Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава двадцать четвертая
Я стояла возле «Золотого дракона», жевала никотиновую жвачку одну за другой и ждала Мириам. Вечерний воздух был прохладен, тротуар, машины, автобусы окутаны розовым светом. Волшебный час Л-А. «Золотой дракон» тоже когда-то, наверное, был волшебным, а сейчас в разрухе: труп чьей-то мечты пятидесятых годов в стиле «Голливуд-ридженси».
Фасад – деревенская штукатурка с узором банановых листьев. Она пережила холодную войну, но пала жертвой черной плесени. Вход в красную пагоду стерегли два потрескавшихся лаковых сторожевых льва, у одного отбито ухо. Неоновая вывеска над пагодой мигала: «з л той дра н».
Но как ни странно, заведение пользовалось популярностью. Постоянно входили женщины в париках и выносили пакеты с едой. Гомоня между собой, зашли десять поддатых хасидов. Были посетители и нерелигиозные: стареющая пара голливудских рокеров с татуировками по всей руке, группа людей в заляпанных краской джинсах – наверное, декораторы. Каждый раз, как открывалась дверь, наружу вырывались оживленные голоса, перекрывающие звоны гавайской гитары.
Я подождала десять минут, потом вошла. Было темно, плыл аромат жареной еды, помещение украшали золоченые бамбуковые зеркала и розовые кожаные банкетки. Мириам я не увидела, так что села у раттановой стойки, под прядями-светильниками розового, синего, желтого и зеленого цветов. С потолка над головой свисал золотой дракон и примерно каждую минуту выдыхал клубы света и пара.
Что я здесь делаю? Такое ощущение, будто это место существует лишь как код: ноль отзывов на «Йелпе», веб-страница с названием и меню, а само заведение – светящаяся черная дыра. Всегда мне хотелось удрать в черную дыру. Меня завораживало это сияние. И с кем это я тут свидаюсь в этом китайском ресторане? Строго говоря, это не такая случайная встреча, как если через Тиндер или в этом роде. Но свидание со своей продавщицей йогурта казалось страннее, чем с кем-то, чью фотографию я только в сети видела.
«Да успокойся ты», – сказала я себе.
«А я спокойна», – ответила я.
Бармен принес миску жареной хрусткой лапши, сдобренной утиным соусом и пряной горчицей. Я этой лапши уже больше десяти лет не пробовала, и быстро к ней приступила, макая, хрустя и снова макая. Не помню, чтобы у нее раньше был такой восхитительный вкус.
Тут вошла Мириам. Я облизнула пальцы и помахала ей рукой.
Она опоздала на двадцать минут, но видно было, что вопросы времени ее совершенно не беспокоят. Она плавно двигалась ко мне, выпукло-корпулентная под платьем-халатом с цветочным принтом, рукава кимоно, а на лице улыбка.
«Она и правда существует», – подумалось мне, будто до сих пор я думала, что йогуртная находится в альтернативной реальности, которая исчезает со всем, что в ней, как только я выхожу.
– А забавно, – сказала я, когда она села рядом.
– Что именно?
– Ну, это.
Я показала на нее, потом на себя.
– Ты уже меню смотрела? – спросила она, игнорируя мою оценку ситуации.
– Нет, – ответила я неправду.
Я боялась дать ей понять, что я очень ждала нашего свидания. Но она, кажется, ничего не видела здесь неловкого, потому что жизнерадостно заявила:
– А если так, давай я для нас обеих закажу.
Она щелкнула пальцами, приказным жестом подзывая официанта. Казалось странным, что это делает человек, работающий в сфере обслуживания. Наверняка ей так весь день щелкают.
– Две «Чаши скорпиона», – сказала она.
Нам принесли огромные зеленые фаянсовые чашки, сделанные в виде половины арбуза, до краев наполненные коктейльными вишнями, ломтиками ананаса и дольками апельсина. Запас калорий в каждой такой чаше был наверняка больше, чем я за два дня поглощаю.
– Попробуй, – предложила Мириам, улыбаясь.
Я взяла в губы соломинку и потянула. Это было восхитительно – будто пьешь неоновый колор, сосредоточенный на острове фруктового пунша. Отдельный тропический космос, дополненный кокосом, морем, закатом. От напитка тут же согрелись грудь и живот.
Вдруг мне стало куда как свободнее.
– Ну, алоха! – сказала я.
– Не отставай от меня, – засмеялась Мириам.
– Так голова же отключится.
– В том и счастье.
– Чувствую себя избранной, – сказала я, снова прикладываясь к коктейлю.
– Опять спрошу: ты из каких евреев?
– Была из реформистов, – ответила я, – но сейчас вроде из никаких.
– И тебе нравится быть никакой? – спросила она.
– Вопрос же не в том, нравится или нет. Я просто не чувствую – ну, духовной, что ли, – связи с иудаизмом.
– Забавно, – сказала Мириам. – Никогда не думала, что тут надо что-то чувствовать. Может, потому, что я-то чувствовала всегда. Но ведь в Бога ты веришь?
– Не знаю.
Как-то все это становилось слишком всерьез для первого свидания или что оно такое у нас было. Я потянула коктейль через соломинку.
– Не веришь?
– Ну вот откуда мне знать? Бог же не пишет мне эсэмэсок «привет!» или еще как-нибудь.
– А вот это все что, по-твоему?
Она засмеялась, показывая на огоньки, на драконов, на зеркала и фонарики, на других посетителей, на себя, на меня.
Я промолчала.
– Это Бог, – сказала она, будто замечая очевидное.
– И это Бог?
Я показала на «Чашу скорпиона».
– Без сомнения, – засмеялась она. – Это, может, самое святое, что на свете есть. У меня половина родных алкаши.
– Правда?
– Нет. Но выпить все любят. Приходят люди в шаббат и остаются, и все мы перебираем. Каждую пятницу. Ты приходи обязательно, тебе точно понравится.
Ну почему она всегда во всем так уверена?
– Ты с родными живешь? – спросила я.
– Конечно, – ответила она, будто это самая обычная в мире вещь. – А ты по своим не скучаешь в такой дали?
– Абсолютно, – бросила я так небрежно, будто это была правда.
– Вот как, – тихо сказала Мириам.
Я рассматривала узоры и тени у нее на лице, изучала ее. У каждой черты был свой собственный обитаемый мир. Волосы цвета крем-соды или папирусных свитков, обрызганных светом ночного неба. Брови цвета львов, ленивых львов, принимающих солнечные ванны или лапами поедающих ночью масло при свете фонаря. Глаза: айсберги на гибель кораблям. Ресницы: дым и платина. Кожа – Дева Мария, а еще – очень младенческая. Нос: восхитительный, дышащий. Верхняя губа: розовый пион. Нижняя: роза. Зубы – сразу не скажешь, но открытый рот – все просто: валентинки-сердечки и вход в ад.
Я достала из сумочки принесенную помаду. Мне хотелось, чтобы этот внутренний рот вышел наружу, чтобы все стало красным.
– Это тебе, – сказала я, протягивая тюбик.
Он лежал в пакете с промокательной бумагой.
– Ой, как мило, – отозвалась она голосом толстой старой туристки, которой показывают живописный сенокос.
С каждой минутой становилось все страннее и страннее. Я еще глотнула коктейля и смотрела, как она облизывает нижнюю губу, открывая пакет. Светились в огнях бара ее папирусные волосы.
– Ой, – сказала она, вытащив помаду.
– Я заметила, что ты не красишься, но…
– Я просто не знаю, как это делать. Мама иногда меня достает, что мне пора научиться. Если не научусь, то мужа не найду. Так как она сама краситься не умеет совершенно, то и судить не может.
«Мужа, надо же», – подумала я.
– Ты думаешь, мне надо краситься? – спросила она.
– Да нет, конечно.
– Тогда накрась меня ты.
– Ладно.
Я развернула пластик, вынула тюбик из картонного футляра. Щелкнула крышкой.
– Выпяти губы.
Она раскрыла рот. Никогда еще так близко я не была к ее лицу. От нее пахло чистотой и мылом, а полуоткрытый рот сводил меня с ума. Мне хотелось ввести туда палец. Коснуться ее слюны, проследить очертания изгиба верхней губы, разрисовать ей лицо ее же слюной. Какие же у нее уже влажные губы. Даже слишком влажные, чтобы правильно их накрасить.
– Погоди, – сказала я. – Сейчас только одну вещь сделаю.
И осторожно своей матерчатой салфеткой промокнула влажность на ее губах. Потом прижала помаду, сперва легко, потом сильнее, играя тихую мелодию, потом другую. Красила намного гуще, чем надо, потому что останавливаться не хотела.
– Окей, окей, – сказала она.
Я вернулась на табурет и стала смотреть на нее. Колдовство. Она преобразилась. Несколькими штрихами из целомудренного ротика ягненка сделалась похотливая пасть, слепой щенок обернулся уличной шлюхой. Где раньше красота была чистотой, помада сотворила яркогубую, как поцелуй вампира, развратницу. Но самым классным, самым заводящим было, что невинность никуда не делась, она паром исходила от этого облика – будто девочка нашла женскую косметичку и не знает, не влетит ли ей за это, но ей понравилось.
– Вау! – сказала я, показывая ей эту красоту в зеркальной стороне футляра помады.
– Ммм, – ответила она застенчиво, разглядывая это отраженьице. – А симпатично.
– Чертовка, – сказала я.
Она широко улыбнулась, размазывая помаду по зубам.
«Дашь мне их вылизать?» – подумала я.
– Ладно, – бросила я небрежно. – Так что тут есть хорошего?
Глава двадцать пятая
– Начнем с супа вонтон, – сказала Мириам официанту, когда мы уже перешли на розовую банкетку. – Потом перченый стейк, курятина с кунжутом, вот эта специальная жареная лапша от шефа и жареная утка с рисом.
Официант выдохнул через поджатые губы, будто сомневался, что мы все это съедим. Или беспокоился, что действительно съедим.
– Да! – вспомнила Мириам. – Еще нам пу-пу – тарелку закусок. Ее сразу после супа, но до всех следующих блюд. Повару скажите, чтобы оставил на нее время.
– Извините, пу-пу есть только на четверых или на восьмерых, – ответил официант.
– На четверых нормально будет, – сказала Мириам и подмигнула мне.
У нее больше не было помады на зубах, зато в помаде оказалась вся соломинка. Как-то она очень уместно смотрелась с этой арбузной чашей и коктейльными зонтиками, будто девушка «ретро пинап» решила вечерок развеяться, никого не оставив равнодушным.
– Чего-нибудь еще, Рэйч? – спросила она.
– Нет-нет!
Я замотала головой.
– И еще две таких же, – сказала Мириам официанту, показывая на «чаши скорпиона». – Только очень холодные.
– Все, мне хватит, – возразила я.
– Ладно, одну. Она у меня отопьет, – решила Мириам. – Потом посмотрела на меня: – Не справляешься? – спросила, ухмыляясь.
Моя реакция на суп вонтон была ей приятна. Когда я прокусила первую ложку, мягкая лапша освободила чесночное содержимое, струя соленого бульона брызнула мне в рот, и я испустила громкий стон.
– Что, хорошо? – спросила Мириам.
– Господи боже мой! – промычала я с набитым ртом.
– Я тебе говорила, что ресторан классный. Кошерный – не обязательно значит плохой.
– А я так и не думала.
Где ей знать, что любая китайская еда, хорошая, плохая, сейчас была бы для меня восхитительна – я ее столько лет не пробовала.
– И вонтон у них полностью на курице, – сказала Мириам гордо. – Без свинины.
– Ух ты.
Я смотрела, как она работает ложкой, оркеструя каждый глоток. Первым делом она в миску бульона добавила пряной горчицы. Потом методично, вонтон за вонтоном, стала разламывать их пополам, окунать половинки в утиный соус и только потом закладывать в рот. Я последовала ее примеру, действуя тем же методом. Вонтоны лопались у меня во рту, устраивая сладко-пряный праздник.
И тут приплыла тарелка пу-пу.
– Дорогу, дорогу! – провозгласила Мириам, когда возле нас оказалась деревянная чаша, пылающая изнутри огнем.
И мы начали дважды обмакивать все, что на ней лежало: яичные рулеты, рисовые рулеты, луковые оладьи, клецки.
– И сливового соуса еще! – сообщила Мириам официанту. – Да побольше.
И еще раз, когда принесли наше основное блюдо:
– Еще сливового соуса!
Она ткнула ему миску, будто он должен был знать, что мы решим ванны принимать из этого соуса.
А мне и правда хотелось в эти соусы погрузиться. Перченый стейк был так хорош, что я готова была подливку съесть отдельно. Слышимо вздохнув, я положила в рот нежный кусочек мяса, сопроводив его ломтиком лука. Черт побери, они вина, что ли, в эту хрень добавили?
– Ну? – спросила Мириам.
– Влажно.
– И?
– Сочно.
Но самое мое любимое – это курица в кунжуте. Мне нравится, как сладость контрастирует с пряностью, и что нет в ней овощей. Мне теперь вообще никакие овощи не нужны. Это такой декаданс – обвалять курицу в кунжуте и муке и пожарить в соусе, от которого жиреют. Вот что придает ей дополнительную восхитительность: знание, что под всеми этими углеводами и жирами – курица, бывшая здоровым питанием, но переставшая им быть во имя вкусности. Это вроде как сказать этой курице: а шла бы ты нах. Всему миру сказать – шел бы ты нах!
– Ну меня нах! – провозгласила я, празднуя очередной откушенный кусок.
Мириам засмеялась, глотнула из «Чаши скорпиона». А потом боком своей палочки для еды взрезала кусок курицы, элегантно и с неторопливой точностью, будто торопиться совершенно некуда. Времени навалом и будет навалом.
Она глянула на тарелку взглядом полководца, разрабатывая стратегию, составляя план. Сперва должно произойти это, потом вот так и потом вот так.
Мириам взяла ленту лапши, обернула вокруг курятины, сверху кусок яйца из жареного риса. Все это она обмакнула в сэкономленный соус от курицы и семена кунжута на краю тарелки. Потом поднесла к губам, закрыла глаза, снова их открыла и впилась зубами. Я смотрела, как она задумчиво жует.
– Ты заинтересовалась моими палочками, кажется, – сказала она.
– Мне нравится, как ты ими ешь.
– Да, это я умею, – ответила Мириам.
– Умеешь.
– Хочешь, тебе сделаю кусочек?
– Давай.
Она своими палочками сделала мне такой же кусок: курица, лапша, яйцо, соус. Я своими палочками взяла этот кусок с ее тарелки. И положила в рот.
– Жуй теперь, – велела Мириам.
– Мммм!
– И как тебе вкус?
– Чудо, – сказала я. – Полная одновременность курицы и яйца. В смысле, что было раньше? Ничего!
– Ага. – Она засмеялась. – И?
– Я имею в виду, как их лента лапши обнимает обоих и одновременно.
– Я поняла. А теперь глотай.
Я проглотила.
Она, гордая собой, сделала следующий кусок – себе. А когда поднесла его ко рту, глянула на меня этими глазами синего льда. «Твою ж мать, – подумала я. – Эту девочку я могла бы любить».
А рядом с ней все еще горела тарелка пу-пу. Это была большая деревянная миска с вороненой решеткой по центру, откуда исходило ровное синее пламя. Синева его была обрамлена красным.
Я смотрела на огонь. Прищурилась, чтобы он превратился в два языка пламени, в двойняшек. Потом моргнула, и он снова стал единым. Я видела, как там что-то горит, какая-то обугленная маленькая штучка – может быть, шкурка от яичного рулета. Но чем дольше я смотрела, тем больше эта штука выглядела живой – как крошечная фигурка сжигаемого на костре. Было туловище, была шея. И череп. Только хотелось надеяться, что это не дурной знак.
«Просто крошка яичного рулета, – сказала я себе. – Ты пьяна».
Но трудно было избавиться от ощущения, что это был человек, символ чего-то предостерегающего. Это была я? Это я сгорала на огне? Чувствовала, что распадаюсь, отделяюсь от себя. И все мои мысли и убеждения, все мои мелкие хитрости и интриги – что они такое? Чтобы успокоиться, я стала мысленно складывать числа: 365 и 780, 1250 и 195. Но не могла вспомнить, как это делается. Ничего сложить не получалось. И мое уверенное знание, что есть что – превратилось в пепел.
Странное было ощущение ужасного одиночества посреди людного ресторана. Мне хотелось встать, выбежать в туалет, попытаться все это выблевать. Но ноги не держали, и я осталась сидеть.
Поставив локти на стол, я стала глубоко дышать. Поднесла руки к глазам – пламя было еще видно в просветах между пальцами. Я насчитала восемь языков.
– Все в порядке? – спросила Мириам.
– Я менора, – ответила я.
Она засмеялась, и я вместе с ней, и тогда мне стало легче. Я не сгорела дотла.
Мне стало спокойнее.
На банкетке возле нас, заметила я, сидят сценографы, едят лапшу с больших тарелок и оживленно разговаривают. Я почувствовала, как нарастает во мне нежность к ним. Мне нравилось, как они разговаривают. Как лапшу едят.
За столом хасидов один встал произнести тост. Остальные зазвенели ложками по бокалам. И эти люди мне тоже нравились. Сверху из динамиков неслась музыка, и она казалась мне красивой. То ли Бетховен, то ли Моцарт, или еще что… и я засмеялась, поняв, что это на флейте пана играют Smooth Сантаны.
Произносящий тост провозгласил:
– Лехаим!
Сидящие за столом хором ответили:
– Лехаим!
Золотой дракон выдул клуб дыма. Флейта Пана прибавила силы.
– Эй! – донесся голос Мириам. – Ты наелась?
Я обдумывала ее вопрос минуту.
– Да, – сказала я. – Наелась.
Глава двадцать шестая
На улице, по дороге из «Золотого дракона» в кино, Мириам разломила печенье с предсказанием. Уже стемнело, но тротуар был освещен фонарями.
– Вы умеете справиться с любой ситуацией, – прочла Мириам вслух.
– Это правда? – спросила я.
– Не сомневайся, – ответила она, хрустя печеньем и роняя на грудь водопад крошек. – Печеньки не врут.
– Всякий, кто тебя видел в работе, когда в «Йо!Гуд» наплыв публики, никогда с этим спорить не будет.
– Ну, у меня была работа и погорячее, чем в «Йо!Гуд», – возразила она.
– Правда?
– Вожатая в летнем лагере. Пять сезонов.
– Круглосуточный?
– Дневной. Лагерь «Шимшон» в Беверли-Гроув. Самый младший отряд. Рисование, поделки, баскетбол. Я классный защитник.
У нее на платье морщины там, где нависали складки живота, когда мы сидели в ресторане. Когда она идет и колышется, застрявшие на платье крошки сползают с груди в эти морщины.
Пытаюсь себе представить, как она играла в баскетбол.
– Игры с парашютами, плавание, – продолжала она. – Два раза надо было этих паршивцев спасать, чтобы не утонули.
– Ух ты!
– Ага. Открой свое печенье.
Я послушалась, щелкнула, открыв печенье, и прочла предсказание вслух:
– «Дорога ведет вперед. Ожидаются задержки», – прочла я. – Класс. Это, конечно, о пробках?
– Угу.
– На самом деле идеальное предсказание для Л-А, если подумать. «Избегай дороги 405 и живи счастливо!» Вот мое предсказание.
Мириам засмеялась.
– «Избегай 10-восток между пятью и восемью вечера!»
Я сложила две половинки печенья и стала ими говорить, будто птичьим клювом, сводя и разводя их: «Думаешь, так просто доедешь до Санта-Моники утром в четверг? – спрашивала птица. – Ни фига. А про Уилшир даже и не думай. Приятного тебе будущего».
Мириам засмеялась сильнее.
– Перестань, – сказала она, отфыркиваясь и утирая лицо. – У меня небось вся морда в помаде?
– Нет, – ответила я, жуя печенье. – Ты ее всю слизала за ужином.
– Вот как? Хочу опять накраситься.
Мы остановились у витрины мебельного магазина – он был закрыт, но изнутри ярко освещен. Мириам достала помаду из сумки – маленькой бирюзовой кожаной, как у старой дамы.
– Можешь опять меня накрасить? – спросила она. – А то вид жуткий.
– Не вопрос.
Я придвинулась к ней в желтом уличном свете. Так близко, что чуяла запах соевого соуса, чеснока, сладкого перегара в ее дыхании. Мириам подавила отрыжку, мы обе засмеялись. «Не стесняйся, – хотелось мне сказать, – рыгни, ты мне нравишься, и воздух в тебе, вся ты». Но я в этом желтом свете ничего не сказала.
Над нами был навес, а над ним нависала пальма, будто это была какая-то двойная хупа, и калифорнийский бог благословлял нас, и говорил калифорнийский бог: «Да, дщери мои».
Я подумала, не поцеловать ли ее, вот тут прямо на улице, лизнуть этот изгиб верхней губы, присосаться к ней изнутри, и это слово у меня гулко отдавалось в мозгу: дщери дщери дщери дщери. Но я только накрасила ей губы помадой, накрасила быстро, потом шагнула от нее, из круга света, и сказала:
– Вот. Глава двадцать седьмая
– Жевательные конфетки кошерные, – сказала Мириам, когда мы стояли в кинотеатре в очереди к кондитерскому ларьку. – «M&M’S» тоже, хотя они молочные, и мне, строго говоря, час надо подождать после ужина, потому что мы ели мясное. Но я не буду.
– Уверена, что Бог тебя простит. Он сам любит «M&M’S».
Подошла наша очередь, мы у прилавка.
– Какой у Бога любимый вкус «M&M’S»? – спросила я у мальчика, который нас обслуживал. С виду ему было лет двенадцать, и он не врубился.
– А?
– Претцель, – ответила я сама.
– Наверняка, – подтвердила Мириам со смешком.
– А у нас нет претцеля, – огорчился мальчик. – Только арахис и без ничего.
– А, проклятье, – сказала я.
– Тогда пусть будет арахис, – решила Мириам. – И самая большая вишневая кола.
– Значит, вот каково быть взрослой? – спросила я, собирая конфеты с прилавка.
– В смысле?
– В смысле, можешь делать, что хочешь?
Она взяла свою огромную газировку, сомкнула на соломинке накрашенные губы.
– Ну да, – сказала она, будто это самая очевидная вещь в мире.
– Во как?
– А что? Ты разве не делаешь того, что хочешь?
Такая она была симпатичная, стоящая тут, полногрудая сестра купидона, вся розовая, сливочная, медовая и золотая, чистая и сверкающая.
– Не часто, – сказала я.
Пока мы смотрели кино, я обдумывала один вопрос, а именно: хочу ли я трахнуть Одри Хепберн? И поняла в конце концов, что нет. Мне хотелось вот такую черную вуаль, красный костюм, белое пальто. Но желания целовать эти губы у меня не было. Представляя себе ее крошечные сиськи, я думала: «Окей, если попросить, я их оближу. Каждый сосок чуть подергаю. А если всунуть лицо между этими впалыми бедрами и ртом ткнуться в аккуратную вульву с черными волосиками, прямую как стрела, это будет, конечно, приятно – с ароматом „Живанши“, понтово и красиво. Но по сравнению с Мириам – тьфу».
Когда кино кончилось, мы с Мириам оказались в вестибюле кинотеатра возле выхода. Обе молчали, глядели на синюю дорожку, покрытую россыпью падающих звезд и ошметок попкорна. Непонятно было, какие от меня ожидаются действия и ожидаются ли вообще, но понятно было, что мне хочется быть с Мириам столько, сколько это получится. Я пару раз открыла рот – что-нибудь сказать – и снова закрыла.
– Ну, вот, – сказала наконец она, прерывая молчание.
– Да?
– Три осталось. – Она улыбнулась и протянула мне пакет с конфетами. – Бери себе. Ну, окей, пока.
– Пока, – сказала я.
Она вышла.
Домой я ехала на подъеме.
– Правда красивый был ковер в вестибюле? – говорила я вслух. – За всю мою жизнь такого не видала, Мири. Можно тебя так называть? Мири. Мири, Мири, Мири!
Я все время трогала почти пустой пакет, который она мне дала, и улыбалась. Остановившись на красный, достала оставшиеся конфетки и осторожно провела ими по глазам.
