Текст книги "Вскормленная"

Автор книги: Мелисса Бродер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава шестьдесят третья

Мне очень хотелось порадоваться субботнему обеду шаббата, когда вокруг стола собрались все Швебели. Но у чолнта на этот раз был другой вкус, попроще. Его трудно было проглотить. Я даже задумалась, было ли это блюдо вообще вкусным когда-нибудь.

– Гляньте на моего солдата, – сказал миссис Швебель, ероша волосы Адива. – Делает работу Бога, духовно и физически.

Как она себе представляет, что делал Адив в Израиле? Откуда она так хорошо знает, что думает Бог – о солдатах, об оккупации?

– А мы уверены? – сказала я себе под нос.

Сидящая рядом Мириам пнула меня под столом. Но миссис Швебель меня услышала.

– Прошу прощения? – спросила она.

– Да нет, ничего, – ответила я.

Сидящие за столом замолчали. Все смотрели на меня, я чувствовала, как на висках у меня бьется пульс.

– Пожалуйста, Рэйчел, повтори, – спокойно попросила миссис Швебель. – Мне бы хотелось знать, что ты сказала.

Я сделала глубокий вдох. Кусочек еды, застрявший в зубе, вылетел и попал мне в глотку, в приступе моего кашля попал обратно в рот, и я его проглотила.

– Я, наверное, просто заинтересовалась, откуда мы знаем… ну, в смысле, знаем точно, чего хочет Бог.

– Бог хочет, чтобы государство Израиль было защищено, – ответила она. – Ты не считаешь, что Бог хочет защиты Израиля? Не считаешь, что Бог хочет его процветания?

Что я натворила?

– Я только имела в виду… в смысле, мне трудно поверить, что Богу хорошо, когда люди страдают. Ну, понимаете, вот оккупация, вот это все, положение в Газе, и вообще.

– Ты бывала в Газе? – спросила миссис Швебель.

Я отрицательно покачала головой.

– Да, я так и думала. Ты ведь нам говорила, что в Израиле никогда не была.

– Вы правы, – согласилась я.

– Ну и окей.

Удовлетворенная этим разговором, она вернулась к еде.

«Держи язык за зубами», – сказала я себе.

«Ладно, ладно», – ответила я.

– А как же история? – услышала я собственный голос. – Что это за Бог, которому радостно видеть, как сотни тысяч людей выгоняют из домов?

– Рэйчел! – сердито сказала Мириам.

Она прикусила ноготь указательного пальца. Я увидела, что у нее ногти большого и безымянного тоже обгрызены до мяса. Когда она начала ногти грызть?

Тут мне стукнуло в голову, что Мириам вообще может не знать об изгнании палестинцев. Могла просто об этом никогда не слышать. Меня в моем еврейском образовании этому тоже не учили.

Мистер Швебель посмотрел мне в глаза – кажется, он понял, о чем я говорю. Потом быстро опустил взгляд к тарелке и стал накалывать на вилку кусочек говядины.

– Есть одна вещь, которую палестинцы называют «накба», – сказала я. – Это когда их выгнали из домов и отправили в изгнание – когда Израиль стал государством. Это как-то создает новую точку зрения на независимость Израиля. Меня учили, что палестинцы пошли на нас войной, но я не думаю, что это так было. Если тебя вышибут из дома, а ты дашь сдачи, это не значит, что ты начал войну. Ты всего лишь защищаешь свой дом.

Наступило молчание. Адив встал и вышел в ванную. Мириам все так же грызла ноготь указательного пальца. Я подумала, уж не от меня ли она переняла такую привычку.

– Это не так, – сказала миссис Швебель. – Не знаю, откуда ты взяла такие сведения, но это неправда.

Я никогда не была хорошим спорщиком, и никак не могла назвать источник, откуда взяла сведения. В основном из интернета. От «Студентов за свободу Палестины». Споры между обкуренными студентами на вечеринках в колледже. Наполовину из аудиокниги «Обсуждаемые „вчера“: израильско-палестинский конфликт простыми словами».

– В каком пункте? – спросила я. – Они там не жили прежде? Их не вышибли с их земли? Или в том, что если некто пытается вернуть то, что ему принадлежит, это не нападение, а оборона?

– Во всех пунктах. Эта земля принадлежала Британии и никому другому. Палестинцам она принадлежала не больше, чем христианам, которые там жили. Британцы отдали ее нам. Как возмещение за холокост, потому что нам некуда было идти, и никогда больше не должно было быть так, чтобы нам было некуда идти.

– Но ведь там жили палестинцы.

– Так их переместили, – сказала миссис Швебель. – И что? Это уже история.

– История?

– У них было полно времени замириться. Им дали землю при разделении, и это они решили ее не принимать. Они решили оставаться и драться. В эту войну они втянули весь остальной арабский мир. И вот в чем суть: если арабский мир так переживал насчет палестинцев, почему он им из своей земли ничего не выделил? Почему Египет, так любящий палестинцев, не отрезал им кусочек своей территории? Потому что Египту на палестинцев на самом деле наплевать. Это чистый антисемитизм.

– Ну, я про это не знаю, – ответила я.

– Про что не знаешь? Что история принадлежит победителю? А не хочешь ли ты отдать прямо сейчас свою квартиру? Земля, на которой ты живешь, принадлежала когда-то коренным американцам, но я не вижу, чтобы кто-нибудь сейчас такое предлагал. И только когда речь заходит об Израиле и евреях, поднимается вонь. Потому что это причина ненавидеть евреев.

Я не знала, что на это ответить.

– Арабскому миру совершенно наплевать на палестинцев, иначе бы им немножко своей земли выделили бы. Весь Израиль размером с Нью-Джерси. Почему мы должны поступиться тем, что наше по праву?

– По праву ли?

Она не услышала моего вопроса.

– Люди становятся на сторону палестинцев только потому, что ненавидят евреев. И это правда. Правда о каждом, кто считает, будто у Израиля нет права на существование.

Теперь я замолчала. Адив оставался в ванной. Мириам взяла бокал, глотнула воды. У нее кровоточила кутикула, и на меня Мириам не смотрела.

– Позволь тебя спросить, – продолжала миссис Швебель, – ты ненавидишь себя? Потому что иной причины я не вижу, чтобы встать на сторону чужих против своих. Мне кажется, что да. Ты ненавидишь себя, по-другому быть не может, иначе зачем тебе идти против своего народа?

– Не знаю, – ответила я. – Может быть, и ненавижу. Но я знаю, что вопрос этот сложнее. Я просто хочу знать, что правильно, что правда о происходящем в этой части света. У меня чувство, что я этой правды не знала и не знаю.

– А нашу семью ты ненавидишь? Нас?

– Конечно, нет! Конечно, нет у меня никакой ненависти, мне очень радостно у вас. Я благодарна, что меня приняли. Мне нравится, как вы готовите, нравится ощущение этого дома и как вы мне оказали гостеприимство как еврейке.

– Может быть, это было глупо – принять тебя вот так с распростертыми объятиями. Ты решила, что так и надо. Ты думаешь, что Израиль – это такая идея, которую можно вертеть так и сяк. Но ты не знаешь, что было, когда он не существовал, когда нигде, никакой родной земли не было для евреев. Как ты себе представляешь тогдашнюю жизнь? Нет, я думаю, ты не можешь не ненавидеть себя. Более того, ты наверняка ненавидишь и нас.

– Нет, – сказала я. – Это не так, я не ненавижу вас. – Набрала в грудь воздуху, потом ладонью накрыла руку Мириам – ту, что кровоточила. – Я полюбила вас с того самого дня, как увидела, – сказала я, глядя миссис Швебель прямо в глаза.

Мириам вытащила руку из-под моей, и я тут же поняла, что не надо было мне этого делать.

Это было не то, что я планировала. Я проявила храбрость, но не мне тут надо было быть храброй. Я храбро выступила в чужой семье, на чужой территории, не на своей. Я предъявляла права на ту, которая не хотела, чтобы на нее предъявляли права. И храброй я была на липовых условиях. Своей матери я бы никогда ни слова о Мириам не сказала.

– Я думаю, вам следует уйти, – сказала миссис Швебель.

– Простите, – ответила я. – Простите меня, пожалуйста.

Я чувствовала, как подступают слезы. Мириам ни слова не сказала в мою защиту, но я не знаю, каких слов могла бы я от нее ожидать. Будь я на ее месте, я тоже не знала бы, что делать.

Мистер Швебель встал из-за стола. Аяла вышла из кухни вслед за ним.

– Вы испортили шаббат, – сказала миссис Швебель. – Я снова вежливо вас прошу: будьте добры уйти.

Мириам наконец посмотрела мне в глаза.

– Я очень, очень прошу прощения, – сказала я ей, потом посмотрела себе на руки.

От ее пальца на моей ладони остался крошечный мазок крови, размером с ресничку.

– Уйди уже, – ответила Мириам.

Глава шестьдесят четвертая

По дороге домой от Швебелей я проезжала барбершоп. Притормозив, я выглянула, потом припарковалась и вышла.

– Хочу очень короткую стрижку, – сказала я парикмахерам.

Их было двое, оба красивые ребята, темноволосые и темноглазые. Один был высок, из-под очень низкого V-образного выреза футболки выглядывали хорошо развитые грудные мышцы. Второй был на пару дюймов меня выше, с густыми курчавыми волосами и банданой, как у футболиста. Оба сильно пахли одеколоном, каким-то с пачули.

– Да ни за что! – сказал который с вырезом. – Вы с ума сошли! Такую красоту губить!

– Только подровнять, и будет отлично, – поддержал футболист.

– Вам клиент нужен или нет? – спросила я.

Тот, что с вырезом, фыркнул, прокашлялся.

– Ладно, что уж. Садитесь.

Он показал на парикмахерское кресло перед собой и дважды щелкнул ножницами.

– Так какую именно стрижку вы хотите?

– Не такую, как у вас.

У него была стрижка типа под Цезаря: очень короткие волосы зачесаны вперед в зачаток челки.

Он не улыбнулся.

– Хотите их оставить подлиннее? – спросил он. Давайте сделаем длоб? Это длинный боб, сейчас очень модно.

– Нет.

Я вывела на экран телефона фотографию двух оставшихся «Бисти бойз» и показала на Ад-Рока.

– Вот так сможете?

Я себе представила, как Мириам меня хватает за загривок, и как эта волосня будет ощущаться в ее пальцах. Представила себе, как она меня за уши тащит к собственной промежности и убирает вихор со лба, пока я ее лижу.

– Могу, конечно, – ответил он.

Но не шевельнулся.

– Окей, так сделайте.

Закрыв глаза, я ощущала, как его руки прочесывают мне волосы, потом отделяют часть их направо и расчесывают. Когда я открыла глаза и посмотрела в зеркало, еще ничего не произошло. Волосы были такими же. Но я, глядя в собственные глаза, почувствовала, будто я уже меняюсь и на меня смотрит другой человек.

Он быстрыми движениями провел ножницами вокруг моей головы, и я увидела, как мои длинные завитки падают на пол. Но я уже чувствовала, что это чьи-то чужие волосы, не мои. Мне представилось, будто это пейсы рабби Йехуды-Лива бен Бецалеля.

Снова закрыв глаза, я стала слушать гудение электрической машинки, а про себя мычала «Осех шалом» – старую версию, которую знала. Ощущая дикий прилив.

И продолжала ее мычать, когда садилась в машину. Прошло уже несколько минут, как парикмахер кончил меня стричь, но сожалений у меня не было. Из зеркала на меня смотрела сексуальная женщина с лисьей физиономией. Мне понравилась моя длинная шея. А не похожа ли я на картофелину? Нет, голова отличной формы.

Я завела машину, снова посмотрела в зеркало и увидела у себя за спиной перелив цветов: розовый, синий, желтый, зеленый. Обернулась и посмотрела на заднее сиденье.

– Что за черт?

Там, как будто она была со мной все время, да и сейчас решила сопровождать, лежала та самая глиняная фигурка. Глава шестьдесят пятая

Первая мысль была – выбросить ее в окно, но нет. Что, если она вернется, как зомби в «Дышащих»?

Я решила, что ее сожгу. Купила в «Севен-илевен» зажигалку, но, видимо, глина оказалась несгораемой. Я только руку себе опалила.

Тогда я решила нагреть ее до смерти в микроволновке, но когда приехала домой, взяла ее вместо того с собой в кровать. И лежала на своих грязных простынях рядом с ней и плакала. А она пахла детской присыпкой.

Не знаю, плакала я по Мириам, или от странности, что снова нашла эту фигурку, или по отсутствующим волосам.

Сердце твое ранено – что с того? Я все эти пьесы видела, должна была быть готовой. Любовь проходит. Но вот чего я не знала – это каким счастьем ощущается любовь, пока она есть – как будто гимн звучит, проходя через меня. Или, если у евреев нет гимнов, то мелодия. И мое тело двигалось, подчиняясь ей, как умело. Но я не смогла удержаться.

Потрогала голову руками. Отметила, что теперь кожа головы ощущается ближе. И приятно было, что теперь я себя хоть так могу утешить, кожа к коже, близко-близко.

Я долго еще почесывала голову и плакала. Потом встала, подошла к зеркалу, распушила волосы – то, что от них осталось, отводя их то вперед, то назад. Так было лучше – нарочно растрепанные, а не замершие жестко под гелем, как оставил их парень-с-вырезом. Даже, наверное, симпатично вышло. И классно было, когда я их зачесала направо и растрепала слева и сзади. Повторение прически серфера, когда я все волосы сбросила вперед и растрепала спереди.

– Панкуха, – сказала я вслух, сама себе показала палец и послала воздушный поцелуй.

В животе ощущалась пустота, там что-то попискивало, будто плакало. Я позвонила в закусочную на нашей улице, сляпанную под пятидесятые, и заказала сыр на гриле, жареную картошку, шоколадный милкшейк и диет-колу. Заказывая, продолжала играть волосами перед зеркалом.

– И что мы думаем? – спросила я глиняную фигурку.

Она молчала.

– Что с тебя толку? – сказала я ей.

И все же я ее взяла с собой на улицу. Шла по улице, а она болталась у меня в руке – девочка несет своего любимого пупсика. Люди на меня оглядывались. Интересно: это из-за новой стрижки, или у меня глаза заплаканы, или в руке зажата разноцветная глиняная фигурка?

А одобряют ли они мой вид, мне было плевать. Глава шестьдесят шестая

– Рэйчел, черт побери! – сказал Офер, увидев мои волосы.

Не знаю, было это «черт побери» в хорошем смысле или в плохом, но, кажется, все же в плохом. Тем не менее он быстро взял себя в руки. Я видела, как он себя мысленно выпорол, видимо, вспомнив выражение «бодишейминг».

– Я вижу, ты постриглась, – начал он снова. – Выглядит – мощно! Вот приятно смотреть, как ты сама делаешь себя сильнее.

«Заткнулся бы ты к хренам», – подумала я.

– Угу, – согласилась я, заталкивая глиняную фигурку к себе под кресло. – Мощное ощущение.

Фигурку я привезла с собой в офис и держала на коленях, трогая левой рукой, пока печатала правой. Сейчас я чувствовала свою с ней соединенность – как ребенок с любимым одеяльцем, или как некоторые люди говорят, что с кристаллом сроднились. Прикасаясь к фигурке, я чувствовала, что могу удержаться от слез.

НОР-Эндрю про мои волосы ничего прямо не сказал. Но я видела, что несколько очков у него заработала: стала выглядеть больше «инди», наверное.

– Видела когда-нибудь «Лососевое варенье»? – спросил он. – Датский, про молодежное движение в семидесятых. Смотрел в этот уик-энд. Трагикомическое исследование порнографии, меланхолии и националистического конформизма.

Тут подошла Ана.

– Рэйчел! Что ты сотворила со своими волосами?

Она издала звук, похожий на козлиный смешок.

– Отрезала, – бросила я небрежно.

– Вижу. Вид такой… достаточно интересный.

– Чем же? – спросила я.

Она подошла ближе к моему столу:

– Ты немножко похожа на… ну, с этими волосами и с костюмом, ты получаешься похожа… – она запнулась, потом договорила шепотом: – На лесбиянку.

Я промолчала.

– Не то чтобы это плохо. Но то ли это, чего ты хотела?

Мне жаль было, что я не могу заплакать, пожаловаться. Мне хотелось, чтобы она обняла меня, утешила, усадила к себе на колено и покачала, прижимая к пышной груди, погрузила в этот белый цветочный аромат. Мне хотелось доброты, мудрости, бесконечного понимания. Чтобы меня помамкала женщина, которая только ко мне добра. То есть чтобы она была совсем не та женщина, которой она является.

Глава шестьдесят седьмая

– Меня вполне устраивает уклоняться от близости, если близится моя смерть, – сказала я в микрофон.

Вернулась я в «Это шоу – отстой» в попытке добыть себе капельку серотонина на выпавшем мне пути природных катастроф. Шоу теперь происходило два вечера в неделю, и в мое отсутствие меня загнали в нижний, средовый слот. Я надеялась, что, если смогу реально остановить конкретно на меня ползущий пласт оползня, меня могут повысить обратно до четвергового. Учитывая, как я сейчас себя чувствовала, я много чего могла сказать о гибели или уничтожении.

– Кто-нибудь еще тут надеется на быструю безболезненную смерть? – спросила я.

Очень мало кто среагировал. Быстрая и безболезненная смерть в популярности уступала вопросам, действительно ли человек приехал с Восточного побережья.

– По-моему, так это безобразие, когда злые люди умирают мирно и во сне, а хорошие люди страдают много лет, – говорила я. – Это как, типа, проверь свои привилегии смерти.

– Проверь свои привилегии смерти! – выкрикнул кто-то с места.

Это был Джейс.

Потом он нашел меня у стойки. Я пила пиво, обычный «Гиннесс» – даже не легкое, когда он хлопнул меня по плечу.

– А, привет, – сказала я.

– Ты сегодня классно выступала, – сказал он. – Такой я тебя еще не видел.

– Спасибо, но это была не я. Всего лишь почти-я.

– Как это?

– Неважно. Не ожидала тебя здесь увидеть. Я думала, ты на съемках второго сезона, в Ванкувере.

– Лиама ввели в кому.

– Сочувствую.

– Ничего, все путем. На два эпизода. Когда это ты постриглась?

– Пару дней назад.

– Классно, мне нравится. У тебя вид реально резкий, или как-то так…

– Что ж, спасибо.

– Нет, я серьезно, отлично выглядишь. И совсем по-другому. Вероятно, такая у тебя эстетика души.

– Чего?

– Термин моего временного коуча. Когда твой внешний вид и душа согласованы.

– О как.

– Типа вот этого. – Он показал на свой кожаный пиджак и четки. – У меня вот эстетика души такая.

– Угу.

– Конечно, моя стилистка пытается меня переформатировать. Она думает, что я должен выглядеть больше в стиле девяностых, как отзвук раннего Люка Перри, мир его праху. Но я себя вижу более – как бы сказать? – эклектичным. Немножко Джеймса Дина, немножко готики, немножко духовного – и вот это я. Гибрид. Такая у меня эстетика души.

– Понятно.

– В этом городе каждый тебя пытается изменить.

– Входит в должностные обязанности, – отозвалась я. – Приходит вместе со славой, и когда получаешь все на халяву и делаешь кучу денег, и оказываешься все время у всех на виду и тебе твердят, какой ты великий.

– Да мне плевать на всех, кто на меня смотрит.

– Не смотрели бы – не было бы тебе плевать.

– Может быть, – согласился он. – Но меня интересует только одно: делать хорошее искусство.

Это он «Дышащих» назвал искусством?

– Ну вот ты настоящий художник, – сказал он. – Я же вижу.

Он протянул руку, слегка пощекотал меня под подбородком. Чего он вообще меня трогает?

– В тебе все – про искусство, – сказал он. – Но это не отменяет, что ты до смешного очаровательна. Просто невероятно.

Он перевел руку к моей левой щеке, погладил ее. Я съежилась.

– Прости. – Он отдернул руку. – Очень давно мне хотелось так сделать.

Я посмотрела вдоль стойки. Там сидели четверо студентов, приезжих, пялились на нас. Меня завело, что они видели, как он мне щеку гладил. У меня от этой мысли закружилась голова – куда сильнее, чем от самого поглаживания щеки.

– И как давно? – спросила я.

– Что именно?

– Как давно тебе хотелось? Еще когда мы хот-доги ели?

– Ага.

– Черт, а я понятия не имела. А за ланчем с Офером?

– Определенно. И даже когда ты ела в туалете на вечеринке после кастинга.

– Определяющий момент, – заметила я.

– Но сегодня, сегодня же у тебя эстетика души!

Я расхохоталась.

На сцене стоял друг Джейса – Пол из Акрона, – недавно обросший, в костюме в клетку. Видимо, его тоже понизили до сред. Он пробивался через скетч о воздушном путешествии.

– Все самолеты застряли в девяносто седьмом, – говорил он. – И в каждом из них есть потайная комната, и там всегда отсасывают у Билла Клинтона.

– Хочешь отсюда смыться? – спросила я. – Вторую щеку мне потрогаешь. Глава шестьдесят восьмая

В смысле техники Джейс целоваться умел. Но сосаться с ним у меня в гостиной – это было как находиться под медленной осадой. Он двигался нежно и ласково, и это и была проблема. Вот уж не знаю, что меня больше обламывало: его прощупывающая нежность – или возможность, что она настоящая. Жалко, что те приезжие больше нас не видят. И я мысленно повторяла про себя «Лиам, Лиам, Лиам», напоминая себе, что очень-очень многие рады были бы оказаться сейчас на моем месте.

Когда он стал меня вылизывать, я почувствовала, как во мне просыпается инстинкт убийцы. Язык Джейса лениво блуждал в окрестностях клитора, ни разу на него не приземлившись.

«У нас вся ночь впереди», – будто говорил он.

«Ты можешь просто работу сделать?» – хотелось крикнуть мне.

Он еще и стонал туда, будто у самого зомби-апокалипсис происходил. Я его голову прижала сильнее между ног, чтобы заглушить звук, но он это воспринял как сигнал, что я ловлю неимоверный кайф, и ускорил темп своего случайного блуждания, сильнее работая языком, но все так же обходя клитор, и всю дорогу стонал.

– Грудь воском эпилируешь? – спросила я, когда он снял рубашку.

У него торс был голый, только какая-то щетина пробивалась меж сосков.

– Стилистка заставляет, – простонал он.

Зато у него были симпатичные густые волосы внизу и совершенно идеальный пенис – чистый, красивый, чуть больше среднего размера – пенис, который все поклонницы Лиама были бы счастливы открыть.

Ничего на самом деле неправильного с эстетической точки зрения в «эстетике души» Джейса не было. Было с душевной. Именно этого не хватало, когда он делал куннилингус. Тут нужно действительно уметь соображать, и не только соображать, но и чуйку иметь. Прислушиваться надо к вульве и понимать, следовать за ее влажностью. Исполнял Джейс неплохо, но интуиции у него не было.

– Пусти меня наверх, – сказала я.

Села на его член и погнала. Я представляла себе, что это у меня такой член, что это я Лиам. Но если Лиам – я, то кто же он? А все тот же Джейс. Значит, Лиам в моем исполнении трахал Джейса моим духовным членом.

– Шире ноги, – сказала я ему, рукой пролезая ниже по его коже, туда, между яйцами и дыркой.

И уверенно вставила палец ему в зад, продолжая трахать. Сфинктер сомкнулся вокруг пальца в пароксизме наслаждения.

Джейс застонал и задергался, взметая себя ко мне.

– Назови меня по имени, – сказал он.

– Джейс.

– Нет, настоящее мое имя скажи.

– В смысле?

– Меня зовут Джейсон Благоевич. Скажи вслух.

– Джейсон Благоевич, – повторила я.

– Громче.

– Джейсон Благоевич! – воскликнула я со всей страстью, которую могла изобразить. На самом деле отлично сыграла.

«Игра становится реальной в воображаемых обстоятельствах», – подумала я фразой из университетских учебников. Или становится воображаемой в обстоятельствах реальных.

– Джейсон Благоевич! – рассмеялась я.

Я была уже не Лиамом, а просто собой. Зомби-стоны Джейса взмыли крещендо, и он кончил.