Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Глава двадцать восьмая
Мать перестала звонить. Она больше не заставляла звонить мне других родственников, не посылала погодные предупреждения, не рассказывала истории моего воспитания. Я теперь ежедневно получала лишь одинокую эсэмэску. Очень короткую: привет.
В пятницу: Привет.
В субботу: Привет.
Воскресенье: Привет.
Понедельник: Я тебе послала два купона Bed Bath&Beyond. 20 % от ОБЩЕЙ СТОИМОСТИ и 20 % от одного предмета!! Ради здоровья и процветания!!!
Вторник: Пожалуйста, не забудь реализовать купоны fpr big item. Пылесос, может быть?? Мылесос есть у тебя??
Среда: Привет.
Вот это самое Привет искушало. Отчаянно хотелось ответить: Привет. Ну что плохого, если я в ответ спрошу: Как ты? или даже: Я по тебе соскучилась? Это же так просто, и ничего не значит. Написала привет – значит, у меня с матерью отношения простые, будто это не люк в эмоциональную западню, не сигнал бомбардировки, не пауэрпойнтовская презентация вины – а просто мы с матерью подруги, подруги близкие, будто я из тех дочерей, что могут сказать: Да, мы с мамой лучшие подруги. Такие женщины выводят из себя.
И матери, которые с дочечек пылинки сдувают, тоже меня достают. Не могу я участвовать в их попытках получить мою подпись на свидетельстве о мимимишности деточки. Я видела, как мать ведет по улице своего ребеночка, а тот о чем-то таком болтает, смешно ковыляя, мамочка ему улыбается, потом на меня смотрит, ожидая, что я тоже прелестной крошкой восхищусь. А у меня улыбнуться в ответ не получается.
На следующий день после кино, когда я шла с Аной пить чай, мне хотелось плакать.
«Прости меня, – хотелось мне сказать, когда она мне протянула мою горячую чашку „Харни-н-санс“ и мы соприкоснулись пальцами. – Прости меня».
А еще – «помоги мне».
И я не могла этого не хотеть: одобрения, вот этого чувства прошлых перерывов на чай, когда у меня в животе урчало и я горда была этим урчанием, когда я точно знала, что во мне и сколько. Сейчас мне казалось, что в этой рассчитанной пустоте была полная защищенность, хотя даже тогда я знала, что полной безопасности нет. Эта пустота желудка отодвигала иной вид пустоты, наполненный ужасом и тайной. Сейчас на меня навалилось неизвестное.
– Что ты думаешь? – спросила она.
– О чем? – усмехнулась я в ответ.
Я надеялась, что мы насчет оценки новой стрижки Эндрю. Копна волос инди-рокера за ночь пустила побеги.
– О чае, – пояснила она. – Это «Дарджиллинг», а обычно я пью «Эрл грей».
Я отметила про себя, что она сказала «я», а не «мы».
Подув на чашку, я сделала глоток и почувствовала, как теплая жидкость растапливает никотиновую жвачку у меня между зубом и щекой.
– Класс.
Видимо, сеанс злословия запускать мне.
– Ну так вот. Я тщательно прочла письмо Офера насчет интернализованной мизогинии и безопасных мест, после чего пришла к выводу, что безопасных мест не бывает. От него безопасных.
– А я не читала. Увидела в первой строке «важно!» и удалила сразу же.
– Как ты думаешь, это твоя интернализованная мизогиния удалила письмо?
– Что-то интернализованное точно.
– Он становится заправским активистом поддержки права на аборт, – заключила я.
– Хммм.
Я ее теряю? Я уже ей не нравлюсь? Никогда не умела понять, как ко мне относятся другие. В основном ощущение такое, будто я еду на автомобиле с залитым ветровым стеклом и чужое восприятие не считываю. Снаружи всяческие жесты и хмыканье, а я гоняю и гоняю дворники, но как ни вытирай, а стекло не очищается.
И все-таки мне ясно, что появилось во мне что-то такое, от чего Ана отстраняется. Я отодвинута подальше, уже не гожусь для ее исключений из других. Наше «мы» съеживается, уступая место «им». Она чувствует, что я становлюсь… кем? Какой?
Но во мне растет и ширится великое всехнахпосылание. Я не знаю, что это за чувство – капитуляция, освобождение или полная иллюзия, которая мне в конце концов боком выйдет. Мириам передала мне это чувство, как вливание – или как болезнь. И это здорово.
И в то же время это меня пугает.
Я стала гуглить: «Как остановить голема».
Согласно некоторым еврейским легендам, сделанный из глины или земли голем оживает, когда его создатель обойдет его вокруг, произнеся некую комбинацию букв алфавита и тайное имя бога. Чтобы голема остановить, создатель должен обойти его по кругу в другую сторону и все те же слова прочесть задом наперед.
– Маирим Маирим Маирим Маирим, – шепчу я. – Лечйэр Лечйэр Лечйэр Лечйэр. Ана Ана Ана Ана. Тьам Тьам Тьам Тьам.
Но чувство потерянности не ослабевает. Глава двадцать девятая
– Абсолютно согласна погибнуть в оползне, – сказала я в микрофон. – Типа если убивает немедленно, то я вот она.
Был вечер четверга, и почти-я бодро выступала, добавив щепотку мрачного юморка в мой монолог «Жители Восточного побережья интересуются нашей погодой больше нас».
– Готова ли я эмоционально лечь под оползень? Нет. Но если он наползет на меня для быстрячка, то я не против.
Смеялись вполне прилично. Потом из публики донеслось «вуу!» Голос знакомый. Я вгляделась против света, высматривая кричавшего. Это был Джейс Эванс.
– Ага, спасибо! – сказала я, показав на него. – Я тут всю неделю буду.
Когда я сошла со сцены, он протолкался ко мне.
– Привет!
– Привет. А ты не должен сейчас быть в антиутопическом будущем, пасти стада зомби?
– Я вне камеры тоже существую.
– Я просто не ожидала тебя здесь увидеть, вот и все.
– Среди комиков мой друг Пол из Акрона.
– А, да. Тот, кто весь юмор построил на истории, как он пролюбил семейное наследство. Он считает, что я гоню товар для пешеходов.
– У тебя было реально смешно. Уж точно смешнее, чем у Пола.
– Спасибо.
Он перебирал бусины своих фальшивых четок.
– Фред Сигал? – спросила я.
– Ты про что?
– Про то, где ты это раздобыл.
– А, это. Бабушка дала мне на счастье. Она суперкатоличка. Я их никогда не снимаю.
Прямо сыплются на меня религиозные.
– Кроме тех случаев, когда моя зараза-стилистка требует, – добавил он.
– И это твоя стилистка выбирала? – Я показала на браслеты.
– Ну, нет, – гордо ответил он. – Это я и только я.
Я увидела столик, за которым сидели четыре девицы и на него глазели. Видимо, не местные, потому что даже не пытались скрыть любопытство.
Я спросила себя, тянет ли меня к нему. Нашлепка волос, к сожалению, так же сидела нашлеписто, но под ней находилась пара очень серьезных карих глаз, круглых, как на озабоченном смайлике, и обрамленных очень длинными и темными ресницами. Голос у него был тихий, слегка воркующий, и мне хотелось придвинуться ближе. Про себя отметила, что была непропорционально рада, когда он сказал, что я выступала смешно. У меня и правда что-то в груди затрепетало. Но это было не то чувство, которое появлялось при взгляде на Мириам, не тот полный желания транс, в который я впадала в ресторане от ее присутствия. Но я все равно хотела, чтобы он хотел меня. Если бы он не находил меня привлекательной, это аннулировало бы тот факт, что он смеялся на моем выступлении. Жаль, что мне этого последнего недостаточно.
– Слушай, я с голоду помираю, – сказал он. – Ты есть хочешь?
Конечно, я хотела есть. Но с этим я вскоре разберусь. Приеду домой, где меня ждут отведенные на вечер диетическое мороженое 150 калорий и 80 калорий гранолы.
– Вообще-то нет.
– Тут отличные хот-доги есть.
– Хот-доги?
– Ага. По-настоящему классные хот-доги с чили и прочим.
Я посмотрела на него – худые скулы, так небрежно воспевающие хот-доги с чили. Ему не интересно мнение собственного тела, этому от природы тощему и красивому актеру. У него броня, защищающая его от любых последствий собственного голода. У Мириам это по-другому. Последствия своего аппетита она всегда носит с собой.
– Правда хорошие? – спрашиваю я.
Глава тридцатая
– Ты себе не представляешь, как приятно куда-нибудь пойти с женщиной, которая ест, – сказал Джейс, когда мы уговорили вторую порцию хот-догов.
Я заказывала себе то же, что и он: одну с чили и сыром, другую с кетчупом, горчицей, релишем и луком. Кассирша оказалась фанаткой «Дышащих» и наши хот-доги отнесла на счет заведения. Она же и лук предложила. Тот факт, что Джейс с ней в этом согласился, убедил меня, что я ему нравлюсь только как друг. Потому что ему все равно было, чем будет пахнуть его дыхание.
– А твои знакомые женщины не едят? – удивилась я, разыгрывая полную идиотку.
– Актрисы из «Дышащих» – нет. Я думаю, они живут на лимонаде с углем.
До чего же этот мудило наивен! Он и правда думает, что среднестатистическая тетка может быть достаточно худой для телевидения и при этом есть? Когда актриса из InStyle или Marie Claire или People говорит: «Я каждый день ем жареную картошку», мы все знаем, что она врет как дышит. Интересно, что бы подумал Джейс про Мириам, если бы увидел?
– Ну, так у них работа – играть мертвых.
– Неживых, – поправил он меня.
– А что это конкретно значит?
– Ты этот сериал не смотришь?
– Смотрю, – соврала я. – Но хотелось услышать, как ты это понимаешь.
– Во как. Ладно. Но моя оценка несколько нетрадиционна.
– Тем лучше.
– Ладно. Значит, традиционно зомби – нехороший персонаж. Он вылез из могилы, он пуст, он хочет сожрать твои мозги…
– Как Франкенштейн.
– Нет, совсем не так, – возразил он очень серьезно. – Франкенштейн – не зомби. Он – монстр.
– Ага.
– А в «Дышащих» есть главная особенность, и она в том, что эти зомби, типа, в меньшей степени мертвы, чем три главных персонажа. Вроде того, что зомби – это отражение пустоты нашей культуры. И они заставляют нас от этой пустоты очнуться. Мозги нам выесть они хотят по-прежнему, но при этом они преподносят нам некий дар, потому что этой угрозой смерти делают нас куда более живыми, чем мы бывали до того. И вот эту эмоциональную реальность я и хочу передать через Лиама.
Я смотрела, как он с удовольствием доедает хот-дог, и челюсть его ходит вверх-вниз, как насос. Он, кладя в рот очередной кусок, щурился, и я подумала, не разученное ли это движение – как на уроках мастерства преподают. А сосиску, значит, использует как реквизит? Мне вдруг очень захотелось выбить ее у него из рук. Глава тридцать первая
Когда я утром проснулась, в кровати со мной лежала пицца из микроволновки, недоеденная наполовину. В животе слегка жгло, просилась кислая отрыжка. Из коробки на ночном столике я достала горсть замороженных хлопьев и забросила в рот.
Накануне, возвращаясь после хот-догов с Джейсом, я заехала в «Севен-илевен» и накупила всякой дряни. Собиралась дать себе время лишь до полуночи, чтобы все это съесть – не хотела, чтобы это переползло на следующий день. Но в 0:02 я все еще жевала, так что решила дать себе еще полных 24 часа безлимитного потребления. Может, если я буду есть сутки подряд, это меня избавит от импульса переедать.
Оставалось 18 часов 34 минуты. И все, что я хотела бы на завтрак, – мое. Еще я решила, что по дороге на работу заеду и куплю дюжину пончиков, оставив их у себя в машине. В течение дня буду незаметно бегать в гараж и постепенно съем всю дюжину. И еще коробку таких на весь офис, это всем понравится.
В «Данкинз донатс» я взяла себе в коробку два с бостонским кремом, два в шоколадной глазури, два с шоколадным кремом, один круллер, один с черникой, два в шоколадной обсыпке, один пустой и один с корицей. А для офиса просто попросила набрать ассорти, что обычно в офисе люди едят.
У окошка выдачи я успела только, давясь, заглотать из своих два с половиной пончика: черничный, круллер и крем из бостонского, который раздавила рукой и облизала ее, пока в пробках стояла. Остальное все засунула под сиденье.
Пончикам все обрадовались. Как и любая офисная еда, пошли они быстро. Остался только с розовой глазурью и кофейный. Примерно в 11:30 я пошла в кухню прихватить розовый, и когда вошла Ана, было у меня такое чувство, будто меня за мастурбацией поймали.
– Секретарша из приемной ушла только что, – сказала она. – У нее ребенок съел большой сникерс. Аллергия на арахис. Я сегодня целый день отвечаю на звонки.
Слава богу, что ее интересует смертоносный сникерс, а не мой пончик.
– Хотя бы не сверхбольшой, – говорю я. – Она бы тогда на неделю вышла из строя.
– Что-то очень модными стали все эти аллергии, – замечает она. – До 9/11 не помню, чтобы арахис кому-нибудь был во вред.
– А ко мне вчера на шоу Джейс Эванс приходил.
Я не знаю, зачем сказала, не собиралась. Но раз уж сказала, то хочется, чтобы на нее произвело впечатление.
– Смотреть твое выступление?
– Нет, просто там оказался. Но сказал, что мой номер ему понравился.
– Правда?
– Ага. А потом пригласил меня на ужин. Но я не пошла.
– Молодец, – отвечает Ана, споласкивая руки под краном. – Ты будешь единственной женщиной по эту сторону от дороги 405, с которой он не спит.
Я так понимаю, это было задумано как комплимент. Она имела в виду, что я сильная, резкая, меня так просто не обдурить. Но в чем-то это звучало не как похвала. Напоминание, что ничего во мне нет особенного. Она говорит, что он со всеми заигрывает, и я не должна считать себя таким уж призом из-за того, что он обратил на меня внимания.
Я как-то ждала от нее большего признания. Хотелось услышать: «Конечно, он на тебя запал. Куда ж он денется, красивая моя доченька. Стройная и красивая дочь моя. Моя забавная, худощавая, красивая умная и талантливая дочь».
– Я не думаю, что он попытался бы как-то в мою сторону, – сказала я. – Он же знает, что если я буду мутить с клиентом, то огребу.
Сейчас я уже пыталась изменить интонацию эпизода, от хвастливой до скептической, будто говоря: «Я всю дорогу знала, что меня он не хочет».
– Не понимаю, с чего вообще так с ним носятся, – продолжала я. – Он даже не настолько красив.
– Ну нет, красив он вполне, – возразила Ана, закрывая кран. – По крайней мере, пока не заговорит.
Глава тридцать вторая
В перерыв на ланч я пошла в «Йо!Гуд» посмотреть, не работает ли сегодня Мириам. Конечно, никакого йогурта я бы сейчас съесть не могла, да и вообще никакой еды. А значит, поняла я, иду я только ее увидеть.
– Привет! – сказала она. – Я уже гадала, увижу ли я тебя снова.
– Привет! – ответила я и улыбнулась до ушей.
– Сделать тебе что-нибудь особенное?
– Нет. Я просто пришла повидаться.
– А!
Мариам улыбнулась в ответ и стала похлопывать по прилавку пластиковой ложкой.
То ли это было нервное движение, то ли она выстукивала какой-то победительный ритм: «Та-та-та-та! Я рада, что ты пришла увидеть меня, Рэйчел! И я вот этим стаккато о том сигнализирую!»
А что это значит – «рада»? Такой есть широкий спектр разных «рада», от платонического интереса и до любовной истерики. Я когда-нибудь прочту истинный тембр ее радости, пойму источник, из которого она исходит? То ли это «Ты отличная девчонка, Рэйчел», то ли, дай бог, «Как же я тебя хочу!» Кажется, сдохну, если в ближайшее время это не выясню. Про себя я знала, что хочу быть рядом с ней – очень хочу. Что хочу попробовать на вкус все ее родинки: и карамельную на щеке, и шоколадную каплю на адамовом яблоке, и две капельки молочного шоколада слева.
– А что это за мелодия?
– Какая?
– Ну вот, ложечкой стучишь.
– А!
Она и не замечала, что стучит. Сейчас она положила ложечку на прилавок, потом передумала и бросила в мусор. В магазине никого, только мы вдвоем.
– Я б покурила, – сказала она. – Пойдем подымим?
Я кивнула.
Мириам прикурила, прищуриваясь от солнца. Я ей протянула свои темные очки, она взяла. «Рэй-бенс», стиля «Блю бразерс», и на ней они выглядят смешно. Будто она из свадебного оркестра.
Протянув мне зажженную сигарету, Мириам прикурила для себя и глубоко затянулась, а когда выдохнула, казалось, будто она мертвые петли дымом вычерчивает. Они красивы, на самом-то деле – цепочка идеальных кругов в лучах солнца.
– Кольца выдуваешь? – спросила я.
– Что?
– Дымовые кольца.
Подняв руку, я ткнула пальцем в середину одного кольца, но стоило мне прикоснуться, и кольцо расползлось ленивым облаком. Мириам засмеялась из-за очков. Они были слишком для нее угловатые, и я стала думать, какие бы смотрелись лучше. Вот круглые, скажем, с зеркальными стеклами. Они были бы ей к лицу и придавали богемный вид: Мириам как Мама Гасс, или Мириам как богиня каньона. А могла бы и ностальгию ранних шестидесятых – Голливудский улей: Мириам с оправой «кошачий глаз» – белой, или в клеточку, или вишнево-красной. И я решила, что обязательно ей куплю пару и принесу в подарок. Пусть тогда курит на солнце, когда хочет, и стильно будет.
Мне ей всякого рода подарков хотелось накупить. Я притворялась, будто моя щедрость растет из благодарности, из нежности, но на самом деле в моем желании дарить была мотивация и поглубже. Мне хотелось ее «усовершенствовать» как проект, сделать ее моднее. Тут моей доброй воли было столько же, сколько и страха.
Жители ЛА всегда рекомендуют не столько для реципиента, сколько для себя самих. Они навязчиво советуют фильмы, сериалы с «Нетфликса», будто их ассоциация с каким-то СМИ пропитала их сексапилом, интеллектом и неодолимыми капризами. Когда я чувствую, что на меня давят рекомендацией, я просто вру, что уже видела: только так мне удается избежать пересказа сюжета. Неужели всем нравится все? Ведь столько есть плохого искусства. Я предпочитаю работу уже умерших. По крайней мере, их в «Твиттере» нет.
Но в своем желании курировать Мириам я стала таким же навязчивым рекомендателем. Мне хотелось показать миру, как она красива, представить другой тип красоты и вот самим этим действием частично завладеть ею. Я чувствовала, что если мир примет Мириам, я что-то в себе залечу, что-то исправлю в жизни юной Рэйчел. Но я не верила, что миру хватит ума постичь ее красоту, и потому подслащала блюдо небольшими эстетическими улучшениями.
– Я знаю, что ты шаббат никак не отмечаешь, – сказала она. – Приезжай сегодня к нам на ужин. Настоятельно прошу, тебе понравится.
Она хочет меня представить своим родным? Это казалось очень интимным и несколько слишком быстро. Или это в ней избыток платонической дружбы, добрая и великодушная натура и без всякой влюбленности? Она совершает мицву: протягивает руку помощи сестре-еврейке, у которой тут нет родных. Внутрисемитское сочувствие, декорум диаспоры. Правильный поступок, иначе говоря.
– Не могу, – ответила я.
– Почему вдруг?
– А, ладно, – сказала я. – Могу.
– Изумительно!
Она невыносимо мила, когда докуривает сигарету, затаптывает окурок и хлопком сцепляет ладони, будто говоря: «Вот так!» И в момент хлопка левая рука бросает тень на ладонь правой, и тень эта овальная. Выглядит как глаз.
И на миг мне действительно подумалось: а не глаз ли это у нее на правой ладони? Глаз мне подмигнул, я захлопала глазами в ответ – и видение пропало. Глава тридцать третья
Я понятия не имела, что нужно надевать на шаббат. Не хотелось, чтобы родные Мириам подумали, будто я отношусь к ним без почтения, поэтому я ушла с работы раньше, заскочила в «Сакс оф фифс» и купила там длинное черное хлопчатобумажное платье, застегивающееся у запястий и доходящее до лодыжек. В смысле культуры я всегда ощущала себя еврейкой, хотя и не религиозна. Но сейчас при моем незнании обычаев ортодоксов я чувствовала себя голимым англосаксом. В чем-то мне это ощущение нравилось: подтянутая, владеющая собой.
Заехала в «Шварц бейкери» и купила коричное кольцо, потом припарковалась и остаток пути до дома Мириам на Формозе прошла пешком. Не надо им знать, что я в шаббат вела машину: я знаю, что это считается работой. Хотя солнце еще не зашло. Что-то есть приятное в том, когда тебя вынуждают все сделать до заката, по уважительной причине выйти из жизненной суеты. Вроде как высшая власть дает тебе записку для учителя.
Это был типичный большой двухэтажный лос-анджелесский дом на маленьком участке, сляпанный из разных материалов. Судя по виду, его построили перед сороковыми, сделали реновацию в шестидесятых и с восьмидесятых забросили. Из штукатурки и кирпича, и сайдинга, и камня, с отделкой кованого железа – что-то покрашено черным, что-то белым. Рядом с входной дверью висела, естественно, мезуза, а на двери – вырезанное изображение совы, говорящей слово «швебель». Вот, значит, как ее фамилия. Мириам Швебель.
Доносился запах жареного, какого-то мяса, и я тут же подумала: Прочь отсюда, беги! Ощущение интимности, запах чужой семейной жизни, были ужасающими.
Видимо, Мириам меня ждала. Я не успела постучать, как она открыла дверь и затащила меня внутрь. Я оказалась почетной гостьей. Большую часть своих родственников Мириам выстроила при входе. Эйтану было пятнадцать, Ною – девять, но пейсы были у обоих. У отца тоже, но неожиданно для меня было, что у него нет бороды. Я протянула ему руку для пожатия, но он не шевельнулся. Я вспомнила, что он не имеет права до меня дотрагиваться. У Мириам была сестра Аяла, на три года ее младше, она, как мне было сказано, наверху. Еще за юбку Мириам цеплялась совсем маленькая малышка.
– Какая милая! – сказала я про нее.
– Это мальчик! – шепнула Мириам. – Его зовут Эзра.
– Ой! – смутилась я. – Простите.
– Да нет, все нормально, – сказала мать Мириам, улыбаясь. – Мы их не стрижем до трех лет.
Мне понравилось, что миссис Швебель меня не осуждает и тем показывает, что ошибка вполне простительная. Она была очень похожа на Мириам. Они примерно одинаково круглые: большой живот, крупная задница, пухлость под подбородком. Мать совершенно не накрашена, но куда более стильная, чем я себе представляла. На ней симпатичное длинное черное платье и красные туфли, судя по виду, вполне могут быть от «Гуччи». Парик красный, как волосы Риты Хейворд, до плеч, с боковым пробором.
– Мы здесь живем с моих двух лет, – объяснила Мириам, показывая мне дом – большой, но несколько запущенный.
– А, – отреагировала я. – А где ты родилась?
– В Монси, – сказала она, вводя меня в гостиную. – В штате Нью-Йорк. Мы сюда переехали, чтобы отец тут занялся недвижимостью вместе с дядей Леви.
Гостиная была обставлена в стиле сериала шестидесятых «Флинстоуны» – мебель и покрытие пола цвета авокадо, камин из имитации камня – такой же имитацией отделаны наружные стены моего многоквартирного дома. Но эта комната была набита набравшимся будто за сто лет хламом – три шофара, две меноры, напольные часы, ходики с кукушкой, сломанная аркадная игра «Пэкмэн», коллекция статуэток раввинов, – а моя квартира недавно отремонтирована, покрашена белым и существует в безвременном вакууме великого Ничто. У меня только белая икеевская кровать, белый икеевский ночной столик, черная икеевская софа – и все. Я думала было купить дорожку, но не могла себя заставить. Такое чувство, что завести себе дорожку – значит, признать, что я существую на этой планете в большей степени, чем мне на самом деле этого хочется.
– А когда твоя семья занялась йогуртом?
– Позже. Мне было двенадцать, когда они этим занялись.
– Угу.
– Это на самом деле мамина была идея, – говорит она, ведя меня в столовую, которая была старше и имела более старинный вид, чем гостиная. – Если бы мы остались в Монси, она бы вряд ли вообще ее высказала. Там женщины не работают на самом-то деле, и уж им точно не полагается иметь идеи в том, что касается бизнеса. А мои родители оба из ультра-ультра-ортодоксальных семей. Вот дядя Леви – тот вообще еле соблюдает. Он младший брат моего отца. Бросил йешиву, чтобы сюда переехать и жениться на израильтянке. У них всего двое детей – они реформисты или что-то вроде того.
– Кто там реформист? – спросила молодая женщина, входя в столовую. Она красива, у нее темные волосы, скользкие и блестящие, и глаза почти черные. Лодыжки над шлепанцами тонкие, и лицо как у лани.
– Дядя Леви, – ответила Мириам.
– Они консервадоксы.
– А, да, – согласилась Мириам. – Консервадоксы, точно. Рэйчел, это моя сестра Аяла.
– Привет! – сказала я.
Аяла приподняла руку, вроде как в приветствии, но не сказала ни слова. Мне она сразу не понравилась, и я обрадовалась, когда она вышла из комнаты так же быстро, как вошла. Ее красота – напоминание о внешнем мире, о том типе, который я считала когда-то самым ценным. Лучше бы ее тут вообще не было.
Кухня оказалась отделана деревянными панелями в стиле шестидесятых – линолеум на полу, желтые кухонные столы, а стены все сплошь уставлены и увешаны дубовыми шкафчиками.
– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросила я у миссис Швебель.
– Ништ, – ответила она. – Все уже сделано.
Ной и Эзра сидели за маленьким кухонным столиком с коробкой медовых булочек «литтл дебби».
– Если хотите их открывать, то открывайте сейчас, – сказала им миссис Швебель. – Чтобы после заката никто обертками не шелестел!
И обернулась ко мне:
– Развернуть обертку – это считается работой. Значит, когда наступает вечер – все. Открывать уже нельзя, останешься без булочек.
Миссис Швебель отвернулась к плите, а Ной и Эзра стали вытаскивать булочки и снимать с них обертки.
– Сколько вы там открываете? – спросила она притворно-сердито, все так же не оборачиваясь. – Будете так копаться, нам шабес-гой понадобится.
– Мама, мы их все съедим! – ответил Эзра.
От слова «мама» меня пронизывает укол тоски, одиночества. Нет, я не к своей матери хочу, которая уж точно не «мама». Мне другая мама нужна, вымышленная. Вот интересно, какая должна быть мама, о которой я мечтаю? Как миссис Швебель? Как Ана? Если бы можно было создать маму, которую я хочу, то даже непонятно, какая она была бы. Мое желание, чтобы была мама – это реакция на то, что ее никогда не было. Мне даже непонятно, как думать о маме как о некоторой сущности. В своих фантазиях я собирала кусочки – фрагменты от женщин, с которыми сводила меня жизнь. И никогда не строила маму с нуля.
– Мы им поможем, – сказала Мириам, взяв одну булочку и откусив от нее.
– Так, – заметила миссис Швебель. – Я так понимаю, ты не начнешь свою диету в этот шаббат.
Голос у миссис Швебель шутливый, не суровый, не обвинительный. Но у меня от ее слов что-то оборвалось внутри, сердце забилось от желания оградить Мириам от слова «диета» или это слово от Мириам, чтобы оно ее не запачкало.
– Как раз начну, – возразила Мириам, небрежно отхватывая еще кусок булки. – Пирожная диета. Очень модно сейчас, очень популярно.
– Правда пирожная диета? – спросила миссис Швебель.
– Угу. – Мириам вдумчиво жевала. – Медовые булочки, рулеты, брауни, капкейки, фруктовые пироги. Но не жевательные конфетки.
– А почему не они? – заинтересовалась я.
– Некошерные потому что.
– Ты хотя бы для Рэйчел немного оставь, – сказала миссис Швебель. – Она такая милая и стройная.
Мириам протянула мне половину булочки, и я ее взяла, хотя и чувствовала себя предателем. Мы между собой никогда не говорили о весе. И мне не понравилось, что ее сравнивают со мной и вообще с кем-либо.
Но миссис Швебель подошла к дочери и поцеловала ее в щеку:
– У меня все дети красивые.
– Открой рот, – попросила Мириам и поднесла ей к губам последний кусок булочки.
– Мммм, – сказала миссис Швебель. – Отличная эта пирожная диета.
Мистер Швебель уже сидел за столом. Он был в ермолке, из кармана у него висели цицит. Мистер Швебель мне улыбнулся, слегка кивнул, но не сказал ни слова, только смотрел слегка улыбающимися глазами, как все рассаживались вокруг стола. Видимо, он во всем полагался на миссис Швебель. Когда все расселись, он открыл молитвенник, но миссис Швебель послала его в кухню – принести недостающие соль и перец. Когда он вернулся, она его послала за другой парой свечей – эта ее почему-то не устраивала.
– Быстрей, – напомнила она. – Закат через семь минут.
Когда наконец миссис Швебель все устраивало, она подала было сигнал, что можно начинать, но остановилась и повернулась к Мириам:
– Ох ты ж! Совсем забыла. Мириам, пока солнце не зашло, быстро с Рэйчел вниз и включите свет в цоколе. – И потом мне: – Он там по таймеру и в одиннадцать вечера погаснет сам. Но надо, чтобы вам хватило света сегодня переодеться в пижамы и устроиться.
– Ой, – смутилась я. – Я же не собиралась ночевать…
– Она не остается? – спросила у Мириам миссис Швебель.
– Конечно, остаешься, – ответила Мириам. – Как это ты собираешься нализаться и потом вести машину?
Ее мать засмеялась, но несогласия с дочерью не проявила.
– Завтра можем спать, пока мальчики в синагогу пойдут, – сказала Мириам, вставая. – А тогда как следует поедим за ланчем, и познакомишься с нашими друзьями – они завтра придут. Отличные два дня проведем. Что за шаббат без субботы?
– Так я даже смену одежды не взяла и ничего вообще, я же не думала… не собиралась ночевать.
– Аяла тебе одолжит что-нибудь, – сказала миссис Швебель и повернулась к младшей дочери: – Дашь Рэйчел что-нибудь переодеться?
Аяла мрачно на нее глянула.
Вообще я терпеть не могу ночевать в чужом доме – не только потому, что у меня меньше контроля над тем, что я ем, но я вообще не люблю чужого присутствия. Предпочитаю спать в полном отделении от людей. Но что это значит для нас с Мириам – надраться вместе, а потом для меня – остаться ночевать? Я чувствую тревогу, но тревогу радостную.
– Все, договорились, – закончила миссис Швебель. – Девочки, быстрее. До заката три минуты.
