Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава сорок восьмая
На следующий день в кабинете Маджуб я заметила, что у нее новый слон: трехфутовая ржавого цвета проволочная статуя возле двери. Я была благодарна, что она согласилась принять меня в субботу, но сам факт, что она сумела так быстро найти окно в расписании, вызывал сомнения в ее квалификации – как обычно.
– Прошу прощения, Рэйчел, – сказала она, листая мою историю. – Я остатки терапевтической глины использовала на той неделе для проработки травмы с другим пациентом. Но ее, должно быть, достаточно легко заказать в интернете. Или, если вы хотите рассмотреть возможность учиться лепке…
– Без разницы, – перебила я. – Только вы должны знать, что ваш этот сеанс арт-терапии мне начисто разбил жизнь.
– Вы хотите поговорить о том, как и почему вы ощущаете, что это было… менее чем полезно?
– Не хочу.
Я не хотела давать ей удовлетворение от знания, насколько я себя распустила. Ведь она же именно этого хотела? Интересно, видела ли она это прямо на мне: 13,5 фунта халы, яичных рулетов, чолнта и лапши?
Мы молча смотрели друг на друга. Наконец я выложила:
– У меня отлично получилась работа с матерью, и сейчас получается! Я уже тридцать семь дней тотально держу границы.
Сообщения от матери прекратились полностью. Если так она пытается меня выкурить из норы, то это получается. Отсутствие контакта вызывает у меня желание с ней связаться куда более сильное, чем когда она каждый день о себе напоминала. А теперь мне страшно, что она от меня совсем отступилась. Все, чего я когда-либо хотела, это чтобы меня оставили в покое. А теперь мне хочется дотянуться и крикнуть: постой!
– Это чудесно, – отреагировала доктор Маджуб. – Я очень рада.
– Я знаю! Но вам пришлось на меня давить, давить с помощью всяких телесных переживаний. Я вам говорила, что мне и так достаточно хорошо. Что это вообще значит – достаточно хорошо? Есть какое-то плато этой хорошести, до которого надо добраться, и где, в общем, можно никогда ничего не менять? Потому что для меня это очень похоже на смерть!
– Видите ли…
– Для нас что, смерть – самое лучшее целевое состояние? Мне начинает казаться, что так и есть.
Я сошла с рельсов. Хотелось как следует с ней пособачиться. Но еще и любопытно было.
– Рэйчел, если вы намереваетесь причинить вред себе или кому-либо другому, закон обязывает меня об этом сообщить. Вы намереваетесь?
Я подумала, как мне хочется взять нож и вырезать себя из себя. Подумала, как молилась, чтобы меня грузовик сбил. Подумала о смерти, об истине и о том, что в некоторых языках они различаются всего одной буквой. И хотела ее спросить, знает ли она об этом.
– Нет, тут нормально. Не думаю я наносить вред ни себе, ни кому-либо другому. Глава сорок девятая
Когда я вечером подъехала к тротуару у своего дома, там на маленьком грязном газоне стояла Мириам. Я ей говорила, что живу в доме с облицовкой искусственного камня напротив «Доуфи бейгелз», одного из ее любимых магазинов бейглов, на той стороне Пайко. Вот не ожидала, что она тут материализуется.
– Привет? – спросила я через окно машины.
Она стояла, не улыбаясь, через плечо перекинута спортивная сумка. Подняла руку и помахала мне.
– Черт, – буркнула я, включила задний и припарковалась.
Она пришла за моими извинениями, что я не так себя вела?
Сейчас она смотрела в землю, будто там происходило что-то интересное. Я вышла из машины, направилась к Мириам и тут заметила, что она руки сцепила перед собой, и они дрожат. И это дрожь не сверхъестественного создания, а человека.
Отчего мне сразу стало очень неловко.
– Привет, – сказала я пересохшим ртом.
– Привет.
Она все так же не поднимала глаз.
– За бейглами приехала?
– Нет, – ответила она. – Я приехала… извиниться.
– Извиниться? – поразилась я. – Тебе-то за что извиняться?
– Потому что я не сказала тебе всей правды.
У меня легкие будто забыли, что им делать, дыхательные движения утратили автоматизм, и пришлось их обдумывать. Чтобы отвлечься от грозящего удушья, я придумала сюжет фильма. Мириам сейчас сознается, что мы живем в некоторой сюрреальной еврейской легенде. Рабби Йехуду-Ливо бен Бецалеля играет покойный двоюродный дед жены дяди Леви, актер еврейского идишского театра. И рабби, и Мириам посланы моими покойными дедом и бабкой, чтобы привить мне некоторую сионистскую гордость – с помощью ароматизированных сигарет, горячего чолнта и украдкой сорванных поцелуев. Я – Кэри Грант, а Мириам – Эва Мари Сейнт, медовая ловушка. То есть в нашем случае – молочно-медовая.
– Когда ты спросила, можно ли девушкам целоваться, я поняла, о чем ты. И когда ты спросила, целовалась я с кем-нибудь или нет, я, наверное, не была честна до конца.
– Вот как?
– В школе со мной училась девушка по имени Блума Штернберг. Мы были подругами уже давно, еще с младших классов. А в старшей школе мы с ней украдкой бегали в кино, потому что ее родители были строже моих, и ей не полагалось смотреть фильмы, которые не религиозные. Но я ее таскала на классику, и она подсела.
– Ага, – сказала я.
– Я приходила к ней домой, потому что ей ко мне ходить не разрешалось. Ее родители боялись, что у нас недостаточно кошерно, что мы могли не уследить за тарелками, грудинка в молочной чашке, что-то такое – честно, не знаю. Может, они думали, что мы нечисты.
– Вот гады! Как будто у твоей матери дом не безупречен.
– Я знаю! В общем, всегда я бывала у нее в доме. Иногда удавалось бутылку протащить тайком из дома моих родителей, такое, что они никогда не заметят, дрянное вино. Ей нравилось пить! По крайней мере, она со мной научилась пить и вроде бы искренне это полюбила. Даже, может быть, она вино любила больше, чем меня. У нее мало было в школе подруг, кроме меня, потому что школа была не самая религиозная в городе. Даже не совсем понимаю, почему ее родители туда определили. Но, в общем, я к ней приходила, и у нее в комнате мы пили вместе. Однажды она меня спросила, не хочу ли я сделать что-нибудь такое романтическое, как мы в кино видели. Может, нам стоит попрактиковаться – ведь когда-нибудь мы выйдем замуж.
– Ничего себе!
– Я по-настоящему испугалась, когда она меня спросила. Но еще и обрадовалась, потому что, ну, она мне очень нравилась. И я спросила, как мы будем практиковаться. Она сказала, что первую неделю только обниматься, и мы так и делали – обнимались. А потом она сказала, что можно и целоваться, если я хочу, и я сказала, что хочу, конечно. И мы стали целоваться. А потом стали целоваться по-настоящему, сосаться.
Меня удивило, что она знает, что это такое. Нет, конечно, знает, по всем этим классическим фильмам. Но все равно неожиданно было, что она знает такие слова.
– Я начала приходить все чаще и чаще, – говорила Мириам. – И всегда приносила что-нибудь выпить, и мы всегда сосались у нее в комнате.
– Просто целовались?
– Ну, в основном. А еще терлись – ну, понимаешь, терлись телами друг о друга, но только в одежде, никогда ничего иного. Наверное, обе мы чувствовали, что пока мы в одежде, то ничего по-настоящему плохого не делаем, понимаешь?
– Понимаю.
Я ревновала к этой Блуме Штернберг, ревновала, что она была с Мириам вот так вот. И эта ревность была не такая, как я испытывала раньше. Обычно я сравнивала себя с какой-нибудь женщиной и ревновала, что у нее такое тело или такой бойфренд. То скорее была зависть, а вот эта, сейчас, как боль, как ноющая боль в груди, и, заметила я, еще и в паху. Мне не нравилось, что кто-то с ней уже был первым. Не нравилось, что это не я пробудила в ней эту сторону.
– У Блумы не было на двери замка, и нам приходилось всегда остерегаться и быть начеку. У нее хотя бы была своя комната, что в ортодоксальных семьях редкость. Но, видимо, ее родители стали подозревать или догадались, что происходит, потому что однажды ее мать подкралась к двери и резко ее распахнула.
– Боже мой, и что было?
– Она сразу стала Блуму бить. Вот прямо так, руками. Я попыталась ее остановить, и меня она тоже ударила.
– Какой ужас!
– Она кричала на Блуму – половину я не понимала, потому что на идише, а мои родители дома на нем не говорили. Но то, что по-английски, было ужасно.
– Я тебе сочувствую, – сказала я.
– Она кричала, что Блума шлюха. Она ее называла… дайк. И меня тоже. Она угрожала рассказать моим родителям, и я пришла в ужас. Много дней я ждала, что свалится этот молот. Но она не рассказала.
– Почему, как ты думаешь, она грозила и не рассказала?
– Чем больше людей знало бы, тем больше шансов, что пойдут слухи. Она не хотела, чтобы история вышла за порог той комнаты. Но через несколько дней она меня нашла, отвела в сторонку и сказала, что, если я хоть близко подойду к ее дочери, она меня убьет. А потом Блуму забрали из школы.
– Черт!
– Да.
– Удивляет, что ты не рассказала родителям, что она тебя била.
– Они бы захотели узнать причину.
– А ты не могла им сказать?
– Ты шутишь? Они бы от меня отреклись.
– Вот как?
Я сама услышала осуждение в своем голосе. Но я совсем не судила. Вспомнила собственную мать, нерелигиозную, и как она страшно отреагировала на мое признание. Мне просто хотелось, чтобы у Швебелей, раз они такие добрые, было иначе.
– Если бы они решили, что мне нравится девушка, это было бы неприемлемо, – объяснила Мириам.
– А, – сказала я.
На улице холодало.
– Я это все, чтобы сказать, я виновата, что как-то дала тебе неверное понятие о чем-то, но… неловко было мне тебе рассказывать. Я знала, о чем ты спрашиваешь. И просто… в общем, я бы хотела, чтобы мы остались подругами.
– Угу, – сказала я. – Мне бы тоже хотелось.
Значит, был у нее опыт с девушкой. И ей понравилось. Теперь я убедилась: она, эта кошерная кокетка, с самого начала знала, что мы с ней делаем. Ладно, не было у меня настроения перетаскивать ее через какие бы то ни было пороги.
– Поздно уже, – сказала я. – Наверное, мне надо бы подняться к себе.
– А мне пора домой, – ответила она.
Мне хотелось сказать: «Поднимись со мной наверх, прошу тебя, поднимись со мной в эту дурацкую никакую квартиру с белыми стенами с пустым холодильником с голыми полами и наполненную пустотой».
Вместо всего этого я сказала:
– Спокойной ночи.
Глава пятидесятая
В ту ночь мне снились белые лилии. Меня мучил голод, и я была на поле, где они росли, и слизывала с лепестков дождевую воду в попытке наполнить живот. И пока слизывала, старалась, чтобы ни лепестки, ни пыльца не попали в рот, потому что лилии ядовиты. Но я так изголодалась! И в какой-то момент, когда я засасывала капли с лепестка, непроизвольно сомкнула на нем зубы, и жевала, и всасывала сок изнутри. Это очень меня заводило – делать то, что мне делать не полагается. И приятно было кормить себя с ложечки этим землистым, растительным вкусом. И я съела этот лепесток до самого стебля.
– Я не умираю, – сказала я, – не умираю.
– Конечно, нет, – сказал голос. – На еврейские похороны цветы не приносят.
Это был рабби Йехуда-Лива бен Бецалель. Он стоял в чашке высокой белой каллы, единственная калла среди лилий, и она вздымалась к небу как взметенная фанфара.
– Привет, рабби, – сказала я, слизывая с губ пыльцу.
– Привет, Рэйчел, – ответил он, вывесив длинную бороду за край цветка, как Рапунцель. – Ты молодец, Рэйчел, что стала хорошо кушать. Это, как ты знаешь, мицва.
– Они же вкуснейшие!
– Да, мне говорили. Я воздерживаюсь – некошерные. Мне можно только каллы.
– А!
– И это интересно, потому что, если обратишь внимание, лилии полевые имеют форму звезды Давида. Есть у Бога чувство юмора.
– Еще какое, – согласилась я, вгрызаясь теперь в стебель лилии. – Ничего, что я их ем у тебя на глазах?
– Давай, не стесняйся, кушай. Я просто хотел тебе сказать: это очень хорошо, что ты доверяешь своим кишкес.
– Кишкес?
– Нутру, чутью, интуиции.
– Доверяю?
– Ну конечно! Ты же им доверилась. В смысле, ты не стала напирать это делать с Мириам, что тоже, кстати, мицва, но в одном ты была права. Ты ей нравишься.
Раздался громкий гудок. Как гудок конца периода в баскетбольном матче, только откуда-то сверху.
– Любит Бог баскетбол, – засмеялся рабби, но вид у него был испуганный.
А гудок загудел снова, и у рабби глаза расширились. Меня охватил ужас от мысли, что все: конец игры. Мне удалось отравиться, и гудок сообщает мне, что скоро я умру.
Я открыла глаза, проморгалась, увидела часы. Они показывали 1:15. Значит, осталась еще минута пятнадцать секунд игры. Потом до меня дошло, что я у себя дома, и то, что я слышала, был не сигнал приближающейся смерти, а сигнал домофона.
Мне стало страшно, и я залезла глубже под одеяло. Домофон зазвонил снова – на этот раз несколько дольше.
Я сбросила одеяло, встала, оскользаясь на гладком полу в шерстяных носках, и прошла к домофону.
– Да? – спросила я досадливо.
– Привет, это Мириам.
Я ее приглашала?
– Секунду! – отозвалась я.
Подтянув носки, я побежала в коридор, но по дороге сообразила. Развернулась и снова вернулась в квартиру.
Кишкес.
Я нажала кнопку домофона:
– Поднимешься ко мне? – спросила я. Глава пятьдесят первая
Когда Мириам подошла к моей двери, она плакала. Одна слезинка стояла у нее в левом глазу, другая стекала по правой щеке. Они мне напомнили о водяных каплях на лилиях.
– Что случилось? – спросила я. – Тебя обидели?
Я видела, как она подбирает слова, не зная, что сказать. Очень было тяжело видеть, как она плачет, и хотелось утереть ей слезы, утешить.
– Не знаю, – сказала она наконец, вытирая слезы с глаз. – Я как водопроводный кран.
– Может быть, хочешь зайти и что-нибудь выпить?
– Нет-нет, и так хорошо.
– Мне так и стоять с тобой в дверях?
– Ладно, уговорила, – рассмеялась она.
Она сдвинула руки на дверной раме вверх, я потянулась и коснулась ее левой руки своей правой. Потом опустила ее руку вниз и взяла в ладони.
«Этого может хватить, – подумала я. – Просто подержаться за эту, блин, лилию».
Но я, не думая, провела ее внутрь, тихо и осторожно закрыла дверь у нее за спиной. Мне не хотелось пугать ее громкими звуками, неожиданным движением, которые могли бы навести на мысль, будто я чего-то ожидаю. Я отошла к дивану и села. Мириам пошла за мной и села рядом.
– Так что случилось? – спросила я.
Потом взяла снова ее руку и слегка пощекотала ладошку – точно так, как она мне позволила в кино. На этот раз мы были не в темноте, и я видела ее реакцию на все мои действия. Она раскраснелась, я заметила мелкую испарину у нее на лбу и на верхней губе. И стала гладить еще медленнее, мягче.
– Можешь курить, если хочешь.
– У меня сигарет нет.
– Есть никотиновая жвачка, можем ее поджечь.
Она рассмеялась звуком, больше похожим на всхлипывание. Потом свою свободную руку положила на мою.
– Ладно, – сказала она. – Может быть, можно нам целоваться.
Я придвинулась к ней, и наши губы почти соприкоснулись. От ее лица шло тепло, и я целую вечность ощущала его, застыв и чувствуя ее сладкое дыхание. Потом я ее поцеловала. Она тихо охнула прямо мне в губы, делая вдох, а потом медленно вложила мне язык в рот. Я его пососала, будто кусок колбасы, которым она меня по доброте душевной угостила. Мириам застонала прямо мне в рот, в горле у нее что-то щелкнуло, а я все звуки впивала как вино.
И нежно поцеловала ей нижнюю губу, уголок рта, подбородок, потом белую припухлость под подбородком. Здесь я начала чуть ее присасывать, не сильно, ласково, как теленок, пьющий материнское молоко. Потом передвинулась к адамову яблоку, чуть ниже этой припухлости, и присосалась ненадолго там. Мне не терпелось попробовать все ее родинки, но я шла медленно, дразня себя, растравливая, как будто мне предстоит обильный пир.
Сперва я перешла к молочно-шоколадным каплям у нее на шее сбоку, потом продвинулась к капле темного шоколада точно посередине горла. Она издавала звуки, пока я их щупала языком, будто каждое из них было связано с отдельным ее центром удовольствия. И пока я их сосала, это было как будто они – фантомные родинки, вырезанные у меня много лет назад, и я себя ласкаю сосущим ртом. Но только они резонировали не на внутренней поверхности руки, а в зонах наслаждения: горло, грудь, клитор.
Мне не терпелось снять с Мириам блузку и насладиться этими тяжелыми грудями. Вылизать ее вдоль живота вниз, до самой промежности, ощутить вкус этой женщины в целом. Но я не решилась идти ниже этой центральной родинки, ни на дюйм, хотя уже сама была мокрая, еще мокрее, и пульс тяжело стучал. Голова мутилась от желания, оно ослабляло меня, но я все равно могла еще. И я не отрывала губ от ее шеи, медленно перемещая руки к ее грудям, накрывая ладонями все, что можно было через рубашку. А она была у меня в руках и вываливалась из них. Это был осязательный рай.
Она была бесконечной планетой с таким количеством разных территорий, где можно ставить базовый лагерь и совершать исследовательские экспедиции. Будь у меня вечность, я бы все равно не исследовала ее до конца. А она вздрагивала от каждого моего прикосновения, а я хотела дать ей почувствовать еще сильнее, чтобы мы обе разогрелись еще жарче.
Не снимая и не расстегивая одежды, я щипала ее соски сквозь ткань, стискивала груди сильнее, пальцами кружила по ареолам сосков, будто ласково доила ее руками. И могла поклясться, что слышу запах ее промежности, земной и сливочный, как прохладный подвал, дышащий меж ее ляжек. И вдруг она отстранилась.
– Поздно уже, – сказала она, и у нее на губе еще блестела моя слюна. – Кажется, мне пора.
Я хотела сказать: «Оставайся у меня! До утра!»
Но вместо этого только поцеловала ее в лоб и в каждый закрытый глаз.
– Но ты же вернешься? – спросила я.
– Ох, Рэйчел, – сказала она как-то грустно. И замолчала. – Да, – сказала она после паузы. – Я вернусь.
– Когда? Давай завтра! Приезжай завтра!
Ее лицо озарилось от осознания перспективы.
– Да! – сказала она. – Я думаю, что завтра смогу.
– Ну и хорошо, – ответила я, гладя ее волосы.
Потом я проводила ее до дверей и еще раз на прощание приложилась губами к ее губам.
«Люблю тебя», – произнесла я беззвучно прямо ей в рот.
Если я не любила Мириам, если это было чистое влечение, то, значит, никогда мне было не узнать, что такое любовь, но и бог с ней тогда.
А когда Мириам ушла, я опустилась на колени и коснулась лицом пола.
– Спасибо, спасибо, спасибо! – сказала я непонятно кому.
Я даже не знала, должны ли евреи опускаться на колени для молитвы. Но меня переполняла благодарность.
Глава пятьдесят вторая
Я пила на офисной кухне «Липтон», потому что «Харли-н-санс» Ана мне не предложила. А «Липтон» был чертовски хорош. Я и забыла совсем, как я люблю «Липтон».
– Кажется, ты довольна, – с подозрением сказала Ана, дуя на чай.
– Господи, да разве можно такое человеку говорить!
– Я серьезно, – сказала она.
И это было правдой – я не могла скрыть радость. Перемена во мне была очевидной. Я налила в чай молока, положила нормальный сахар, и много, и размешала во что-то вроде милкшейка порывистым, но все же круговым движением. Еще были какие-то остатки песочного печенья, недоеденные на совещании. Я одно взяла, макнула в чай и откусила.
– Хороши? – спросила Ана, наморщив нос.
– Неплохи, – ответила я.
– Так, ты довольна, – заключила она. – А теперь скажи мне почему.
– Без особой причины.
– Ладно, не морочь голову. Это никак не связано с одним человеком?
– С Джейсом? – спросила я шепотом. – Нет, я с ним не виделась.
Вид у нее был разочарованный.
Про Мириам я боялась заикнуться. Никогда не говорила Ане, что мне нравятся женщины. Подозревала, что она это примет не слишком хорошо. Засмеялась бы, наверное, и сказала, что я просто пока еще такую фазу прохожу. И даже могла бы позлословить насчет Мириам. Но мне жаль было, что я не могу ей рассказать, что происходит. Мне бы хотелось, чтобы она меня понимала.
Моя мать тоже никогда меня не понимала, и не потому, что я ей не давала такой возможности. Возможностей я давала ей много. Грустнее всего было, что она вроде бы и не хотела меня понимать, абсолютно не хотела знать, что у меня делается в голове. Даже знаю, приходило ли ей в голову, что у меня есть какой-то внутренний мир, что я существую как реальный человек. По временам мне казалось просто невозможным, что она меня родила. А иногда совершенно понятно было, что я внутри у нее прожила очень долго. Это объясняло, почему она во мне видит лишь продолжение себя самой.
Сейчас со стороны матери было полное молчание, без общения. И все же она оставалась во мне: ее голос, ее чувства, ее страхи, ее идеалы еды, тела, мира, женщин и мужчин. Она давным-давно внедрилась в меня на клеточном уровне, распространилась по органам – сердце, мозг, так, что невозможно было различить, что ее и что мое.
Я задумывалась: где та черта, когда пора перестать обвинять мать за те мысли, которые думаешь ты? Я как-то думала, что уже до этого доросла, потом дорастала снова. В девятнадцать, в двадцать я решала: «Окей, этого уже хватит. Ты взрослая, и за свои мысли отвечаешь сама». В двадцать один: «Я это переросла». В двадцать два: «Я понимаю, почему она так поступала». В двадцать три: «Я прощаю». В двадцать четыре – вот это вынужденное молчание. А что дальше?
Объявить себя освобожденной – это одно. А претворить свободу в действие – другое. Даже идея свободы вызывала у меня тошноту, головокружение, ощущение потерянности в бесконечности, в отсутствии стен. Мне просто страшно было плыть – свободной, но одинокой. Мои подсчеты, как бы ни изолировали меня от людей, но служили мне спутниками. В той ректифицированной жизни у меня были правила, границы, система ради определенности – пусть даже идея человеческой уверенности посреди бесконечной загадки существования сама по себе ложна. Мне нужны были стены. Хотелось мягких, похожих на материнскую утробу, но и ледяной свод устроит. Построить этот свод помогала мне мать, но теперь я сама по себе. Глава пятьдесят третья
Я хотела к приходу Мириам выглядеть небрежно-красивой. Оделась для этого в короткую черную юбочку и маечку, наляпала жидкой помады, а обувь надевать не стала, будто просто болтаюсь по дому после работы. Свою похоть я завернула в более мягкое чувство влюбленности, увлечения, и меньше ощущала тогда свою вину, что хочу ее. Но сердцевиной этой конструкции была явная похоть. Все от нее промокло.
Я толком не знала, как надо быть соблазнителем – тем, кто уверенно приближается к другому или бесстрашно заманивает его туда, где начнется действие. В моих соблазнительских фантазиях об Ане это все было так просто! Она была призраком, а призраки статичны. Куда сильнее робость и меньше уверенность, когда имеешь дело с теплым трепещущим телом другого человеческого существа, которое в любой момент может мне дать отлуп.
Юбку и майку я надела сознательно, потому что знала: в этом костюме я смотрюсь стройной. Мне хотелось это свое свойство подчеркнуть, напомнить Мириам, какая я была и какая она была в этом старом как мир соревновании женщин. Мне как-то уютнее было соблазнять из этой позиции. Если мне предстояло быть уязвимой – выразить, что я ее хочу, значит, надо при этом быть в чем-то победителем. Превзойти ее в чем-то другом, чтобы не бояться быть уязвимой.
Но когда Мириам ко мне пришла и сказала, что у меня «реально классный вид», я пожалела, что устроила этот маленький конкурс. Я просто восхитилась ею и тем, что у нее хватило мужества такое сказать.
Я ее хотела уязвить собственным телом, демонстрацией наших различий. А теперь мне хотелось, чтобы ей стало уютнее.
Я предложила ей кошерного вина, которое называлось шардоне «Барон Герцог, Калифорния», и этикетка в винном магазине говорила, что оно «отлично веселит». Потом мы сели рядышком на диван, и Мириам мне рассказала, как прошел день в «Йо!Гуд».
– Вяло. Я почти все время торчала снаружи, перекуривала. Да, ну, конечно, у нас кончились стаканчики «чуть побольше», потому что этот недотепа-родственничек забыл их заказать.
– Сама ты «чуть побольше», – ответила я, целуя ее в щеку.
Почему-то отношение у меня к ней стало защитно-покровительственное, даже материнское.
Она меня удивила, взяв ладонями за лицо и поцеловав в губы. И прямо перед этим посмотрев мне в глаза. И мы поцеловались, не спеша, чуть постанывая. Я выпустила язык ей в рот, почувствовала, как она сглотнула, и ее ладони медленно передвинулись мне на затылок. Она сильнее притянула меня к себе, и тут уже я почувствовала себя как дочь – та, которую защищают, а матерью стала она. Нет, даже не так: мы обе были дочери, равные друг другу, и мне нравилось быть равной. Мы были вместе, и у нас была сила. И я чувствовала, что этот наш поцелуй может поддержать ритуал любви женщины к женщине на все следующие эпохи.
Я опустилась к ее грудям и потерлась лицом о ее блузку, крепко прижалась, чтобы она меня по-настоящему почувствовала, и у нее соски затвердели под тканью. Она не остановила меня, когда я расстегнула ей верхнюю пуговицу, потом еще одну и еще одну, и наконец блузка у нее распахнулась, и я увидела ее тело, тяжелое, бледное, самое важное на свете. Лифчик – скромный, бежевый, – натянулся, сдерживая груди. Ниже перекатывались волны живота, широкий и глубокий пупок поднимался и опускался с дыханием. Меня переполняла благодарность за все, что я вижу, за то, что она мне дает глазеть вот так на себя.
Я обняла ее, и мы слегка покачнулись. Потом я на нее залезла, обхватив ногами, широко их расставив, я чувствовала силу и мощь собственных бедер, целуя ее влажный рот и расстегивая ей сзади лифчик. Сняла его с нее медленно, и груди вывалились наружу: великолепные тяжелые маятники, совсем на мои не похожие. Соски размером с серебряный доллар, окрашенные бледно-бледно-розовым. А под ареолами – сетка жил, синих и темно-красных, гоняющих кровь, что поддерживает жизнь.
Я присосалась к соску, щекоча, сжимая, чуть пощипывая другой, жалея, что у меня не два рта. Нет, мало: по одному на каждую грудь, один на шею, один на пупок, на рот, на вульву, на глаза. Каждую секунду я ждала, что вдруг выйдет что-то восхитительное, сладчайшее: ирисовый топинг, теплая карамель, мед. Я передвинулась к соску, поцеловала его, потрепала языком нежно-нежно, будто это клитор. Я уже была перевозбуждена и чуть переусердствовала, она пискнула – но я посмотрела ей в лицо, и она улыбалась.
Все это было розовым. Я скользнула вниз и оказалась лицом к лицу с ее животом, целуя его весь-весь, легкими поцелуями, едва заметно покусывая любовно. У нее были три валика жира, и я каждый из них покрыла поцелуями, представляя себе, что они – огромные губы, и моя верхняя губа попадала иногда между двумя такими, и язык высовывался попробовать, что там внутри. И эти щели между валиками были для меня как другая щель, и я думала: «Невероятно, сколько щелок, сколько исследовать и узнавать».
Она постанывала, вздыхала учащенными вдохами, без всякого стеснения, будто знала, что каждая часть ее тела достойна наслаждения. Я хотела оседлать ее икру, просунуть между своих ног, но боялась об нее тереться, и поэтому терлась о прилегающий к ней воздух, воображая ощущение ее ноги у меня между ляжек, трахая ее нематериально.
Она наклонилась и положила руки мне на грудь, массируя грудину и ключицы, как Ава Гарднер Кларку Гейблу. Грудей она не касалась – только костей над ними. Я попыталась податься вверх, чтобы мои груди оказались у нее в руках, но она осталась на верхней части, а потом перешла на плечи.
– Сильные, – сказала она.
– На самом деле нет, – ответила я.
– Хочешь, чтобы я тебе с животиком что-нибудь сделала? – спросила она вдруг.
– С животиком?
– Поцеловала? Как ты мне?
– Окей, – засмеялась я.
– Ложись на диван.
Мы сменили положение, я легла на диван и закрыла глаза.
Она приподняла на мне майку, открыв только живот. Он уже не был плоским, но мышцы еще были. И Мириам стала целовать меня вверх и вниз. Она обходила меня по кругу, тыкаясь лицом, чуть сдвигая пояс юбки – сладчайшая пытка. У меня в паху задергалось, и ее поцелуи стали медленнее. У меня напряглись соски. Я накрыла ладонью ее руку и направила к своей груди.
Она быстро отодвинулась.
– Ой, прости, – сказала я. – Это я перестаралась?
Но я и сама знала, что да.
