Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Глава тридцать четвертая
В цоколе все было для меня уже приготовлено. Диван-кровать раскрыт и застелен розово-зеленым одеялом, старым, но уютным. Все тут было как во всем доме: мягкое, старое, но уютное. Мне подумалось, что для некоторых смысл жизни – тактильные ощущения, расслабление, хорошее самочувствие и мироощущение. В семье Швебелей мог быть такой вот риторический девиз: «А почему тебе не взять три подушки? А почему не накрыться лишним одеялом? Почему не сделать просто уютно?»
– Я еще и нагреватель включу, – сказала Мириам. – Поставлю на малый нагрев. Если ночью захочешь сделать посильнее, делай.
– А Богу это как?
– Богу надо, чтобы ты не мерзла.
Мы вернулись за стол. Тогда миссис Швебель встала и зажгла свечи, обозначая начало шаббата. Провела руками перед лицом, будто дирижируя симфонией.
– Шхина, – сказала она. – Божественный свет.
Она начала распев благословения над свечами, и все семейство подхватило мотив. А мне приятен был факт, что эту песню я знаю. Старая добрая молитва «барух ата», которую мы учили в ивритской школе. Я знаю благословение над вином и благословение над хлебом, это просто разные варианты «барух ата». Здесь пели чуть на другой мотив, чем тот, которому меня учили. И когда они запели другие песни, я поняла, что это общее правило. Слова я почти все знала, но мелодии отличались. Швебели запели «Осе шалом», и вдруг мне стало очень одиноко. Это была любимая бабушкина песня. Они сейчас ее пели совсем на другой мотив, и мне хотелось сказать: «Нет, у вас же совсем неправильно, вот как надо!» В любом случае – научить их бабушкиной мелодии.
Но подумала: а вдруг как раз бабушкина мелодия неправильная? Мелодия, выданная низшим евреям и неверующим. И тогда мне стало грустно, что моя бабушка всю жизнь думала, будто поет правильно.
– Когда ты в шулу идешь? – спросил Эйтан, когда мы допели «Осе шалом».
– Я уже в школу не хожу, я работаю.
– Шулу, не школу, – поправила меня миссис Швебель. – Это синагога.
– А! Ну, я… я сейчас и в шулу тоже не хожу.
Я нашарила в кармане юбки одну из пяти никотиновых жвачек, которые туда положила россыпью.
– А какие ты еще песни знаешь? – быстро спросила Мириам.
Мне трудно было навскидку вспомнить. Была одна, которую я по-настоящему любила, выучила перед собственной бат-мицвой. У нее был красивый мотив, такой, который действительно уносил меня и создавал чувство, будто меня заполняет тихая благодать. Но я боялась ее петь, потому что она была на английском, не на иврите.
– Давай, – сказала Мириам. – Если знаешь «Осе шалом», то наверняка еще какие-то.
– Ладно.
Я набрала в грудь воздуху и запела:
– Древо жизни оно для них, кто крепко держится за него, и счастливы все, кто его держит! Древо жизни оно для них, кто крепко держится за него, и счастливы все, кто его держит!
– Интересно, – заметил мистер Швебель. – Тут на самом деле цитата из книги «Мишле», книги притчей. «Она есть древо жизни для них, кто взялся за нее, и благословен будет всякий, кто крепко ее держит».
– О как, – сказала я. – Класс.
– Я не знал, что это песня, – продолжал он. – Видимо, реформистская традиция. На иврите звучит как «Эц хаим ги ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар». Если хотите так петь.
И вышло так, что я их стала учить этой приятной мелодии, которую знала и любила, положив на нее ивритские слова, которые мистер Швебель терпеливо повторял, пока я их не запомнила. Глава тридцать пятая
А после пения мы стали есть и пить. Миссис Швебель приготовила потрясающий ужин: жареная курица с хрустящей маслянистой корочкой снаружи и сочным мясом внутри. Еще она была набита солоноватой начинкой, хрустящей, с сельдереем. К ней миссис Швебель подала что-то вроде яблочного компота, и вкус у него был как у яблочного пирога. Еще была тушеная морковь с корицей, блюдо из мясных шариков в кисло-сладком соусе, где плавали изюминки, и хала с маргарином.
Я представила себе, каково было бы тут есть, если бы я считала калории. Несколько бокалов вина – это уже было больше, чем мой прием калорий за обычным ужином. И слава богу, что я не считала и ела халу – сладкую и волокнистую снаружи, нежную изнутри. Как будто я себе в рот клала роскошную постель.
Я смотрела, как ест Аяла. Мириам, ее мать, отец и братья брали всего по второй порции и ели прожорливо, но Аяла свою порцию только поклевывала. Это вызвало во мне некоторый укор по отношению к себе, будто и мне бы следовало поступать так же. Но слишком все было восхитительно, чтобы сдерживаться. Я три раза сказала миссис Швебель, как вкусна у нее еда, и она каждый раз сияла. Говорила, что дети уже привыкли к ее готовке и потому не хвалят ее за кухонный талант. А когда я себе брала вторую порцию каждого блюда, она улыбалась.
– Как ты хорошо кушаешь, – говорила она.
Это мне напоминало, как горда была моя бабушка, когда мы ходили в «дели» на Второй авеню, и она говорила:
– Вот на этом огурчике твое имя написано.
– А правда, хорошо? – подхватила Мириам.
– Правда. Для такой худощавой девушки – просто прекрасно.
Я просияла, как герой. В свете свеч, в теплоте вина, в счастливой легкой семейной болтовне мне так легко было думать, что это и есть правда. Когда я встала помочь собирать посуду, миссис Швебель меня посадила обратно, укоризненно сказав:
– Ну нет, ты сегодня наш почетный гость.
Я совершенно естественно чувствовала себя своей. Они только потому так тепло отнеслись, что я еврейка? Но какая же я еврейка по сравнению с ними? А все равно они меня как свою принимают. И мне было очень приятно, что в своем гостеприимстве они совершенно не учитывают все прочие грани моей личности: чем я зарабатываю на жизнь, какие у меня интересы, чего я достигла. Мне не нужно ни кем-то быть, ни что-то делать, достаточно просто существовать, чтобы они меня любили. Как будто они любят мою душу без скорлупы, некую внутреннюю суть, и любят ее безусловно. Но нет, одно условие все же в этой любви было. Оно состояло в том, что я еврейка.
– Адив мне сегодня утром фотографию прислал, – сказала миссис Швебель, вытирая рот и передавая по рукам размытый снимок, напечатанный на листке компьютерной бумаги. Вы посмотрите на этот пуним.
Мне показалось интересным, что она дала себе труд распечатать картинку, а не разослать или показать нам с компьютера. Но мне стало не по себе. Не понравился мне вид Адива в форме и с автоматом.
– Бедняга Адив, – сказала Мириам.
– Почему бедняга? Это его решение, – возразила Аяла.
– Я знаю. Но он, наверное, по дому тоскует.
– Поздно теперь, – ответила Аяла. – Он вступил в армию.
– Это для него хорошо, – сказала миссис Швебель. – Хорошо, когда человек во что-то верит.
Она повернулась ко мне:
– Ты бывала в Святой земле, Рэйчел?
– Нет, – ответила я. – Не пришлось.
– Обязательно съезди! – велела миссис Швебель, и вся семья бросилась мне описывать тамошние красоты: Мертвое море и Масада, оливковые рощи и стены Иерусалима, кибуцы и ощущение, что вернулся домой. Они говорили так же, как мои дед с бабкой, с восхищением и почтением.
Я помнила, что еще много лет назад, когда Газу и Западный Берег должны были вернуть палестинцам (чего так толком и не случилось), бабушка мне читала газеты вслух. Я помню, как она подняла глаза и грустно шепнула:
– Теперь от Израиля только узкая полоска останется.
Мириам и ее родные не упоминали о поселениях и вообще ни о какой политике. Они говорили только об Адиве, о пустыне Негев, о благословенном существовании страны. И так они говорили об этом благословении, о земле, текущей молоком и медом, что и не узнаешь, что там людей выгоняли из домов. Их радость заставила меня пожелать, чтобы я это тоже могла отключить. Можно ли силой воли отодвинуть тьму? Можно ее изгнать и сказать: «Этого для меня не существует?» Хорошо ли раствориться в красоте вымысла, если оказывается, что ты это можешь?
Я открыла было рот – спросить их, что они думают о другой стороне вопроса. Но бабушкин голос сказал у меня в голове: «Рэйчел, на самом деле ты ничего не знаешь».
Мириам была права. Я напилась, так напилась, что ехать домой не смогла бы. Мы еще долго сидели за столом после ужина и ели инжир, орехи и то коричное кольцо, которое я привезла. Мне хотелось под столом взять Мириам за руку на этом самом уютном семейном обеде за всю мою жизнь. В голове вертелось слово гостеприимство, и теперь я понимала, что оно значит и какое это искусство. Мне никогда не нравились люди в моем личном пространстве, но семья Мириам там разместилась без усилий. Принять меня было для них радостью. Они подливали мне вино. Они похвалили мое коричное кольцо, слишком сладкое и сухое.
Я снова услышала голос бабушки:
«Никогда мне не устоять против куска сухого пирога», – сказала она.
«Ты бы очень порадовалась, что я здесь», – подумала я и доела кольцо.
Глава тридцать шестая
В десять вечера мистер Швебель сказал:
– Пора спать.
Ной заснул за столом, Эзра играл под столом. Аяла уже ушла к себе, чтобы поспать перед утренним походом в синагогу. Я подумала, с чего это она собирается идти в синагогу, а Мириам, миссис Швебель и я остаемся дома. Когда все встали из-за стола, я спросила у Мириам, в чем тут дело.
– Мы с мамой лентяйки, – засмеялась Мириам. – Нет, правда, я не знаю, почему мы так. Я иногда хожу. Но Аяле, я думаю, больше нравится там бывать, потому что она, ну, любит смотреть с балкона вниз, где молятся мальчики, и высматривает себе мужа.
– А ты нет?
– Мне это не слишком интересно.
Хотелось мне покопать на этом месте, но я не стала. А почему ей неинтересно? Она мальчиков не любит? А знает, что она их не любит? А девочек? А собирается ли она выходить замуж по сговору? А до сих пор еще такое бывает? А у нее в семье обсуждается такое?
Я попыталась себе представить, что значило бы открыться вот в такой семье. Может быть, даже и не сложнее, чем открыться моей матери. У Швебелей были бы религиозные заморочки, но мне кажется, они бы все равно приняли Мириам такую, как она есть.
Только однажды, в колледже, я вообще сказала матери хоть что-то насчет того, что меня интересуют девушки. Это было сразу, как мы начали встречаться с Кейт. Мать тогда мне позвонила и стала доставать меня насчет какого-то типа из кампуса по имени Бен Бубер, с которым она хотела меня познакомить – сын женщины, с которой они встречались недавно на одной бат-мицве. Ей очень не нравилось, когда у меня никого не было. Если я была не в отношениях, она боялась, что я недостаточно стараюсь кого-нибудь найти, что я лениво валяю дурака, думая, будто мужчина мне свалится с неба с ближайшим висконсинским снегопадом. Она считала, что ее долг – вернуть меня к реальности, снабдить меня мужчиной, а для того заниматься охотой и собирательством на всех светских мероприятиях, где она бывала.
Я ей сказала, что с Беном Бубером встречаться не могу.
– Ничего страшного, не умрешь.
– Не могу.
– Почему?
– Просто не могу.
– Мне кажется, я хотя бы заслуживаю знать почему.
Я молчала.
– Ты с кем-то уже встречаешься?
– На самом деле да, – ответила я. – С женщиной.
Я думала, что мать это застанет врасплох. Сперва, думала я, она будет озадачена, сбита с толку, но не впадет ни в гнев, ни в тоску. Она не так чтобы радикал, но голосует за демократов и по вечерам смотрит Рэйчел Мэддоу. Делает пожертвования в «Планирование семьи». Несмотря на навязчивую идею найти мне пару, она всегда была очень озабочена правами женщин. И я совершенно не была готова к тому, что она так на меня попрет.
Она стала всхлипывать. Сказала, что я это делаю ей назло. Сказала, что я сбита с толку, что не надо было разрешать мне специализироваться на театре. Сказала, что не для того мой дед всю жизнь работал, чтобы его внучка стала лесбиянкой гребучей.
– Бисексуалкой, – поправила я и повесила трубку.
Меня переполняло чувство вины. Подумала, надо ли было вообще это все: не только признаваться матери, что я с женщиной, но и вообще быть с женщиной? Получилось, что я должна защищать позицию, даже не зная, какова она – моя позиция.
Я рассказала Кейт, как реагировала мать, и Кейт меня обняла.
– И правда твоя мать как манда выступила, – сказала она. – А я все равно с тобой, что бы там ни было.
Никогда раньше не слышала от нее слова «манда». Я понимала, что она говорит серьезно, но мне уже не хотелось, чтобы она была со мной. Меня напрягало, душило ее прикосновение. Она наконец-то была моя, и я не знала, что с ней теперь делать.
Потом был звонок от отца.
– Твоя мать в ужасном состоянии, – сказал он.
Я молчала.
– Все время плачет мне в телефон.
– Мне очень жаль.
– Хочу спросить у тебя одну вещь. Насколько для тебя важны твои отношения с… этой девушкой?
– Не знаю.
– Тогда у меня есть мысль. Если, конечно, ты не собираешься на ней жениться, могу я предложить тебе взять обратно то, что ты матери сказала?
– Как?
– Да просто возьми назад, и все. Понимаешь, если тебе правду сказать, я тоже не совсем в восторге.
– Ничего страшного, – сказала я. – Не проблема.
– А что ты думаешь про Бена? – спросил он.
– Про кого?
– Про мальчика, с которым она тебя хочет познакомить.
– О господи, – вздохнула я.
Бен Бубер выглядел как гигантское дитя: младенец на стероидах. Громко излагал мне насчет важности креатина в питании.
Чуть ли не взвыл, когда я ему сказала, что работаю только на эллиптическом тренажере, никогда не делаю силовые.
На пустой желудок я напилась, облевала вином нас обоих. Потом стала плакать:
– Меня такую мать никогда не примет, – говорила я.
Это его напугало хуже любой кардионагрузки. Мальчик быстро расплатился и ушел.
После этого свидания я позвонила матери.
– Он же штангист-недоносок! – орала я.
А потом написала Кейт, чтобы закончить эту историю. Она уже несколько дней посылала в пустоту сердечки-эмодзи. Глава тридцать седьмая
Мириам поставила световой таймер халтурно, и сейчас в цоколе дома Швебелей было темно как в склепе. Аяла сказала, что оставила мне какую-то одежду, и я, пошарив на кровати, нашла теплую шерстяную пижаму. Подумала, можно ли мне пойти поискать фонарик, или фонарики в шаббат тоже нельзя зажигать.
Подумала, не включить ли свет в ванной, но не хотелось мне нарушать шаббат в этом доме. Кажется, свет намного важнее, чем тепло, потому что это первое, что Бог сотворил по Библии или как-то так.
Я ощупью нашла путь в туалет и облегчилась в темноте. Зубы почистить возможности не было. Выходя, я наступила на игрушку Эзры, и она громко пискнула. После этого кто-то засмеялся, и голос Мириам сверху спросил:
– Рэйчел, это ты?
Сверху, с лестницы, показался луч света.
– Ты что там делаешь в темноте? – спросила Мириам. – Сейчас я тебе свечу принесу.
Я услышала, как она топочет по лестнице. Потом показались две белеющие в темноте ноги. Мириам была одета в голубенькую хлопчатобумажную пижаму и держала пару чайных свечек в стеклянных баночках. Лифчика на ней не было, и груди вместе с животом ходили вверх-вниз.
– Вот, – сказала она, подавая мне свечи. – Прости, я что-то не так с таймером сделала.
– Спасибо.
– Кровать нормальная? А пижама Аялы?
– Все классно. Очень удобное.
– Ну и хорошо. Я хочу, чтобы ты тут была как дома.
Я поставила свечи на ночной столик – на самом деле это был приставной стол, придвинутый к дивану-кровати. Я села на кровать, но не стала приглашать Мириам сесть рядом. Я нервничала, мне было неловко, но очень заводило, что она так близко и рассупонена, рядом со мной в свете свечи. Она была в белье, я видела трусы через пижаму. И было видно, что они массивные, как бабушкины панталоны, и не могла не думать, как под ними пахнет ее промежность. И влажная ли она. И почувствовала себя виноватой, что об этом подумала.
– Ты уверена, что тебе тут будет не жутко? – спросила она.
– Не уверена.
– Ну, тогда я побуду тут немножко, просто на всякий случай, пока ты не заснешь?
Она села в мягкое кресло напротив дивана.
– Окей, – сказала я, но под одеяло не легла.
Представила себе, как подхожу к этому креслу, лицом к ней, как трусь об нее, как кошка. Как хватаю ее за голову и властно целую, наши зубы стучат друг о друга, и ее великолепный язык у меня во рту. Представила себе, как расстегиваю пижамную куртку и вижу эти потрясающие груди, и присасываюсь к каждой из них.
– А отчего бы тебе не лечь? – спросила она.
– Окей.
Я приподняла простыню и одеяло и заползла под них. Мириам не встала, не попыталась подоткнуть мне одеяло, но я все равно чувствовала, как она меня издали укладывает в постель. Я смотрела, как тихо поднимается и опускается ее грудь при вдохе и выдохе, и светло-синие глаза при свечах блестят как стекло.
И я слышала ее дыхание, будто она пыталась меня убаюкать этим ритмом.
– Тебе удобно? – спросила она.
– Ммм.
– Ну и хорошо.
– Расскажи мне сказку, – попросила я.
– Правда? – Она засмеялась.
Я чуть испугалась, не перестаралась ли. Но мне так было хорошо и если не получается до нее дотронуться, то пусть хоть комната будет полна ее слов.
– Да.
– Окей. Тебе про животных или про растения?
– Про животных.
Чего мне на самом деле хотелось – это запустить себе руку под резинку пояса и там оставить, помочь себе успокоиться, уплыть. Но я боялась, что она увидит выпуклость под одеялом и ее это обеспокоит. И еще я не очень себе доверяла в том, что просто положу руку сверху и не начну тереть. Я была уже мокрая, и мне бы очень хотелось сейчас тихо потереть клитор, легко и быстро. Но я сложила руки, охватив себя за плечи, как Дракула в гробу, только в приятном и мягком. И это тоже было приятно, тепло объятия.
И пососала никотиновую жвачку.
– Жила-была женщина в одной деревне, – начала Мириам. – Примерно наших лет. А деревня была в Лос-Анджелесе, но не в Оранжевом округе или в Долине. В этой деревне росли только пальмы и никаких других деревьев. Одна такая была во всей Южной Калифорнии, никаких деревьев или кустарников, кроме пальм. – Она остановилась: – Извини, к растениям свернула. Сейчас, секунду, и вернемся к животным.
– Ничего страшного, – ответила я.
– Эта женщина думала привезти в деревню какие-то другие виды деревьев, в частности, как вот эти называются? Да, сосны. Но никто из жителей деревни на это не был согласен. И не понимал, зачем ей тащить сюда какие-то еще, когда пальмы так красивы. На самом деле бывало, что тот или иной вид начинал тут расти, и люди его выпалывали. Женщина напоминала людям, что есть и иные виды деревьев, в том числе вечнозеленых, которые для Лос-Анджелеса родные, а вот пальмы сюда были завезены. Но им это было без разницы.
Слышно было, как она сглатывает слюну.
– А еще эта женщина сама не могла понять, зачем ей так нужны другие виды деревьев. Единственное, что она могла сказать, – так это то, что когда она смотрит на пальму, у нее такое чувство, будто пальма над ней смеется. А вот когда глядит на сосну, та вроде бы на ее стороне. Ой…
– Что такое?
– Кажется, получается про растения. Прости. В общем, однажды вечером женщина пошла навестить свою тетушку. Эта тетушка – единственная, кто не затыкала ей рот, когда она говорила, что хочет съездить в другой город, привезти сосновый саженец и посадить его в деревне, – что, между прочим, было запрещено местными законами. Тетя не понимала ее увлечения хвойными, но понимала, каково это – что-нибудь хотеть, потому что, когда она была моложе, хотела выйти замуж за одного человека, а родители ее заставили выйти за другого. Так что тетя ей пыталась сочувствовать. И в то же время не хотела, чтобы эта женщина попала в тюрьму за привоз дерева иной породы.
– В тюрьму?
– Это было серьезное дело.
– Ладно, рассказывай дальше.
– Тетю, кстати, звали Пуа.
– Пуа?
– Да, Пуа Файнштейн.
– А женщину, которая любила сосны? – спросила я со смехом.
– Не знаю, – ответила Мириам. – Эстер подойдет?
– Окей. И еще вопрос: почему Эстер не уехала? Куда-нибудь, где дозволены сосны, и ей было бы спокойнее жить?
– Не хотела уезжать. Для женщины переехать тяжело – отделиться от семьи, всякое такое.
– Да, понимаю. Но я в смысле, насколько сильно нужны были ей сосны? Может, чем рисковать попасть в тюрьму, можно было просто куда-то переехать, в другой город и там быть среди них?
– Ну, понимаешь, может, она бы не могла быть счастлива в другом городе?
– Понимаю.
– В общем, тетя Пуа решила, что ей придется найти способ тормознуть Эстер с ее планом. И она сказала Эстер, чтобы та ждала знака и только потом выкапывала дерево и привозила его сюда. Тетя Пуа наказала ей каждую ночь, ложась спать, ждать, не придет ли к ней во сне бык. Ну вот, видишь, до животных добрались!
– Окей.
– Тетя Пуа велела Эстер, что если увидит во сне быка и бык отнесется к ней ласково и по-доброму, то, наверное, можно будет безопасно украсть саженец и привезти его в деревню. Но если бык во сне будет жестоким и злым или попытается как-то на нее напасть, то это будет плохое предзнаменование. Если так, то ей никаких не следует предпринимать попыток привозить в деревню сосенку, иначе почти наверняка ее жестоко накажут.
– Вот черт!
– Тетя Пуа считала, что поступила очень разумно. В конце концов, все знают, что быки никогда не бывают добродушными и всегда нападают. Вот она и решила, что сон никогда такой не придет. Каковы вообще шансы, что Эстер приснится бык?
– Пожалуй, очень хилые.
– Ага. Не больше процентов пятнадцати.
– Больше даже похоже на десять.
– Верно. И знаешь что? Тетя Пуа рассчитала правильно. Эстер не только не снился ласковый бык, ей вообще никакие быки не снились. Каждую ночь она ждала, что во сне придет бык, а он не приходил. И вот в этом ожидании интерес Эстер переместился с сосен на быков – и она освободилась! Ее перестала преследовать необходимость завести себе сосну. Ладно, так что ты думаешь?
– В смысле?
– Об этой истории.
– Погоди, так это все?
– Да.
– Так и кончается? Эстер так и не получит свое дерево?
– Это так.
– Так что же это за рассказ такой? В смысле, насколько была у Эстер сильна страсть к соснам, если она в конце концов о них забыла?
– Вполне сильна, – говорит Мириам. – В смысле, она их действительно любила.
– Значит, не настолько сильно любила.
– Настолько. Но, понимаешь, не хотела ломать себе жизнь ради хвои.
– Угу, – сказала я. – Ну, окей.
– Ты, кажется, расстроилась.
– Да нет. Просто я, ну, не знаю, как-то ждала, что в конце в городе посадят сосну, и всем это понравится, и весь город ее будет любить. Или хотя бы тетя Пуа увидит, как это красиво.
– Никогда город ее не полюбит. И тетя Пуа тоже.
– Ну, вот. Значит, Эстер надо было уехать и не возвращаться.
– Я же тебе говорила, она бы ни за что этого не сделала.
– Ну вот и получается печальная сказка.
– Не такая печальная, как если бы ее посадили в тюрьму. Или если бы она никогда больше не увидела своих родных.
– Да, наверное, не такая.
– Вполне хороший конец. У Эстер есть ее родные, и она не попала под суд. Да! И поскольку она больше не влюблена в сосны, так она вроде бы и не страдает. Это осталось позади, теперь у нее быки. Может стать быкологом, если хочет. Против быков в деревне никто не возражает.
– Ну и отлично, – сказала я.
И была зла. Меня раздосадовало: неужто Мириам не могла рассказать сказку с хорошим концом? Или сама сказка меня из колеи выбила?
– Ладно, я пошла наверх, – сказала она.
– Окей.
– Доброй тебе ночи.
– И тебе, – буркнула я.
Когда она поднялась наверх, я перевернулась на бок и сунула руку в штаны. Еще была мокрая. Там застряла какая-то злость, может быть, желание, и деваться ему было некуда. Я стала быстро тереть клитор и вход вульвы, не представляя себе никаких образов, только злость и телесное ощущение внизу. А потом я стала представлять себе Мириам, не спереди, а сзади, совсем голую, на постели, с мокрыми волосами. Нет, я не стану позволять себе о ней фантазировать. И я представила себе другую женщину, совсем незнакомую, у которой тело такое, как у Мириам, но волосы очень темные. Да, я сейчас сотворю женщину прямо в подвале дома Швебелей. Эстер! Я буду трахать Эстер.
И я перевернулась на живот, зажав между ног одну подушку. Я для этой гадской подушки была рабби Иехуда-Лива бен Бецалель. Я была Адамом, а подушка моим ребром, в общем, все равно. Из подушки я творила женщину-сновидение.
Я представила себе, какова на вид ее задница, большая, круглая, как две горбатые луны. Я представляла, как трусь промежностью об эти ягодицы, как скачу на них и еду верхом. Представила себе, как кусаю эту жирную спину и засасываю жировые складки, пока трахаю ягодицы. Я заметила, что Эстер моих фантазий не говорит ни слова (вполне подходило, раз она так пассивна была насчет сосны). Хотела я, чтобы Эстер заговорила? Нет, мне это нравилось – ее молчание, ее пассивность; она давала мне двигаться как хочу и так же поступать с ее телом. Никак не реагировала, я могла делать все, что хочу. Наверное, потому, что я не видела ее лица и голоса ее не слышала. Ну и еще – что тетя Пуа умерла.
