кусок никотиновой жвачки. В окно дунул ветерок.
Глава семьдесят первая
Утром Мириам лежала в моей постели натурщицей Рубенса – волосы разметались по подушке, безмятежное тело на простыне.
– Доброе утро! – сказала я.
Она обняла меня двумя руками, сказала шепотом «доброе утро» и потянула меня на себя сверху.
Я посмотрела на часы.
– Ой! Мне быстро-быстро надо под душ и на работу. А ты оставайся здесь!
– Нет, не ходи! – ответила она. – Останься со мной.
Я посмотрела на розовые щеки, на пухлые алые губы. Она могла меня просить о чем угодно – я на все была готова.
– Ладно.
Я позвонила в офис сказать, что болею. Ангиной.
Трубку сняла Ана, и пока я грустным голосом сообщала о своей болезни, Мириам пыталась целовать меня мокрыми губами.
– Прекрати! – зашипела я на нее.
– Что там делается? – спросила Ана.
– Да ничего, – ответила я. – Температурю, немного крыша едет от этого.
– Ага-ага, – сказала она.
Я знала: она решила, что я в постели с Джейсом.
Когда я повесила трубку, Мириам мне сказала, что хочет пойти в «Дуфиз» и устроить нам небольшой пир.
– Я с тобой.
– Ты оставайся в постели, – велела она. – Дай мне. Я хочу это для тебя сделать.
Я смотрела, как она встает, наслаждаясь видом ее обнаженного тела со спины: ниспадающие складки и задница как отдельная планета. Я бы написала ее портрет, если бы умела рисовать. Я бы вырезала ее из камня, если бы умела ваять. Я бы сделала тысячу идолов Мириам и поклонялась бы каждому из них. Но умела я только сидеть и глупо улыбаться, думая об этом. Мне хотелось остановить время прямо сейчас, когда она вот-вот уйдет, чтобы снова ко мне вернуться.
Услышав, как закрылась наружная дверь, я запустила в голове слайд-шоу про будущих Мириам и Рэйчел. Вот Мириам сидит на унитазе в нашей общей квартире, даже не закрыв дверь, и журчит струйка. Вот Мириам и Рэйчел на каникулах в русском лесу, собирают грибы. Мириам – сиделка, подающая варенье, мороженое и чай с медом заболевшей Рэйчел. Мириам в синем пальто и шапочке под цвет возле торгового центра пригородной нью-джерсийской зимой. Мириам с ножом в руке готовится вынести вердикт моей первой попытке приготовить стейк с перцем. Мириам, мать семейства, держит свечи во главе длинного стола – хотя наших детей у меня не получилось изобразить. Мириам и Рэйчел, две старухи, играют в маджонг в «Бока Ратон» и читают бумажки из печений с предсказаниями.
Она вернулась и принесла целый пир: шоколадные пончики, бублики, сливочный сыр и копченый лосось. И горячий шоколад. Я лежала на кровати, смотрела, как она все это разворачивает, и думала: мама. Нет, сестра. Потом еще подумала возлюбленная и подруга, но ни одно из этих слов не было полностью точным.
Завтракали мы в постели, голые. Мириам кормила меня, а я ее. И я думала: что, если я ей когда-нибудь скажу, какой я была раньше, с расстройством пищевого поведения, все эти годы? Думала: поймет ли она? Я чувствовала, что опасно было бы делиться реальными подробностями этой болезни, что это отравит то удовольствие, с которым мы вместе едим. И другие слова я тоже не вспоминала по тем же причинам. Мне не хотелось ставить диагноз нашим отношениям. Слова «девушка» я не употребила – в конструкциях типа «теперь ты моя девушка?» Я не стала спрашивать «Кто мы друг другу?»
Она едва успела доесть, как я на нее залезла. Стала скользить по ней, крепко прижимаясь к ее промежности своей. Я воображала, что наши клиторальные капюшоны соединяются, клиторы целуются при каждой фрикции. Глянув на ночной столик, я увидела глиняную фигурку: завитки розового, синего, желтого и зеленого. Глаз у нее не было, но она мне подмигивала. Рта тоже не было, но она улыбалась. Глава семьдесят вторая
Весь день мы дремали. Мне снилось, что я стала большая, как Мириам, мы с ней летаем на золотом драконе, а он выдыхает свет и пар. Мы проплываем над вывеской Голливуда, парим над обсерваторией Гриффитс-парка, две величественные толстые женщины у всех на виду. Мы обе одеты в одинаковые длинные черные шелковые платья – как то желтое, которое было на Мириам в тот вечер, когда мы ходили в китайский ресторан, только черные. Мы обе накрашены одной и той же помадой Ruský Rouge. И помада всюду размазана по всем соломинкам, звездам, вилкам и лунам и конфеткам и киноэкранам и телевизорам и домам и деньгам всего мира. Мы передаем эту помаду из губ в губы, открыто, пусть видит весь мир. Мы заводим одинаково мужчин и женщин, мужчины хотят нас, женщины хотят быть нами. Они завидуют нашей роскошной свободе. Мы – двойное зеркало, отражающее их скрытые желания. Зеркало, обрамленное позолоченным бамбуком.
И мы целуемся между глотками из «Чаши скорпиона». Мы целуемся, откусывая курятину в кунжуте. А в облаках на огромном пироге с зеленым луком сидит рабби Йехуда-Лива бен Бецалель.
И кивает одобрительно.
– Так это в самом деле! – говорю я ему.
– В самом деле, в шмамом-шмеле – какая тебе разница? – ответил он. – Не смотри в зубы дареному коню. Есть эманации бога, которые мы видеть не можем. Важно, что ты их чувствуешь.
– Но я хочу знать!
– Ты думаешь, кто-нибудь знает? Мать любит то, что видит она в своем дитяти. Люди любят миф о родине. Ты любишь свою Мириам.
Я ему протянула Ruský Rouge. Он написал на небе слово ЖИЗНЬ, потом, играя, запустил мне в голову печенье с предсказанием.
– Вот что запомни, – сказал он. – Мир духовный и мир физический идут рука об руку. Глава семьдесят третья
Когда я проснулась, Мириам играла моими обрезанными волосами.
– Скоро закат, – сказала она. – Мне надо домой ехать на шаббат.
Я и забыла, что сегодня пятница. На часах было 16:27. Мне не хотелось расставаться с Мириам, я взяла ее за руку на секунду – и отпустила. Просить, чтобы она меня взяла с собой, я не могла – не была там желанным гостем. Вот если бы изменить реальность, чтобы она все это включала: миссис Швебель, свечи, хала, пение, вино и мы с Мириам, как это было. Но лучше я останусь в постели и буду мечтать о Мириам, чем буду с ней вместе в мире, где мы должны притворяться, будто физически мы друг другу чужие.
– А когда ты вернешься? – спросила я.
– Завтра вечером. Как только солнце зайдет.
Я испугалась: ситуация была совершено мне неподвластной.
Я взяла с ночного столика глиняную фигурку, надеясь, что она придаст мне храбрости, но страх не проходил. И тогда я отдала фигурку Мириам.
– Что это? – спросила она.
– Подарок, статуэтка. Это я вылепила.
– Она, что ли, меня изображает? – спросила Мириам.
Вопрос был для меня неожиданный. Я помолчала секунду, гадая, как следует ответить.
– Да, – решила я наконец. – Это ты.
– Ботинки не такие, – засмеялась она.
– Я знаю. Зато волосы правильные.
Глава семьдесят четвертая
Вечером в субботу я пошла в «Дуфиз» и закупила еду для очередного невероятного пира: бублики, сливочный сыр, салат с муксуном, нарезанные помидоры, засахаренный миндаль, мятные шоколадки. Вроде молочного пира, как дедушка с бабушкой устраивали после Йом-кипура для разрешения поста, и я знала, что Мириам это все понравится. Мне нравились отголоски прошлого, как еда пробуждает уснувшие воспоминания. Домой я шла, когда еще было светло. И стала дома ждать захода солнца.
В 19:30 небо потемнело полностью, а Мириам не приехала. Я начала беспокоиться. Она передумала приезжать? Родители не пустили? В этом ее временном отсутствии я уже со страхом видела постоянное. И ничего не могла сделать, только лежать на кровати и таращиться в потолок. Странно, как это мысленно мы так легко путешествовали сквозь пространство и время, а вот просто быть вместе сейчас не могли. Мои картины будущего, те слайды, что я позволяла себе мысленно смотреть, стали таять, выцветать. И скоро единственным источником света остались мои тикающие часы.
Я положила на себя подушку, стараясь восстановить ощущение Мириам. Она была – дыхание, стоны, бедра. Я могла в какой-то степени повторить ощущение ее дыхания, дыша себе в руку, воспроизвести ее стоны, повторяя их в подушку, но бедра ее у меня не получалось почувствовать: ни с помощью подушки, ни трогая собственные – которые, как я и боялась, стали шире, но сейчас я поняла, что и близко недостаточно широкими.
Я вспомнила историю про деревья – про женщину, которая предпочла соснам собственную родню. Но я так ясно ощущала направленное на меня благословенное желание Мириам.
Выглянув в окно, я увидела, что на газоне в темноте что-то движется. Это какая-то женщина выгуливала собаку. Мириам будет с минуты на минуту.
В 21:15 я встала и намазала себе бублик сливочным сыром. В 22:08 съела еще один. В 23 замотала огромный брусок сливочного сыра пищевой пленкой и сунула в холодильник. Закрывая дверцу, вспомнила, как в детстве спросила у матери, можно ли мне в одной ложке попробовать сахар и сливочный сыр.
Она сказала, что где-то через месяц смогу, если привес на ежегодном педиатрическом осмотре окажется в порядке. Но мне не терпелось, и потому я, когда она была в душе, сунулась в кладовку и в холодильник и сделала себе сама. Это получилось как маленький, красиво-зернистый чизкейк. Я дождаться не могла, когда наконец вырасту, буду жить в своей, только своей квартире и смогу есть и сливочный сыр, и сахар когда мне вздумается.
Через пару дней мать заметила в контейнере с сыром крупинки сахара. От нее ничего не укрывалось.
– Мне что, замки повесить на холодильник и кладовую? – спросила она.
Но ведь сейчас у меня своя квартира, и я могу делать что захочу.
Вытащив снова сыр из холодильника, я сорвала с него обертку. Потом в кухонном шкафу стала искать сахар. Его у меня не было, но были пакетики сахарозаменителя.
Опустившись на колени, я высыпала несколько пакетиков на этот большой кусок. Пальцами вычерпала кусочки. Подумала было размять их и вылепить из них что-нибудь, как из той массы в кабинете доктора Маджуб. Вылепить из сливочного сыра женщину, произнести молитву, и женщина передо мной появится? Выколдовать себе Мириам из молочного продукта? Подумала, не спеть ли «Эц Хаим», но вместо этого просто сказала «аминь» и засунула кусочки в рот один за другим, будто принимала просфору, только еврейскую. Мириам не приходила. Все между нами было кончено. Я стояла на коленях, никого со мной не было, но было чувство, что за мной наблюдают. Глава семьдесят пятая
Утром в понедельник, по дороге на работу, я получила подряд несколько сообщений от Джейса.
«Позвонить можешь?»
«Позвони, когда сможешь»
«Позвони мне»
Он вообще понимал, что мне работать надо? Не все получают деньги за валяние в постапокалиптической коме.
Когда я добралась до своего стола, на компьютере была записка от Офера:
!Рэйчел, немедленно зайди ко мне!
Я вошла к нему в кабинет, и он мне показал на стул. Потом встал, захлопнул дверь и стал вокруг меня расхаживать.
– Вот хотелось бы мне знать, – сказал он, – почему тебе так на меня наплевать?
– Мне совсем не…
– И почему тебе так наплевать на все, что я тут построил? На эту нашу рабочую семью. На нашу культуру работы?
– Я не совсем понимаю, к чему ты ведешь.
Но я боялась, что совершенно точно понимаю к чему.
– Не морочь мне яйца, Рэйчел! Ты вообще понимаешь, как тебе повезло? Могла попасть на работу в «Менеджмент-180», где единственные ценности компании – это пакетные сделки и взаимозаменяемость агентов! Могла где-нибудь сидеть отвечать на письма!
Он брызгал слюной, капелька попала мне на руку. Я ее вытерла об диван.
– Джейс мне все рассказал, – сообщил Офер.
У меня сердце упало. Я поняла, что все, мне абзац.
– Ты уволена с этой минуты за нарушение условий контракта.
– Но…
– Нарушение этическое, без выходного пособия. Ты меня очень разочаровала.
– Погоди, – сказала я. – Ты даже не хочешь выслушать точку зрения другой стороны?
Если честно, не было у моей стороны точки зрения. Я трахнула Джейса, а это было нарушением контракта. Интересно, а контракт Джейса остался в силе? Наверное, ему было разрешено трахать нас всех. И никакие беды ему, конечно, не грозили.
– У тебя полчаса на сбор вещей.
Я чувствовала себя оплеванной, к глазам подступили слезы. Я встала, чтобы уйти.
– А я так ценил твой свежий взгляд, – грустно добавил Офер.
Тут я чуть не расхохоталась. Какой, к черту, взгляд? Не было у меня никакого взгляда.
Мне хотелось сказать: «Это такой у тебя был способ поддерживать гегемонистскую структуру власти в матрице привилегий, связанных со славой. И еще это была феминизация нищеты, Офер».
Вместо этого я только ответила:
– Мне очень жаль, что так вышло.
Глава семьдесят шестая
Джейсу я позвонила из кабинки офисного туалета. Он ответил с первого звонка.
– Мудак! – сказала я ему. – Ты не мог не знать, что меня с работы выгонят!
– Рэйчел, я могу все объяснить…
– Ты хуже «Ти-Эм-Зед»[18]!
– Послушай, когда Офер мне позвонил, было восемь утра, я едва глаза продрал. Думал, что он насчет той рекламы, что я делаю для «Эмерикен экспресс». Я там ломаю характер, чтобы тазер зарядить… неважно. Он меня в лоб спросил, спали мы с тобой или нет.
– Он вот так прямо тебя спросил?
– Да! Я смешался, запаниковал. Решил, что ты ему рассказала, и я влип. Ну, я и сказал правду.
– С чего бы я стала ему это говорить?
– Не знаю. Но он знал, как я понял. И когда я ему сказал, он мне говорит, что с тобой еще не разговаривал, и тут я про себя говорю «ой, блин!»
– Значит, кто-то из твоих кретинов-шестерок разболтал.
– Нет! Я никому не говорил.
Я не совсем поняла, оскорбиться ли мне его скромностью или быть за нее благодарной. Но я знала, что он говорит правду. Во-первых, не слишком он хороший актер. Это я здесь вела себя нечестно. Это я им воспользовалась, чтобы поднять свой статус в чужих глазах, показать Ане, что я все еще желанна. Это я с ней сплетничала, как его трахнула.
И тут до меня дошло. Это Ана Оферу сказала. Глава семьдесят седьмая
Когда я подошла к столу Аны, она висела на телефоне с секретарем клиента. Я держала коробку со своими кактусами, кружками и теплой курткой. Коробку я поставила на пол и откашлялась. Но Ана на меня не посмотрела.
– Съемки перенесли на двадцать седьмое, так что с ее графиком согласуется, – говорила она. – В два тридцать дня, я пошлю извещение.
Я шагнула к ней.
– Они полностью гримируют и причесывают. Но она должна приехать без косметики. Будут три парковочных пропуска – для нее, для вас и для рекламщика. У каждого должно быть какое-нибудь удостоверение.
Я шагнула ближе.
– Райдер они получили. Службы доставки обеспечат минимум два варианта низкоуглеводного ланча.
Я сделал еще шаг, практически уперлась в нее. Наконец-то Ана на меня посмотрела.
– Работы по горло, – шепнула она. – Можешь подойти позже?
– Это ты, сука, ему сказала! Глава семьдесят восьмая
На пятьдесят третий день детокса я сломалась и позвонила матери.
Интересно, есть ли какое-то особое значение у числа 53? Я погуглила «53 еврейское число значение» и ничего не нашла, только информацию о числе 36:
«Число 36 святое, потому что равно удвоенному числу 18. В еврейской нумерологии число 18 означает „хая“, что значит „жизнь“. Число 36 святое, потому что равно двум жизням».
Класс. Так, может быть, Бог хотел, чтобы я матери позвонила в 36 дней?
Телефон у матери звонил, пока не включилась ее голосовая почта. На Восточном побережье была глубокая ночь, и я знала, что мать будет спать. Я ей не сказала, что меня сегодня уволили. Не сказала, что у меня сердце разбито. И про детокс тоже говорить не стала. Сказала просто:
– Привет, это дочь. Звоню просто сказать привет. Буду завтра в доступе.
И повесила трубку.
Потом заплакала. Больше всего на свете, больше чем когда-либо мне хотелось тотального объятия, объятия бесконечной матери, абсолютной, божественной. Мне хотелось утерять собственные острые края, слиться с женщиной, войти в зародышевый мешок и в нем истаять. Я хотела любви бездонной, безусловной, с нулевыми последствиями. Хотела бесконечный йогурт, мистический материнский йогурт, и чтоб его было немереные количества и абсолютно без вреда для меня.
Но бесконечного не бывает на свете, у каждой чашки есть дно. Мы с Мириам свою исчерпали. Определенно закончилось мое время во чреве, резко и сурово, в холодной больнице, под ярким светом, в паре чужих рук, в парящем сознании. Женщина, носившая меня в себе девять месяцев, стала чужой. И даже у женщин, чьи матери любят их без всяких условий, любовь тоже исчерпывается до дна.
Но я все еще ее хотела. Я хотела любви, не зависящей ни от чего конечного. Все всегда говорили, что ты сама должна ее себе дать. Само-любие, само-любовь. Что это вообще значит?
Доктор Маджуб все время повторяла: «Будьте себе матерью, родительницей будьте себе».
Это казалось невозможным. Я понятия не имела, как быть мамочкой, тем более – матерью самой себе. Да, но дочерью? Вдруг окажется возможно мне быть самой себе дочерью?
Это казалось осуществимее. Я подумала, не содержит ли вселенная в своей кругообразности и мою дочернюю суть. Может быть, я и существую в ней все время, и все время как дочь, только надо меня разбудить в этом качестве. Если я не могу быть собственной матерью – по крайней мере, такой, какую имеет смысл иметь, – может быть, я смогу быть собственной дочерью?
– Доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька, – услышала я свой голос примерно откуда-то из гортани, чуть пониже адамова яблока.
– Доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька, – повторила я и почувствовала, как обняла себя руками.
Потом села на деревянный пол и стала себя укачивать. Потом передвинулась на диван, потому что там мягче, и стала укачивать себя там.
– Доченька, прости меня, – говорила я со слезами на глазах. – Прости, что из-за меня чувствовала, будто я тебя бросила.
– Ничего, мать, ничего, – отвечала я. – Ты же всегда была здесь, просто я не знала, как тебя найти.
Я слышала, как сама с собой разговариваю, и думала, не поехала ли у меня наконец крыша.
– Доченька-доченька-доченька-доченька-доченька-доченька, – говорила я.
– Да, мама, – отвечала я. – Обещай мне, что никогда больше не исчезнешь. Убеди меня, чтобы я всегда знала: ты здесь, со мной. Покажи мне, как делить с тобой радость, покажи, что тебе приятно будет делить ее со мной.
– Доченька моя! – сказала я. – Ты забудешь, что я здесь. Так свойственно это человеку – забывать. Но ты снова найдешь путь ко мне, потому что я всегда здесь. И мир будет ранить тебя снова и снова. И ты сама себя будешь ранить снова и снова. И когда это случится, ты вспомнишь меня снова и снова. И ты рухнешь на колени, ты обнимешь себя, и снова и снова станешь ты собственной дочерью.
