Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Глава восемнадцатая
Проснулась я по будильнику в диком ужасе. Что точно вчера было, я не помнила, но знала, что было плохо. Сопоставляя вместе, что съела, я ощущала вкус поглощенного едкими, кислотными кусочками всплывающей непереваренной еды. След сальсы, одинокая макаронина из «спагеттиО». Живот болел снизу доверху, будто хотел выдавить здоровенную какашку, свернувшуюся внутри узлами и петлями, никак не кончающуюся. Но хуже всего была боль в середине, где ощущалась странная пустота, несмотря на всю неподдающуюся учету сожранную еду. Я растянула желудок, сделала его слишком просторным. И было ощущение, будто нужно еще поесть, вернуться к тому, что мне сделало больно, и сгладить все, что я сделала.
«Положи в меня что-нибудь, – говорил мой желудок. – Дай мне что-то успокаивающее».
Но я не могла этому подчиниться и не стала бы. У меня сейчас нет в квартире весов. В те годы, когда было слабительное, я взвешивалась десятки раз в день: каждый раз, пописав или покакав. И если это самоистязание меня чему-то научило, так это тому, что если у тебя есть весы, ты с них слезать не будешь. Но сейчас у меня было такое чувство, будто я набрала не меньше десяти фунтов. И я решила, что ближайшие три дня буду есть только протеиновые батончики и таким образом совершенно точно учту все калории.
Чувствовала я себя омерзительно. Как будто все, что я вчера съела, булькало у меня в животе и вот сейчас начинало прокладывать себе путь в разные отсеки моего тела: в бедра, в живот, в руки и плечи. Я буду выглядеть как Мириам?
Я становлюсь как девушка из замороженного йогурта: мягкая, бесформенная, расплывающаяся?
Я подумала про доктора Маджуб и пропавшую глиняную фигурку. Не верю я ни в «Тайну», ни в реализацию видения, ни в креативную визуализацию, ни в любую другую лос-анджелесскую чушь. И все-таки интересно, возможно ли, что я как-то эту женщину зацепила «Тайной»?
В этот вечер я гуглила «кукла вуду». В результате оказалась на чьей-то странице самоделок, где выставлен был ряд уродливых, похожих на пряничных человечков набивных кукол: говорилось, что сделаны вручную в Бруклине. Погуглила «еврейская кукла вуду» – и попала на статью об антисемитизме в Турции. Набрала «еврейский Франкенштейн» и прочла биографию Мела Брукса. Тогда стала гуглить «Еврейский монстр».
Голем (/’go l m/ GOH-ləm; ивр: םלוג анимированное антропоморфное существо из еврейского фольклора, созданное магическим образом из неживой материи, обычно глины или земли. Слово «голем» имеет огромное количество значений и может быть использовано как метафора того смысла, который ищет в своей жизни его создатель.
Ну, что я не искала смысл своей жизни в замороженном йогурте, вряд ли приходится сомневаться. Стала читать дальше:
Самый знаменитый голем, как считается, был создан Йехудой-Лива бен Бецалелем, пражским раввином конца шестнадцатого века. Он создал голема для защиты евреев от нападений антисемитов. Некоторые считают, что этот голем действительно существовал, другие говорят, что это символ, и означает он духовное пробуждение.
На одной картинке голем был похож на Кинг-Конга, на другой выглядел как Халк: Веселый зеленый великан[12] или Андре Гигант[13]. Не было ни одной картинки, где голем был бы похож на Мириам, или на меня, или на меня в молодости, или на вылепленную мною психоделическую женщину, или на доктора Маджуб, или хотя бы на замороженный йогурт.
Погуглив «рабби Йехуда-Лива бен Бецалель», я получила портрет. Раввин был стар, борода у него была до пола. На картинке он улыбался и выглядел симпатично. Глава девятнадцатая
Говорят, что лучшее – враг хорошего, и если ты рвешься к совершенству, то хорошего просто не заметишь по дороге. Я с этим не согласна. Я хорошего не люблю. Просто хорошее – значит, посредственное. А я хочу выйти за пределы посредственности. Я хочу быть исключением. Быть средних размеров я не желаю, я хочу быть идеальной. А идеальной в данном случае – значит, иметь меньшую массу.
Но введение режима протеиновых батончиков оказалось не так легко выполнить, как раньше. У меня было ощущение, будто я прохожу через стадии горя. Утром была боль от пустоты в желудке. Как будто я растянула живот изнутри до размеров стадиона и сейчас сдохну, если места на трибунах не заполнятся. Дальше приходит решительность: я чувствую себя атлетом, прущим против течения к обеденному батончику, и подстегивает меня ненависть к себе. После обеда снова начинается голод, потом изнеможение. Часы между батончиками тянутся бесконечно. На фитнесе мне кажется, что я сейчас упаду. Ночью лежу без сна, мне грезятся овощи, томатный сок, огурчики, соль – что угодно, только не приторная основа батончиков.
Проходит два дня, и я возвращаюсь в «Сабвей», ощутить, как салат меня ласкает своими овощами. Потом медленно, по солнышку иду обратно в офис и решаю, что кое-что было правдой. Решаю, что любовь – это когда во рту у тебя еда, от которой, как ты точно знаешь, не потолстеть. Похоть – это когда во рту еда, от которой ты потолстеешь. Страх – день после того, как у тебя во рту была еда, от которой жиреют. Страх – это когда ты съела все отведенные на это время калории и чувствуешь, что осталась голодной. Страх – это когда ты сомневаешься, что удержишься в предписанном режиме.
Подойдя к двери офиса, я замерла: за метр от нее стояла припаркованная машина моей матери. Я ее тут же узнала: белый «Вольво» с нью-джерсийскими номерами. Через всю страну приехала меня искать.
– Только не это! – простонала я.
Но это не была машина матери. Она принадлежала какому-то типу, похожему на Джея Лено[14]. Он сидел на переднем сиденье, курил вейп. Мне пришла мысль, что мать как-то преобразилась в курящего Джея Лено, или что этот тип у нее украл машину. Проверила пассажирскую дверь: на машине матери там вмятина, а на этой вмятины нет. Возник порыв постучать ему в стекло, поговорить с ним, как будто похожие машины как-то людей связывают. Нас с ним.
Я вспомнила, как иногда смотрела на спящую мать, какой у нее невинный вид, когда руки сложены под щеку. В этот момент я представляла себе ее девочкой и чувствовала, что нет за ней никакой вины – просто вереница страхов и чувств, передаваемая из поколения в поколение. В такие моменты я думала: «Ее можно научить, как лучше любить тебя, просто любя ее». Но любить человека, когда он спит, проще.
Я шагнула к двери офиса и обернулась еще раз на Джея Лено. Он орал на кого-то в телефон, сердито отфыркиваясь и окружая себя облаками пара – лос-анджелесский призрак. Я взялась было за ручку двери… потом повернулась и пошла в «Йо!Гуд».
Глава двадцатая
Когда я открыла дверь йогуртной, зазвенели колокольчики, а мне показалось, что я теряю сознание. К этим легким головокружениям я привыкла – это была цена за ограничение калорий. Иногда мне это даже нравилось: свидетельствовало, что мое поведение дает нужный результат. Могла быть и физическая эйфория, от реальных ощущений, когда я сдалась и согласилась просто сюда пойти. Иногда вертящиеся звезды не так легко останавливались, и я боялась, что ослепла. Но сегодня зрение прояснилось быстро (или так я решила), только увидела я, когда искры рассосались, одну вещь, которую проецировало наружу мое внутреннее зрение.
Это была огромная извитая хала[15]. Большой каравай, выше и намного шире меня: семь футов в высоту и четыре в длину, гигант. Хала-голем. Простая была хала, без изюма, а края ее переливались, блестя медом. Лица у нее не было, но я чувствовала, будто она мне улыбается, и каждая блестящая прядь косы сама была как бы улыбкой. Хала подергивалась и вихлялась туда-сюда, будто заманивая меня с ней танцевать.
Я видела, как делаю шаг к хале, будто желая принять приглашение на танец. Мне хотелось обнять весь каравай, погрузиться лицом в глазированную корку, вонзиться головой в эту яично-тестную серединку.
Но кроме халы, как бы ни была она волшебна, в магазине меня ждало нечто даже еще лучшее. Чем ближе подходила я к этому пахнущему медом телу, тем больше теряла вес. Как будто хала была какой-то луной, расстраивающей у меня чувство гравитации. Я видела, как поднимаюсь в воздух, левитирую, вращаюсь в стороны, потом через голову, вверх ногами, лечу над красивой макушкой каравая, просто спутником на орбите вокруг халы. Я была небесной, мистической деталью волшебной картины, как у Шагала, где парят люди друг над другом в величественном танце, только танцевала я не с человеком, а с караваем.
– Привет! – окликнула меня Мириам.
Все еще звенели дверные колокольчики. Я поняла, что стою на земле. А там, где была хала, стояла Мириам. Ее лицо блестело от пота, как грани призмы, будто она сама была медом обмазана. И мне стало радостно ее видеть.
– Против моего йогурта устоять не можешь? – спросила она.
– Ага, – улыбнулась я во весь рот. – Не могу.
– Я тебе сейчас еще лучше сделаю, – пообещала она. – Как ты думаешь, для «объедения» уже созрела?
– Давай попробуем.
Я смотрю, как она озирает свое царство йогурта. Несколько раз облизывает губу, и каждый раз, как она это делает, что-то такое по мне проходит, и это «что-то» больше, чем просто покой от ее присутствия, больше, чем радость от видения халы. Это – желание. У меня желание прижаться ртом к ее рту, присосаться к нижней губе, привлечь ее к себе, тело к телу, втянуть в себя аромат ее шеи и запомнить, как она пахнет, ощутить животом этот большой живот, поизвиваться вместе с нею, потереться об нее.
«Твою ж мать, – подумала я. – Как мне нравится эта девушка». Глава двадцать первая
За свою жизнь спала я только с двумя женщинами. Первая была Зоя – знакомая по театральному факультету в колледже, на втором курсе.
К моменту выпуска она перетрахала всех студенток факультета, и моя очередь настала в вечер подбора актеров на чеховский «Вишневый сад». Я волновалась. Фантазии о женщинах у меня всегда бывали, я даже думала, что я бисексуальна, если вообще не лесбиянка. Всегда мне больше нравилась мастурбация, чем секс с мужчинами.
Зоя ходила в мальчишеской кепке поверх белокурого боба. Я помню, как она снимала эту кепку с себя и надевала на меня, ощущение было, будто я важничаю. Мне нравилось, как пахнет ее шея, когда я ее целую – мускусный аромат. Но когда мы пришли к ней домой, мне это слишком быстро наскучило. Кожа у нее была какая-то резиноватая. Сама она была тощее меня, и ее бедро в меня все время тыкалось костью. Вульва у нее на вкус была не такова, как я надеялась. Я думала, вкус будет мшистый, сырный, океанический, быть может. А она была терпкая, даже горькая, как кумкват. Я старалась не засовывать язык глубоко и держалась возле клитора. Сработала отлично – два раза довела ее до оргазма, по-настоящему, потому что я чувствовала, как у нее мышцы сокращаются, когда она кончает.
Когда она взялась за меня, я уже готова была ехать домой и съесть девять претцелей, которые я себе отсчитываю каждый вечер. Зоя честно пыталась меня довести, а я честно продолжала думать про свои претцели. В конце концов я просимулировала – притворилась, будто кончаю ей в лицо, как она мне в лицо кончала, – сознательно сжав мышцы влагалища, чтобы она думала, будто все случилось. Я есть хотела.
На третий год учебы я почти полсеместра гонялась за женщиной по имени Кейт в состоянии полной влюбленности. Кейт была активисткой выступлений в кампусе, и я таскалась за ней на протесты против изменения климата и на симпозиумы по сознательному капитализму. Брала на себя роль следящего за регламентом на заседаниях альянса ЛГБТК, устраивала концерт арабских танцев, спонсируемых «Студентами за свободную Палестину», помогала реализовывать в кафетерии видеоинсталляции под названием «На летнее время: сеансы укрепления», направленные на «исследование связей между эмоциональной травмой, синестезией и тиранией айфона».
Я так целеустремленно преследовала «идею Кейт», что реальная Кейт с идеей никак не могла сравниться. Когда я впервые сняла с нее лифчик, выяснилось, что сиськи у нас совершенно одинаковые. С ума сойти! Ну действительно как копии друг друга: размером примерно с большой мандарин, маленькая красная ареола и большой сосок, похожий на желейную конфету. Когда я ее пощипывала и присасывала, мне казалось, что я с собой это делаю. А я не настолько себе нравлюсь, чтобы собственные сиськи сосать.
Кейт чувствовала мою сдержанность и потому липла все больше и больше. Чем меньше я ей писала, тем больше получала смайликов в виде сердечка и сообщений «ты в порядке?». Это было как если тебя какая-то часть твоей личности душит – потребность в признании, подтверждении, которую я так презираю. Еще одна я? Вот уж что мне меньше всего нужно!
Я снова стала встречаться с мужчинами – когда я бывала с ними, то обычно представляла себе женщин. Так было легче. Если фактическое ощущение от близости женщины получается не так хорошо, как в моих фантазиях, зачем мне тогда давать себе труд объявлять себя бисексуальной, пансексуальной или какая я там еще? Натан мне отлизывал по целых полчаса на заднем сиденье своей «Киа Сорренто», а я тогда представляла себе Кейт, только с другими сиськами и третирующую меня, пока не кончу. Получается так, что пока у меня с человеком секса нет, я от близости с ним кончаю. А как только на меня обратят внимание, так все.
Глава двадцать вторая
«Мятное объедение» оказалось фантазией из Конфетной Страны, построенной на фундаменте из шоколадного йогурта с пенными гребнями перечной мяты вдоль границы. Мириам снова положила сверху горячую помадку, натыкала в нее мятных драже в шоколаде, сбрызнула сверху шоколадной крошкой и завершила строительство сиропом из маршмеллоу. Такое могла бы устроить Волшебная Фея Зимы, если бы имела счастье работать в «Йо!Гуд».
Пока я ела, у меня голова кружилась от радости, как у ребенка. И чувствовала я себя ребенком гораздо больше, чем в те годы, когда им была. Все мое детство смысл общения с другими детьми был в том, чтобы ходить к ним в гости и пытаться попробовать их вредную еду. Чаще всего это сопровождалось стыдом: другие девочки были худее меня или меньше думали о еде. Эми Дикштейн меня подкупала разной едой, чтобы мы играли вместе в «выпускной бал». Она говорила, что на каждом таком балу подают «закуски». И обещала, что будет что-нибудь очень вкусное, но сперва надо проделать все прочее, что на выпускном балу бывает. Обещала картофельные чипсы, яблочные пирожки.
Я у нее была девочкой, она была мальчиком. Меня это устраивало. Мы танцевали у нее в комнате, она мне говорила, что я очень хорошенькая. Спрашивала, нравится ли мне вечер. Потом был момент «после бала», когда она меня укладывала на свою кровать и осторожно отводила волосы мне с шеи. Это было приятно, реально приятно. А потом она клала между своими и моими губами туалетную бумагу, ложилась на меня и через эту бумагу целовала. Один раз поцеловала меня без бумаги, и это было хорошо и мягко. Иногда она на мне шевелилась или терлась лобком о мой лобок. А так как, говорила она, я девушка, то от меня не требуется шевелиться.
Мне была приятны эта ласка и это внимание. Но что меня реально заводило, так это предвкушение всей этой запрещенной еды! И пока Эми меня целовала и об меня терлась, мне думалось: «яблочный пирог яблочный пирог яблочный пирог».
– Как тебе? – спрашивает Мириам.
– Объедаюсь, – отвечаю я, набирая ложечкой подтаявший йогурт и немножко помадки.
– Отлично.
– А что ты делаешь, когда с йогуртом не возишься? – спрашиваю я.
– В кино хожу, – отвечает она. – На старые фильмы.
– С подругами?
– Обычно одна.
Представляю себе ее в старинном кинотеатре, как она сидит на балконе и курит. Конечно, ни в одном кино Лос-Анджелеса курить нельзя, но так я вижу: она пускает кольца в луч проектора, прорезающий темноту кинотеатра.
А в перерывах между затяжками она запускает руку в пакет коричных конфет «ред-хотс», пряных, как ароматизированные сигареты.
– И сегодня пойду, – говорит она. – На «Шараду». Поздний сеанс, в десять вечера. Ты Одри Хепберн любишь?
Когда мне было семнадцать, на пике своего голодания, я держала у себя в комнате старый постер «Завтрака у Тиффани». Моей целью было стать такой же худой, как Одри, но как бы мало я ни ела, все равно ощущала мясо на животе, подушки на бедрах. А Одри просто вылеплена была из кости. Она голодала в детстве, во время Второй мировой в Голландии, и вот почему она такая тощая. Я знала, что это все фигня, но завидовала, что ей судьба худобу выдала даром. Голод, вызванный вторжением врага, – это героика. Ей не пришлось, чтобы стать звездой, самой себя морить голодом.
– Да Одри мне как-то по барабану, – отвечаю я Мириам. А вот от Кэри Гранта я балдею.
– Хочешь со мной? – спрашивает она.
– Давай, – говорю я, хотя только что имела в виду «нет».
– Класс. Сперва поужинаем. Там рядом – кошерный китайский ресторан, где тропические напитки подают.
– Не могу.
За китайской едой счетом не уследишь: столько там отдельных предметов, общих тарелок, жареной еды, соусов с крахмалом.
– Отчего так?
– Рабочий ужин с клиентами.
– А, – говорит она. – Ладно, надо ведь, чтобы все сразу, и ужин, и кино. Давай завтра?
Я себе представила, как все эти калории пропитывают остаток недели: сегодня мороженое, завтра китайская еда. Так весь месяц может пойти, если я не буду внимательной. Нет, лучше уж все это безумие ограничить одним днем, Днем Мятного Объедения, как будет он называться в еврейском календаре. А завтра вернусь к своему нормальному режиму и останусь там навеки.
– А знаешь что? – говорю я. – Кажется, смогу отмазаться от сегодняшнего ужина.
– Класс! – улыбается она. – Встречаемся тогда у «Золотого дракона» в Голливуде. В восемь вечера. Глава двадцать третья
Я хотела принести для Мириам подарок, но понятия не имела, что подарить. Цветы – это как-то было бы слишком очевидно, слишком ухаживательно. А она мной заинтересована? Сама не знает? Или чистая платоника? Наверное, она просто дружить хочет. Может, именно так нормальные женщины становятся подругами. Типа, кого-нибудь приглашают вместе поужинать.
По дороге с работы я остановилась возле косметического магазина и купила ей помаду, Ruský Rouge. Себя я уговаривала, что это подарок в благодарность за щедрое мороженое. Хотя на самом деле я знала, что ее испытываю, смотрю, насколько она готова оказаться со мной на одной стороне современности – хотя бы эстетически. Я допускала, что она не красится по религиозным причинам. Но если она будет готова накрасить губы этой помадой, что она еще будет согласна попробовать? Важным казалось, что подарок очень девичий: сексуальный, маслянистый инструмент, который женщина передает женщине.
Когда я вообще первый раз в жизни мастурбировала, то села верхом на подушку и стала себе представлять, что в таком виде иду среди женщин. Представила себе их полную комнату, и все они – матери моих одноклассниц, и передают меня с колен на колени, бедро к бедру, по очереди меня укачивают и успокаивают. И движения их были скорее нянчащими, а не похотливыми, и вот тогда, когда я кончила и еще раз кончила, удалось избежать мыслей о том, что может значить это удовольствие.
Со временем эта фантазия стала более открыто сексуальной, простое сидение на коленях перешло в поцелуи и трение в одежде. И каждый раз, кончая, я думала: «Господи, не допусти, чтобы я любила женщин». Я заставила себя изменить сюжет, воображать с ними не себя, а их мужей. Рисовала себе, как семейные пары друг о друга трутся в одиноких кабинетах, как мужья делают куннилингус женам во дворах под звездами, рядом с бассейном. В этих фантазиях мне приходилось быть и мужчиной, и женщиной, перемещая свое сознание от мужа к жене и обратно. Это было не так стыдно, как две женщины.
В колледже я очень смело вела себя с Зоей и с Кейт – во время встреч с ними мной двигали адреналин новизны и темп интриги. Так все было быстро, что у меня просто времени не было испугаться. Но сейчас, перед встречей с Мириам я ощущала то самое «О господи!», что было в юности.
Дело в том, что я очень мало о Мириам знаю. Знаю, что она еврейка, чуть моложе меня. Знаю, что она очень, очень со мной мила. Знаю, что рядом с ней я чувствую себя так, что могу и десерт съесть или два десерта, и даже китайскую еду могу, наверное.
Знаю, какое чувство она у меня вызывает – будто в жилах моих не кровь, а конфетти. И потому я себе придумываю резоны, потому заплатила за помаду. Моя погоня за Кейт, навеянная иллюзией, строилась на идее, а вот с Мириам я следую чувству.
